Глава 51.«Кажется, он шевельнулся...»

        Утро было мягким, бархатным, с солнечными зайчиками, игравшими на стене.

         Рейх проснулся не от тошноты, а от ощущения тепла и покоя. Он открыл глаза и первое, что увидел, было лицо Союза.

         Тот уже не спал, а лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел на него. Его взгляд был таким… поглощающим.

        Полным такого бездонного, тихого обожания, что у Рейха внутри всё перевернулось от нежности.

        Не говоря ни слова, Рейх потянулся к нему, обвил руками его шею и притянул к себе. Их губы встретились в сонном, тёплом поцелуе.

          Но Рейху этого было мало. Он начал целовать его снова и снова. Короткими, сладкими, влажными поцелуями. В уголок губ. В щёку, где уже пробивалась тёмная щетина. В переносицу. В закрытые веки.

         Потом снова вернулся к губам, целуя их жадно, как будто пытался впитать их форму и вкус.

        — М-м… — промурлыкал он, его собственные губы растянулись в улыбке против его кожи. — Люблю твои губы. Мягкие… И тебя люблю.

         Союз, ошеломлённый этим утренним натиском нежности, только хрипло рассмеялся, но позволил делать с собой всё, что угодно.

          Утренней нежности (очень тихий, очень липкий от поцелуев):

        Рейх (отрываясь на миллиметр, чтобы продышаться, и тут же снова целуя его):

        — Ты меня любишь?

    Союз (между поцелуями):

    — М-м.

      — А насколько сильно? Больше чем этот дом?

       Союз (ещё один поцелуй):

      —  Больше.

   — Больше чем эту комнату?

       Союз (целуя его в подбородок):

      — В сто раз больше.

       —  Ты любишь меня? Сильно?

        Союз (наконец ловит его лицо в свои ладони, чтобы остановить этот сладкий шквал):

   — Да, чёрт возьми. Сильно. До безумия. До боли.

       Рейх замер, его глаза стали огромными, влажными, полными такого счастья, что, казалось, вот-вот выплеснется через край.

       — И я тебя сильно люблю, — выдохнул он. — Люблю, когда ты обнимаешь меня вот так, всем собой, будто хочешь спрятать от всего мира. Люблю, когда ты смотришь на меня… будто я что-то необыкновенное. Хотя я… я просто я. Сломанный, капризный…

     Союз (прерывает его поцелуем, глубоким и влажным):

      — Ты — не «просто». Ты — всё.

      Рейх снова улыбнулся, и слёзы брызнули из его глаз, но он даже не пытался их смахнуть. Его пальцы потянулись к лицу Союза.

        — А я люблю смотреть на твои глаза. Они иногда серые, как сталь, а иногда… как сейчас… тёплые, как дым над костром. И я обожаю твои ямочки на щеках, когда ты улыбаешься. Они такие… неожиданные. На таком суровом лице. Такие милые…

         Он говорил, сыпля признаниями, как ребёнок, нашедший сундук с сокровищами, и каждое слово было жемчужиной.

       Но вдруг его лицо помрачнело. Он отстранился, надул губы.

        — Бляяяять… — протянул он с искренним отчаянием. — Я стал слишком сентиментальныыыыым! Это всё из-за этого ребёнка! Гормоны! Раньше я бы тебе никогда такого не сказал! Ни за что!

       Он заныл, уткнувшись лицом в подушку рядом с плечом Союза, но тут же выглянул одним глазом, чтобы посмотреть на его реакцию.

          Союз не выдержал. Он рассмеялся. Громко, от души, так что кровать затряслась. Он смеялся над этим невероятным контрастом — от потоков нежности к детскому нытью за считанные секунды. Он смеялся, пока из его собственных глаз не выступили слёзы.

       💭💭💭

          Внутренний монолог Союза (в моменте этого смеха):

      «Боже мой. Это же чудо. Абсолютное, живое чудо. Он тут, на моей кровати, целует меня, как сумасшедший, говорит такие слова, от которых тает камень, а потом ноет, что он слишком сентиментальный. Он… он прекрасен. В своей уязвимости, в своей капризности, в этой дикой, гормональной, безумной любви. Я никогда, никогда не думал, что смогу так смеяться. Так… легко. Так счастливо. И всё это — из-за него. Из-за них обоих.»

          🚫💭🚫

        — Дурак, — выдохнул он, наконец перестав смеяться, и вытащил Рейха из подушки. — Мой сентиментальный, плаксивый, прекрасный дурак.

         Он поцеловал его в нос.

       — Говори мне это каждый день. Даже если потом будешь ныть. Я всё выслушаю. И буду помнить каждое слово.

        Рейх посмотрел на него, и его лицо снова просияло, как будто тучи разошлись за секунду.

      — Правда?

        — Клянусь. — Союз притянул его и устроил так, чтобы тот лежал на нём, животом к животу, а его голова покоилась у него на груди. — Теперь лежи. И говори. Про мои глаза, про ямочки… Я слушаю.

          И Рейх заговорил снова. Тихо, бессвязно, перескакивая с одной мысли на другую, снова целуя его грудь сквозь ткань рубашки.

        Он говорил о том, как любит запах его кожи после сна. Как ему нравится звук его голоса, когда он читает вслух. Как он обожает, когда Союз сосредоточенно хмурится над бумагами.

        А Союз лежал, гладил его по спине и слушал. Слушал этот бесконечный, счастливый лепет. И думал, что если это и есть сумасшествие, вызванное беременностью, то он готов сойти с ума вместе с ним.

        Навсегда.

        Потому что в этом безумии было больше жизни, тепла и настоящей, чистой милоты, чем во всём его предыдущем, гигантском и одиноком существовании. Он был счастлив. Просто, безоговорочно, до слёз счастлив.

          И всё благодаря этому «слишком сентиментальному» существу, которое уснуло у него на груди на середине фразы о том, как красиво морщатся его брови.

                🌄☀️🌅🌙

        Шёл уже третий месяц.

       Григорий Иванович приезжал чаще, его визиты стали чем-то вроде семейных советов. Наблюдая за Рейхом, врач отмечал не только физические изменения, но и удивительную трансформацию атмосферы в доме.

       Атмосферы, которую он мысленно называл «беременным миром».

        Самым очевидным был аппетит. Рейх ел за двоих, а то и за троих.

         Но особую, почти маниакальную страсть он питал к сладкому. Пирожные, варенье, сгущёнка, шоколад — его глаза загорались при одном виде. Союз и Григорий, консультируясь, пытались ввести разумные ограничения. Но Рейх оказался гением саботажа.

          На кухне, вечер. Григорий как раз уходит.

         Григорий:

       — …и сладкое — только после основного приёма пищи. И в малых количествах. Сахар может…

      Рейх (сидя за столом, подперев щёку, смотрит на него огромными, невинными глазами, полными немой мольбы):

     — …но Григорий Иванович… а если очень-очень хочется? Прямо сейчас? Аж живот сводит?

      Григорий (колеблется, его профессиональная строгость даёт трещину):

     — Э-э-э… ну, может, одну маленькую конфетку…

       Союз (ворчит с другого конца стола):

      — Он так вчера «одной конфеткой» полбанки сгущёнки умял, пока я телефонный разговор вёл.

       Рейх (не отводя взгляда от Григория, губы начинают дрожать(гормоны , чувствительность и т д)):

      — Я просто… я просто хотел… оно такое сладкое… и малышу, наверное, тоже хочется…Это был низкий удар. Григорий Иванович сдался, вздохнув.

       — Ладно. Один зефир. И всё.

           Но это было только начало. Сладости начали прятать. На верхние полки шкафов, в запертые ящики стола.

           Это превратилось в игру. Союз возвращался из кабинета и заставал Рейха, который, несмотря на свой уже заметный животик, каким-то невероятным образом взобрался на табурет, а с него — на кухонный стол, чтобы дотянуться до банки с вишнёвым вареньем на верхней полке.

         — РЕЙХ! Слезай немедленно! — ревел Союз, бросаясь через комнату.

        — Почти… достал… — упрямо тянулся тот, теряя равновесие.

        Союз хватал его на лету, снимая со стола, и прижимал к себе, сердце колотясь от ужаса.

       — Ты меня в гроб вгонишь! Ради варенья! Ты же убьёшься!

       — Зато вкусно! — оправдывался Рейх, уже цепляясь за его шею и пытаясь достать до его губ сладким, липким от попытки вскрыть банку пальцем. — Поцелуй, там варенье осталось…

       Союз не мог сердиться долго. Он целовал его, этот сладкий, варёный рот, и ворчал, но в ворчании уже не было былой суровости. Была бешеная, дрожащая нежность.

         💭💭💭

       Внутренний монолог Григория Ивановича (во время одного из визитов):

      «Смотрю на них и не верю своим глазам. Тот, кто держал в страхе пол-Европы, теперь карабкается на стол за вареньем. А тот, кто мог сломать его одним движением, дрожит, как осиновый лист, когда тот теряет равновесие, и смотрит на него взглядом, в котором смешаны ярость, ужас и обожание. Они создали свой собственный, крошечный, абсурдный и прекрасный мир. И этот мир… растёт. Буквально. Он улыбается чаще. И Союз… он стал другим. Не только здесь. Я слышал, он даже со своими… с другими детьми стал мягче. Это чудо. Или проклятие. Наверное, и то, и другое.»

       🚫💭🚫

        Союз действительно изменился. Его редкие визиты в другой дом, к своим «официальным» детям, перестали быть формальными отчётами.

          Россия (16), всегда державшаяся с холодной, почти взрослой сдержанностью, однажды заметила, как он, разговаривая с ней, бессознательно гладит по голове Казахстана (10), который пристроился рядом. Украина (14), вечно настороженный, увидел, как он терпеливо, без привычного раздражения, объяснял что-то Беларуси (13). Он не стал «нежным отцом» в одночасье. Но каменная скорлупа вокруг него дала трещины, и сквозь них пробивалось тепло — то самое, которое он оттачивал на Рейхе.(он стал навешять их намного чаще)

            В гостиной после одного из таких визитов. Рейх лежит на диване, закутанный в плед, и с наслаждением уплетает украденный откуда-то кусок козинака.

      Союз (входит, снимает китель, выглядит усталым, но спокойным):

        — Опять жуёшь эту сласть. Где взял?

        Рейх (прячет остаток за спину, делая невинное лицо):

       —Не знаю. Само упало.

        Союз (садится рядом, с лёгким стоном усталости, и автоматически кладёт руку ему на живот):

       — Врал бы лучше. — Но ругаться не стал. Он просто сидел, закрыв глаза, чувствуя под ладонью лёгкое, тёплое округление.

      Рейх (осторожно, после паузы):

     — Как… там? У тебя?

       Союз (не открывая глаз):

       — Нормально. Россия просил разрешения поехать в Ленинград с комсомольской делегацией. Украина с Беларусью опять что-то не поделили. Казахстан вырос из всех прошлогодних пальто. Обычные дела.

        Рейх (тихо):

      — И… как они?

     Союз (открывает один глаз):

      — Какие?

     —  Они… они спрашивали? Про меня? Про… то, где ты живёшь?

       Союз (садится ровнее, смотрит на него):

      — Нет. Они не спрашивают. Думают, у меня есть важная государственная работа. Или что я на охоте. — Он видит, как в глазах Рейха мелькает что-то похожее на вину или грусть. — Не думай об этом. У нас с тобой… другая жизнь. Она здесь. — Он похлопал его по животу. — И здесь.

        Рейх прижимается к нему, отдавая последний кусочек козинака.

       — Держи. Утешайся. Ты же тоже любишь сладкое.

        Союз (берёт, улыбается):

       — Люблю. Но не так, как кто-то. — Он обнимает его, прижимает к себе, чувствуя, как под его ладонью, сквозь ткань, происходит что-то едва уловимое — лёгкое, похожее на движение пузырька газа. Он замирает. — Рейх… ты чувствовал?

       Рейх (широко раскрывает глаза):

       — Что? Нет… а что?

      — Кажется… он шевельнулся. Или мне показалось.

       Они оба затаили дыхание, прислушиваясь к телу, которое стало их общим домом. Шевеления не повторилось.

       Но в этой тишине, в этой совместной надежде и ожидании, было столько тепла и такой невероятной, бытовой милоты, что даже украденный козинак казался частью священного ритуала.

       И Григорий Иванович, который как раз заглянул в этот момент в гостиную, чтобы попрощаться, увидел эту картину: двух бывших врагов, прижавшихся лбами друг к другу, их руки — одну огромную и одну более изящную — лежащие на маленьком, уже не плоском животе. И он, старый врач, отвернулся, чтобы скрыть внезапную влагу в глазах.

         Это было не просто выздоровление. Это было воскрешение.

        И происходило оно не в храме, а здесь, на старом диване, среди крошек козинака и украденного варенья, под аккомпанемент тихих, полных чуда слов:

             «Кажется, он шевельнулся…»

Чили Рейх , который залез на стол и дотянулся до шкафа с печеньками😋🥨 и снова в водалазке Союза

Продолжение следует