Глава 50 . "Проверили"

             Прошёл месяц. Месяц нервного ожидания, прислушивания к каждому шороху в собственном теле.

         И затем симптомы нахлынули, не как отдельные волны, а как полноценный прилив.

         Сначала — тошнота.

        Не просто лёгкое подташнивание по утрам, а жуткие, изнуряющие приступы, которые могли скрутить его в любой момент от запаха жареного лука, от слишком резкого аромата мыла Союза, даже от вида определённого оттенка красного на ковре.

         Рейх проводил полдня, сгорбившись над раковиной или ведром, бледный, с трясущимися руками.

         Потом — слабость.

        Та самая, что валит с ног. Он мог заснуть посреди дня, сидя в кресле, и проспать три часа мёртвым, тяжёлым сном.

          А ночью, наоборот, ворочался без сна, его мучила бессонница и странная, ноющая боль в пояснице.

           Но самым неожиданным для них обоих стали перепады настроения. Рейх, всегда сдержанный, колючий, даже в своей нежности, превратился в капризного, плаксивого ребенка.

           Он мог расплакаться от того, что Союз не так посмотрел, от того, что книга кончилась на самом интересном месте, от того, что на небе не было звёзд.

           Слёзы лились рекой, безо всякой видимой причины, и остановить их было невозможно.

           Союз в первые дни был в растерянности. Он привык иметь дело с болью, со страхом, даже с яростью. Но с этой гормональной, истеричной чувствительностью он был беспомощен.

          В спальне, глубокая ночь:

         Рейх (сидит на кровати, обхватив колени, и рыдает в подушку):

         — Всё плохо… всё бесполезно… и я урод… и ты меня ненавидишь…

         Союз (сидя рядом, осторожно пытаясь прикоснуться):

        — Рейх, солнышко, я тебя не ненавижу. Всё хорошо.

         Рейх (отталкивает его руку, всхлипывая ещё громче):

       — Не трогай! Ты… ты нарочно готовил тот суп! Ты знал, что от него тошнит!

          Союз (вздыхает, потирая переносицу):

       — Я не знал. Ты вчера его хвалил.

        — Вчера был вчера! А сегодня я ненавижу этот суп! И тебя ненавижу! И… и себя ненавижу! — Он снова заливается слезами.

          Союз терпел.

          Он терпел истерики, капризы, нелогичные обвинения. Он просто садился рядом и ждал, когда буря утихнет.

       А потом осторожно обнимал, прижимал к себе, целовал в макушку, в мокрые от слёз щёки, шептал бессмысленные, успокаивающие слова.

      Когда симптомы стали слишком явными, он вызвал Григория Ивановича.

         Врач приехал, осмотрел Рейха, который лежал, бледный и обессиленный, после очередного приступа тошноты, и провёл несколько странных, на взгляд Союза, ритуалов с какими-то старинными инструментами и зажжёнными травами.

       И затем, в гробовой тишине кабинета, констатировал:

          — Беременность. Примерно… месяц. Судя по всему, с того самого дня, когда вы… решили «проверить». Гормоны бушуют. Всё, что вы описываете — тошнота, слабость, эмоциональная нестабильность — это последствия. Тело… сущность перестраивается. Готовится к вынашиванию.

          Слова повисли в воздухе, на этот раз уже не как абстрактная теория, а как медицинский факт. Рейх закрыл глаза.

          Союз схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Это было реально. Безумно, невероятно, но реально.

    После ухода врача (Рейх лежит на диване, Союз сидит на полу рядом, держа его руку):

       Рейх (очень тихо):

      — Значит… правда.

       Союз (сжимая его пальцы):

       — Правда.           — Внутри… кто-то есть. Наш.               — Наш.

            Долгая пауза. Потом Рейх снова заплакал. Но теперь это были не истеричные слёзы, а тихие, бесконечные потоки облегчения, страха и какой-то невыразимой нежности.

           — Я боюсь… — прошептал он сквозь слёзы. — Я не знаю, как это… Я же всё испорчу. Я не умею… я ломаю всё, к чему прикасаюсь…

     Союз (перебивает его, резко, но голос его дрожит):

       — Замолчи. Ты ничего не сломаешь. Потому что я буду рядом. Все девять месяцев. И потом. Всегда. Ты слышишь? Мы… мы справимся. Вместе. Как всегда.

        Он встал, лёг на диван рядом с ним, снаружи, обнял его, прижал к своей груди, а свою ладонь положил ему на всё ещё плоский, но уже такой важный живот.

        — Вот он, наш… наш эксперимент, — прошептал он, и в его голосе была гордость, ужас и бесконечная любовь. — Наше самое странное и самое настоящее общее дело.

           И с этого дня ритм их жизни изменился. Союз стал ещё более внимательным, ещё более терпеливым.

           Он изучал, что можно есть при тошноте, сам готовил пресные каши и сухарики. Носил его на руках, когда тот был слишком слаб, чтобы ходить.

         А когда Рейх плакал, он уже не просто молча терпел. Он утешал. Говорил то, что, казалось, должно было помочь.

          — Это не ты плачешь, это твои гормоны плачут, — говорил он, вытирая ему слёзы своим огромным большим пальцем.

          — Но это же я чувствую! — всхлипывал Рейх.— Чувствуешь ты. А истеричку закатывают они. Так что давай договоримся: ты отвечаешь за чувства, а я буду бороться с твоими гормонами. Объятиями. — И он обнимал его, крепко и надёжно, целовал в лоб, в нос, в губы, пока тот не переставал всхлипывать и не прижимался к нему, усталый и умиротворённый.

            По ночам, когда Рейх не мог спать, Союз вставал, садился в кресло, усаживал его к себе на колени, закутывал в плед и качал, тихо напевая какую-то старую, бессмысленную колыбельную, которую, кажется, помнил из своего собственного, давно забытого детства.

         И в этих моментах — в слезах, в слабости, в бессонных ночах, в бесконечных объятиях и поцелуях — была такая пронзительная, священная трогательность, что перехватывало дыхание.

       Они больше не были просто двумя сломленными врагами, нашедшими друг в друге убежище.

          Они стали… семьёй. Странной, невозможной, пугающей семьёй, в центре которой теплилась новая, крошечная жизнь — плод их войны, их боли, их извращённого и самого чистого на свете примирения.

           И Союз, этот железный гигант, готов был сокрушить целый мир, чтобы защитить этот хрупкий мир — плачущего, капризного, беременного Рейха и их невероятное, общее будущее.

          🌄☀️🌅🌙

        Прошло ещё несколько недель.

          Тошнота понемногу отступала, уступая место просто постоянному чувству усталости и растущему, ненасытному аппетиту. Рейх теперь мог съесть порцию, которая раньше показалась бы ему чудовищной, а через час снова жаловаться, что голоден.

           Однажды утром, после завтрака, Рейх задержался в ванной дольше обычного. Союз, уже начавший волноваться, пошёл проверить.

        Он нашёл его стоящим перед большим зеркалом в одной рубашке (опять его, конечно). Рейх ворочал рубашку, задирал её, пристально разглядывая свой живот в профиль, а потом спереди, хмурясь.

          — Что-то не так? — спросил Союз, останавливаясь в дверях.

       Рейх вздрогнул, но не оторвался от своего изучения.            — Он… плоский, — констатировал он, явно разочарованно.

                  У зеркала (очень серьёзный для Рейха, слегка комичный для Союза):

        Союз (прислонившись к косяку, скрестив руки):

       — Тебе всего полтора месяца, солнышко. Конечно, плоский. Ребёнок ещё размером с фасолину. Ему где расти-то?

          Рейх (продолжает разглядывать):

       — Ясно… — он помолчал. — Хм. А я думал… уже больше будет. Хотя бы чуть-чуть.

          Союз (фыркает):

       — Ты будто в первый раз видишь беременность.

         Рейх (оборачивается к нему, на лице написана полная, детская искренность):

       — Я в первый раз вижу, что я беременен. Я никогда не рожал, Союз. Так что я не знаю, как это должно выглядеть. — Он делает паузу, и в его глазах загорается любопытство. — А ты… ты откуда всё знаешь? Ты что, рожал?

           Союз, который как раз поднёс ко рту стакан с водой, подавился. Вода брызнула во все стороны, а он закашлялся так, что согнулся пополам, хватая ртом воздух.

          — Нет! — наконец выдохнул он, вытирая лицо, всё ещё красный от кашля и нелепости вопроса. — Нет, я, слава богу(ого в бога уверевал даже), не рожал!

        Рейх смотрел на него, и на его лице сначала было недоумение, а потом — понимание и новая волна любопытства.

           — Тогда как? Книги читал? — он подошёл ближе, уставившись на него, будто изучая новый вид.

        Союз (всё ещё откашливаясь):

         — Догадался. Логика. Медсестры в полевых госпиталях иногда… болтали. Да и просто… — он развёл руками, — …здравый смысл. Не может в полтора месяца живот как арбуз вырасти. Всему своё время.

        Рейх (кивает, принимая объяснение, но не унимается):

        — А что… а что они говорили, медсёстры? Про беременных?

           Союз (вздыхает, понимая, что теперь его ждёт допрос):

         — Говорили, что тошнит. Что настроение скачет. Что есть хочется странного. Что живот растёт медленно, а потом быстро.

           Рейх (кладёт руку себе на живот, задумчиво):

         —  Странного… Мне вчера хотелось солёных огурцов с мёдом. Это странно?

       Союз (морщится):

        —  Да, это отвратительно. Но… в рамках нормы, наверное. — Он подошёл к нему, отвлёк его от зеркала, обнял сзади, положив свои ладони поверх его рук на животе. — Не торопи события. Наслаждайся, пока он плоский и не пинается. Потом будет не до зеркал. Будешь ныть, что спина болит и что он тебя изнутри футболистом отрабатывает.

         Рейх (прижимается к нему, глядя на их отражение — огромный Союз и он, почти полностью скрытый в его объятиях):

      — Он будет… пинаться?

          — Будет, — уверенно сказал Союз, целуя его в висок. — Икать. Переворачиваться. А ты будешь говорить, что он сегодня слишком активный, или, наоборот, что он давно не шевелился, и паниковать.

        Рейх (его голос стал тихим, полным изумления):

         — Ты… ты так уверенно обо всём этом говоришь. Будто… будто мы просто обычная пара. Которая ждёт ребёнка.

         Союз (замирает на секунду, потом крепче обнимает его):

        — А мы и есть. Самая обычная. И самая необычная. Но ребёнок у нас будет самый обычный. Надеюсь.

       — А если… необычный?

        — Тогда научимся. Как всему остальному. — Он повернул его к себе лицом. — А сейчас перестань глазеть на свой плоский живот. Он будет самым красивым круглым животом на свете, когда придёт время. А пока… иди доедай свои огурцы с мёдом. Только, пожалуйста, в другой комнате.

           Рейх рассмеялся, этот звонкий, беззаботный смех, который сейчас раздавался всё чаще. Он позволил Союзу вывести себя из ванной, но на пороге обернулся и бросил ещё один взгляд в зеркало — уже не разочарованный, а полный тайного, трепетного ожидания.

          Он поймал взгляд Союза в отражении и улыбнулся ему — той особой, мягкой улыбкой, которая была только для него.

            И Союз, глядя на эту улыбку, на эту сцену у зеркала, думал, что никогда в жизни не видел ничего более трогательного. Этот бывший тиран, теперь растерянный и любопытный будущий родитель, разглядывающий свой пока ещё плоский живот… это было совершенство.

              Странное, невозможное, его совершенство. И он был готов ждать. Ждать, пока этот живот округлится. Ждать первых пинков. Ждать всего.

           Потому что каждый день с ним, даже день с солёными огурцами и мёдом и вопросами про роды, был лучшим днём в его долгой, одинокой жизни.

Пишу уже 3 день и да продолжение конечно следует 😘