Глава 41

                   Тишина в комнате была густой и тягучей, как кисель. Рейх лежал, отвернувшись к стене, а

             Союз смотрел в потолок, чувствуя, как каждую секунду расстояние между ними растет, становится физически ощутимым. И тогда, очень тихо, почти неразборчиво, со стороны стены прозвучал вопрос:

            — Ты… ты всё ещё злишься?

            Голос был такой робкий,такой неуверенный, что сердце Союза сжалось.

           Он повернул голову. Рейх не оборачивался, только ухо, торчащее из-под колючих волос, казалось, напряглось в ожидании ответа.

            —Нет, — твердо сказал Союз. — Не злюсь.

               Рейх замолчал на минуту, словно взвешивая правдивость этих слов.

             —Не ври, — наконец прошептал он в стену, и в этом шепоте было столько уставшего убеждения, что Союзу снова захотелось биться головой об стену.

              Он перевернулся на бок, лицом к его спине.

               —Не вру, Рейх. Я не злюсь. Я… мне стыдно. Очень. Но злость прошла. Она ушла сразу, как только ты заплакал.

             Он сказал это прямо,без утайки. Признание было горьким, но необходимым.

            Рейх не ответил. Его плечи под одеялом слегка вздрогнули.                 —Ты… голоден? — сменил тему Союз, пытаясь найти хоть какую-то нейтральную почву.

              —Нет, — быстро, почти автоматически ответил Рейх.

             И в этот самый момент в комнате раздался совершенно предательский, громкий и отчетливый звук: «Урррррр…». Он шел как раз от того места, где лежал Рейх.

              Союз замер на секунду, а потом не смог сдержать короткий, хриплый выдох — не смех, а что-то вроде снятия невероятного напряжения. Звук был таким нелепым, таким живым и таким «не-рейховским» в этой мрачной ситуации.

             Рейх вздрогнул, будто его подстрелили, и мгновенно скрючился под одеялом, пытаясь как бы втянуть в себя свой предательский живот.

            —… — от него не последовало ни звука, но Союз видел, как краснеет шея и край уха.

           — Значит… не голоден? — осторожно, но с едва уловимым теплом в голосе переспросил Союз, подчеркнуто нейтрально.

            Из-под одеяла донесся сдавленный, полный смертельного смущения и досады звук:

            —Да… пошел ты…

             Но сказано это было беззлобно,по-детски обиженно, и от этого стало еще смешнее и трогательнее.

               Союз не выдержал. Не раздумывая, он резко откинул одеяло, быстрым, но бережным движением подхватил Рейха на руки — одну руку под колени, другую под спину, чуть повыше больных ребер.

             — Ай! — Рейх от неожиданности тонко вскрикнул — не от боли, а от испуга. Его здоровые рефлексы сработали мгновенно .

              Он инстинктивно обвил руками шею Союза, вцепился, чтобы не упасть. 

             — Союз! Что ты делаешь?! Пусти!

              Но Союз уже шел с ним к двери.Рейх в его руках был легким, почти невесомым, но живым и теплым. И ярко-красным от ушей до шевырка.

             — Ведешь на завтрак того, кто «не голоден», — невозмутимо заявил Союз, спускаясь с лестницы, стараясь ступать мягко, чтобы не тряхнуть. — А то живот сейчас взбунтуется окончательно и съест тебя изнутри. Я такого союзника тебе не желаю.

              — Я сам дойду! — протестовал Рейх, но не вырывался.

               Он прижимался к его груди, потому что иначе было страшно потерять равновесие, и от этого его протесты теряли всю убедительность.

                 —Можешь, — согласился Союз, уже входя на кухню. — Но я донесу быстрее. И, между прочим, безопаснее. А то вчера кто-то чуть книжкой не задавился.

                — Это была случайность! — вспыхнул Рейх, наконец подняв на него глаза. В них уже не было пустого страха, а было то самое знакомое, колючее возмущение.

                И Союз готов был расцеловать этот взгляд. Потому что это было настоящее. Не осторожность, не замороженность, а эмоция.

            — Случайность, которую я предотвращаю, — заявил Союз, усаживая его на стул у кухонного стола.

               Он не сразу отпустил его, давая тому убедиться в устойчивости, и только потом отстранился. Руки его на секунду задержались на его плечах — крепкое, быстрое, обнадеживающее сжатие.

         — Сиди. Гречневая с молоком будет. Или манная?

            Рейх, все еще красный как пионерский галстук, смотрел на стол, отказываясь встречаться с ним взглядом.

              —Не важно… — пробормотал он.

             —Важно, — парировал Союз, включая плиту. — Манная — нежнее, для больных и капризных. Гречневая — полезнее, для тех, кто хочет сил, чтобы драться со мной. Выбирай.

            Из-за стола донесся еле слышный, сдавленный смешок. Потом тихий голос:

            —…Гречневая.

             Союз стоял спиной к нему, размешивая кашу, и чувствовал, как что-то ледяное и тяжелое внутри него потихоньку, по крошке, начинает оттаивать.

             Это не было прощением. Это была передышка. Маленькая, хрупкая, купленная ценой предательского урчания живота. Но он цеплялся за нее обеими руками.

          — Союз? — снова позвал его Рейх, уже тише.

           —М-м?

           —Спасибо. За… за кашу.

               Союз обернулся.Рейх смотрел на него, и в его глазах уже не было той стены. Была усталость, смущение, остатки настороженности, но и что-то еще. Что-то похожее на слабый, робкий огонек.

             — Не за что, — хрипло сказал Союз. — Всегда пожалуйста.

             И в этот момент, в теплой, наполняющейся запахом гречки кухне, после страшной ночи, казалось, что самые страшные льдины тронулись.

              Не растаяли. Но тронулись. И это было больше, чем он мог надеяться всего полчаса назад.

Продолжение следует