Глава 42

                          Дверной звонок прозвучал, когда они заканчивали завтрак.

            Рейх вздрогнул, инстинктивно съёжившись — любой стук в дверь всё ещё ассоциировался у него с опасностью.

              Союз положил свою большую ладонь ему на локоть — быстро, успокаивающе.

              — Ничего. Это Григорий. Он же говорил, что заедет утром.

            Рейх кивнул,но расслабился не до конца. Союз видел, как он прячет взгляд в чашку.

              Доверие, едва показавшееся на кухне, снова ушло вглубь, уступив место привычной осторожности.

               Союз впустил врача. Григорий Иванович стряхнул с плеч снег, его лицо, как всегда, было спокойным и внимательным.

                — Доброе утро. — Он кивнул, заглядывая вглубь прихожей. — И доброе утро вам. Как ночь прошла?

         В прихожей:

Союз (нейтрально, но с легким напряжением):

          — Переменчиво. Сначала плохо, потом… терпимо.

Иванович(проницательно глядя на него):

          — Понимаю. Ну что ж, посмотрим.

       Он прошел на кухню,где Рейх сидел, застыв над пустой тарелкой.

           — Здравствуйте, — тихо сказал Рейх, не поднимая глаз.

         —Здравствуйте, — голос Григория Ивановича был как тёплое одеяло — профессиональным, но безгранично добрым. — Вы хоть немного поели? Это хорошо. А теперь пройдемте, я вас посмотрю. Давайте в гостиную, там светлее.

             Рейх посмотрел на Союза, будто спрашивая разрешения.

              Тот кивнул.

            Они втроем переместились в гостиную. Рейх сел на краешек дивана, по привычке сгорбившись, защищая грудную клетку.

             Союз остался стоять у камина, пытаясь выглядеть непринужденно, но каждый его нерв был натянут.

               Иванович достал свои инструменты, начал с измерения давления, пульса. Его движения были точными, бережными.

             — Дышите глубоко. Да, вот так. Болит здесь? А здесь?

             Рейх отвечал односложно,кивая или мотая головой. Его лицо было бледным, но спокойным под профессиональным взглядом врача.

                 Пока дело не дошло до спины. Когда Григорий Иванович осторожно начал пальпировать места, где когда-то крепились крылья, по спине Рейха пробежала мелкая дрожь. Он закусил губу.

               — Напряжено, очень напряжено, — констатировал врач тихо, больше для себя. — Спазмы. Боль отдает?

               Рейх кивнул,не в силах вымолвить слово. Союз, стоя у камина, сжал кулаки так, что костяшки побелели.

               — Хорошо. Сегодня мы не будем усердствовать. Просто посмотрим, как заживает.

               — Иванович закончил осмотр, накрыл его спину рубашкой и одеялом. — В общем… прогресс есть. Физически. Костная ткань потихоньку восстанавливается. Но мышечный корсет… нервная система… — Он взглянул на Союза. — Это будет долго. Очень долго.

                Потом врач повернулся к Рейху и положил руку ему на плечо.

              —А теперь, голубчик, самый главный вопрос. Не от тела. От вас самих. Как вы себя чувствуете? Не физически. А… здесь. — Он легонько ткнул пальцем в область своего собственного сердца.

            Рейх замер.

             Он посмотрел на Григория Ивановича, потом его взгляд скользнул к Союзу у камина и быстро отвелся. Он опустил глаза на свои руки.

           —Нормально, — пробормотал он.

             —Правда? — спросил врач мягко, но настойчиво. — Потому что у меня создается впечатление, будто вы стараетесь стать как можно меньше и тише. Будто боитесь занять место в воздухе.

            Союз почувствовал, как у него перехватывает дыхание.

          В гостиной (самый важный):

             —  Ночью было плохо?

     Рейх(после паузы, кивает, еле заметно): Да.

              — И что помогло? Лекарство?

Рейх снова молчал.Потом, почти неслышно:

             —Нет… не совсем.

               — А что?

         Тишина затянулась.Рейх крутил край одеяла пальцами. Союз стоял, не дыша.

            Рейх(наконец, шёпотом, глядя в пол):

          — Он… Союз… помог. Сначала… потом… испугался.

             Он выдохнул это,и казалось, ему стало чуть легче от признания.

              Иванович обернулся, посмотрел прямо на Союза. Его взгляд не был осуждающим. Он был… констатирующим. Как диагноз.

       — Товарищ Союз, — сказал он спокойно. — Выпьем чаю? В кабинете.

             Это был не вопрос.Это было приглашение на неприятный, но необходимый разговор.

              Союз кивнул, мрачный, как туча. Он бросил последний взгляд на Рейха, который снова съёжился, но врач мягко положил ему руку на голову.

             —Вы отдохните тут. Я поговорю с вашим… сиделкой.

             Они вышли, оставив Рейха в тишине гостиной, полной утреннего света и невысказанных тревог.

             Кабинет Союза был строгим, без лишних вещей.

             Григорий Иванович прикрыл дверь, оставив ее на щелочку – привычка врача, оставлять путь для звуков извне.

            Он сел в кресло напротив массивного стола, сложив руки на коленях. Союз стоял у окна, спиной к нему, глядя на заснеженный двор.

            — Ну, товарищ Союз, — начал Григорий, не повышая голоса. — Я вас слушаю. Что случилось этой ночью? Он сказал «сперва помог, потом испугался». Это требует пояснений.

             Союз молчал.

             Его плечи под серой гимнастеркой были напряжены, как у загнанного зверя. Он не мог начать. Стыд душил горло.

           — Союз , — мягко, но настойчиво повторил врач. — Вы позвали меня не для того, чтобы я измерил ему давление. Вы позвали, потому что чувствуете, что снова на грани. С ним. И с собой. Давайте начистоту. Иначе я не смогу помочь ни ему, ни вам.

                  Союз резко обернулся. Его лицо было искажено внутренней мукой.

               —Помочь? Мне? — его голос прозвучал хрипло и горько. — Мне уже не помочь, Григорий. Я… я всё испортил. Снова.

              Он начал ходить по кабинету, его тяжелые шаги отдавались гулко в тишине.

             —Он пришел ночью. От боли. Я… я увидел его, этого несчастного, дрожащего… и во мне что-то взорвалось. Не на него. На себя. На всю эту… эту чёртову ситуацию! Но вылилось это на него. Я накричал. Я обвинил его, что он использует меня. Как грелку. Что днём делает вид, что меня не существует, а ночью приползает.

               Он остановился, уставившись в стену.

             —И он… он просто стоял и плакал. Молча. Так испуганно, что, кажется, забыл, как дышать. Он извинялся. Говорил, что больше не придёт. И это… это было самое ужасное. Он боялся меня больше, чем своей боли.

              В кабинете (исповедь):

Иванович (спокойно):

          —  Вы ударили его?Союз(с силой ударяет кулаком по стене, но беззвучно, только сдерживаемый яростью жест):

           — Нет! Нет, чёрт возьми! Но я мог бы! В тот момент… я увидел в его глазах то же, что было тогда, когда я руку ломал. Тот же животный ужас. И это… это остановило меня. И уничтожило.

              — А что вы почувствовали, когда увидели этот страх?

Союз(сдавленно, опуская голову):

           — Что я — монстр. Что я ничем не лучше тех, кто пытал его в тюрьме. Только я… я делаю это под маской заботы. Это лицемерие делает меня ещё омерзительнее.

Иванович:

           — Почему вы решили, что он «использует» вас?

Союз(горько смеётся):

            — А разве нет? Утром он смотрит сквозь меня. Вежливо, холодно. А ночью, когда боль не даёт дышать, он лезет в мои объятия. Что это, как не использование?

     Иванович:

           — А вы не думали, товарищ Союз, что днём он может бояться не вас, а… вашего разочарования? Той самой ярости, которая вырвалась наружу ночью? Что его отстранённость — не пренебрежение, а щит? Самый жалкий, самый ненадёжный щит, который у него есть?

           Союз замер,слова врача вонзались в него, как иглы.

Иванович (продолжает, мягко, но неумолимо):

         — Он жестоко изувечен, физически и душевно. Его мир состоит из боли и страха. Вы, в моменты милосердия, становитесь для него убежищем от первого. Но вы же — и источник второго. Представьте его раздираемое противоречие. Он тянется к теплу и боится обжечься. Он молчит днём, потому что не знает, какое слово, какой взгляд спустит курок вашего гнева. А ночью… ночью боль сильнее страха. Вот и весь секрет.

           Союз медленно опустился в кресло за столом, закрыв лицо руками. Голос его стал глухим, усталым.

           —Что же мне делать, Григорий? Я… я не справляюсь. Я люблю его. Эту мою проклятую, больную, несчастную… И эта любовь превращается то в жалость, то в ярость, то в желание прижать к себе и никогда не отпускать, то в желание стереть с лица земли за всё, что он натворил. Я разрываюсь. И рву его заодно.

Иванович (после долгой паузы):

             Вы должны выбрать, товарищ Союз. Кто вы для него? Надзиратель? Мститель? Или… врач? Тот, кто лечит. Да, его раны неизлечимы полностью. Но ваша задача — не вылечить. Ваша задача — не усугублять. Не ломать. Давать покой. Даже если этот покой для вас выглядит как холодность. Даже если вы хотите не покоя, а… ответного чувства.

   Союз(поднимает голову, в глазах отчаяние):

           — А если я хочу и того, и другого? Если я хочу быть и тем, кто лечит, и тем… кого любят?

Иванович(качает головой, с бесконечным сожалением):

         —  Не сейчас. Сейчас ему не до любви. Ему — до выживания. Физического и морального. Ваша любовь, в том виде, в каком вы её проявляете, для него — угроза. Она обжигает. Дайте ему просто… тишину. Предсказуемость. Будьте как я: приходите в одно и то же время, говорите ровным голосом, делайте то, что обещали. Не требуйте. Не ждите благодарности. Просто будьте… безопасной территорией. Тогда, возможно, со временем страх отступит. И останется только человек, которому вы нужны. Не как лекарство от боли. А как… человек.

            Союз слушал, и каждая фраза была для него и приговором, и инструкцией по выживанию. Это была самая трудная задача в его жизни — обуздать себя. Свои чувства, свои порывы, свою разрушительную силу.

          — Он… он сегодня утром, после всего… у него живот заурчал за завтраком, — вдруг, не к месту, вырвалось у Союза, и в его голосе прозвучала какая-то безнадёжная нежность. — И он покраснел. И сказал «пошел ты». Как раньше.

           Григорий Иванович позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку.

           —Видите? Жизнь пробивается. Даже сквозь страх. Ваша задача — не затоптать её снова. Дайте ему эти моменты. И защитите их от самого себя.

          Союз глубоко вздохнул, поднялся.

            И в его шутке была такая глубокая, прощающая человечность, что Союз впервые за много часов почувствовал, как камень на душе сдвигается с места.

            Не падает.

             Но сдвигается.  

Продолжение конечно следует 😘