Глава 40

                      Союз проснулся от предрассветной сизой дымки, ползущей по комнате. Сознание вернулось не сразу – сначала ощущения.

             Тяжесть на груди. Тепло, вросшее в его бок. Ритмичное, неглубокое дыхание у самого подбородка.

             Он не шевелился. Боялся пошевелиться. Его рука, могучая и грубая, лежала на спине Рейха, под толстым свитером (он не стал его раздевать прошлой ночью, только снял ботинки).

              Другая рука служила подушкой под той самой головой.

            Рейх спал.

           Не просто спал – проспал всю ночь без пробуждений, без стонов. Его лицо, повернутое к груди Союза, было расслабленным, бледным, но без следов муки.

            Ресницы, все еще слегка влажные, лежали на синяках под глазами. Он выглядел… мирно. И от этого сердце Союза сжалось так, что больно стало дышать.

         💭💭💭

             Внутренний монолог Союза (на рассвете, в тишине):

           «Вот он. Все еще здесь. Не сбежал. Не отвернулся. Спит, как доверчивый щенок, у того, кто вчера чуть не разорвал его на части одним лишь голосом. Почему? Потому что устал? Потому что у него нет выбора? Или… или потому что даже после этого ужаса, мое тепло для него всё еще лучше, чем холод его собственной кровати и призраков? Боже, это унизительно. Для нас обоих.»

               💭🚫💭

           Он не смел пошевелить рукой, чтобы погладить его. Боялся нарушить этот хрупкий, обманчивый покой.

            Он просто лежал и смотрел, как свет за окном медленно меняется с сизого на серо-голубой. Запоминал каждую деталь: форму его уха, тень от длинных ресниц на щеке, слабую пульсацию в виске.

          Он будет помнить. Когда проснется. Не этот момент – а вчерашний. Он откроет глаза, увидит меня, и в них мелькнет тот самый страх.

           И он либо замрет, либо попытается отодвинуться. И наша ночь, эта тихая передышка, рассыплется в прах.

          Союз почувствовал, как под его ладонью, под свитером, мышцы спины Рейха слегка напряглись. Сон становился поверхностным. Еще мгновение – и веки дрогнули.

          Рейх не открыл глаза сразу.

           Он замер, прислушиваясь к миру вокруг. К дыханию над собой. К сердцебиению под ухом. Потом, медленно, невероятно осторожно, он приподнял веки. Его взгляд упал на грудь Союза, на складки рубашки.

           Он застыл.

          Союз затаил дыхание.

            Рейх медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, поднял взгляд вверх. Их глаза встретились.

           Союз не видел в них сразу ни страха, ни ненависти. Там была пустота. Усталая, отрешенная пустота человека, который еще не до конца понял, где он и что происходит.

             И тогда, в эту пустоту, медленно наползала тень осознания. Память. Рейх вспомнил. Его глаза округлились. Дыхание стало чуть чаще. Тело под рукой Союза стало деревянным.

            — Доброе… утро, — тихо, хрипло сказал Союз. Он сказал это первым, чтобы разрушить лед. Чтобы дать какой-то знак.

             Рейх не ответил. Он просто смотрел. И Союз видел, как в его взгляде пустота медленно превращается в настороженность.

            Не в панику, как вчера. В глухую, уставшую настороженность.

              — Как… как спалось? — спросил Союз, и тут же возненавидел себя за этот идиотский, бытовой вопрос, когда между ними лежала пропасть вчерашнего кошмара.

                  Рейх отвел взгляд. Он медленно, явно преодолевая скованность и остаточную боль, попытался отодвинуться.

             Союз, сердцем разрываясь, ослабил объятие, позволил ему отстраниться. Но не убрал руку совсем.

              — Спасибо, — прошептал Рейх, глядя куда-то в сторону окна. Его голос был безжизненным. — За… за то, что пустил.

             Это«пустил» прозвучало как «не выгнал». Как «не добил».

             — Рейх… — начал Союз, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Прости»? Он уже говорил. «Я не хотел»? Это ничего не меняло.

             —Я… я пойду, — сказал Рейх, уже приподнимаясь на локте, стараясь делать это так, чтобы не задеть Союза, не спровоцировать.

             —Не надо, — быстро сказал Союз, и его рука сама, против его воли, легла ему на плечо, мягко, но удерживая.

           Он почувствовал, как тот вздрогнул от прикосновения. И снова убрал руку, будто обжегшись.

             — Оставайся. Полежи. Ещё рано.

             Рейх замер в неудобной полусидячей позе. Он не смотрел на Союз. Он смотрел на свои руки, сцепившиеся на одеяле.

            —Мне… неудобно тебя беспокоить, — сказал он всё тем же ровным, безэмоциональным голосом, который резал слух хуже крика.

              —Ты не беспокоишь, — резко сказал Союз, и тут же смягчил тон. — Ты… ты никогда не беспокоишь. Вчера… вчера это я… я был не прав. Во всем.

                Рейх ничего не ответил. Он просто сидел, сгорбившись, и Союз видел, как он внутренне съёживается, уходит в себя, строит ту самую невидимую стену, но теперь эта стена была выше, толще и холоднее.

           в тишине утра:

Союз (очень осторожно):

         — Боль… как? Ребра?

Рейх(кивает, не глядя):                        — Да. Но… терпимо.

         —Может, позвать Григория?

Рейх(быстро, почти испуганно):

           — Нет! Не надо. Ничего нового. Я… я просто посижу.

              Он сказал «посижу», но сидеть ему явно было больно. Союз видел, как он незаметно переминается, стараясь найти положение, при котором не так давит на сломанные ребра.

               — Ложись, — мягко, но настойчиво сказал Союз. — Здесь. Отдохни.

              —Я уже отдохнул, — возразил Рейх, но в его голосе не было силы, только покорность.

                Он всё же медленно опустился обратно на подушку, но теперь лежал на спине, отвернувшись, оставив между ними сантиметры простыни, которые ощущались как километры.

              Союз лежал рядом и смотрел на его профиль. На сжатые губы. На напряженную линию челюсти.

           💭💭💭

          Внутренний монолог Союза (безнадежный):

        «Вот оно. Что я хотел доказать? Что он вернется? Он вернулся телом. Но он ушел. Совсем. Он сейчас здесь, в моей постели, и он дальше, чем когда стоял у той стены. Он боится не только моих рук. Он боится моих слов. Моих взглядов. Он боится дышать рядом со мной громко. И это… это хуже любой ненависти. Это конец. Даже нашей уродливой, болезненной близости. Осталась только функция. Я – источник крова и еды. И потенциальной угрозы. И он будет тихо, вежливо терпеть и то, и другое, пока не сломается окончательно. Или пока я не сойду с ума от этого взгляда – взгляда на сторожа, а не на…»

          💭🚫💭

               Он не смог договорить даже мысленно. Потому что слова «любовь», «друг» теперь звучали как кощунство.

           — Рейх, — снова позвал он, уже не надеясь на ответ.

               —М-м? — тот не повернулся.

                —Я… я сделаю всё, чтобы ты снова не боялся. Понимаешь? Всё.

           Рейх промолчал долго.Потом очень тихо сказал в подушку:

             —Я и не боюсь.

           Он соврал.И они оба это знали. Он боялся. Но теперь он боялся даже в этом признаться. Потому что признание могло разозлить сторожа.

             Союз закрыл глаза. В горле встал ком. Грудь сдавило так, что захотелось стонать. Он проиграл.

               Не просто ссору. Он проиграл войну за то, чтобы быть для него хоть кем-то, кроме тюремщика.

                 И самое ужасное – он знал, что заслужил это поражение сполна. Он сам вырыл эту пропасть.

                И теперь ему предстояло жить, глядя с одного ее края на того, кто замер на другом, боясь сделать шаг, боясь даже посмотреть в его сторону.

Продолжение следует,  спасибо что ждёте🥹

Выйдет довольно скоро вы же не думаете что я совсем забыла 😌😏, я просто написала несколько , потом всё сразу выпустить🙃