Глава 39. Я всё исправлю.... Даже если шансов уже нет

           Союз пошел к себе и рухнул на кровать. Но сон не шёл. Он был не просто неспящим — он был вывернутым наизнанку. Простыни пахли лекарствами и… им. Тем запахом, что остался от ночи.

                 Каждая клетка его тела помнила прошлую ночь с предательской точностью: вес на груди, доверчивый выдох в его шею, пальцы, вцепившиеся в рубашку как якорь.

             Теперь рядом была только холодная простыня и гулкая, издевательская пустота.

          💭💭💭

           Внутренний монолог Союза (на грани срыва):

          «Обокрали. Самогонку глупую обокрали. Взяли ночь, взяли мою дурость, взяли те секунды, когда я думал, что хоть что-то между нами настоящее… и выбросили к утру, как обертку от пайка. Использовали. Самым подлым способом. Не тело — душу. Взяли мою любовь, превратили ее в грелку, в ночную сиделку, и отключили, как только температура выровнялась. Я — функциональный предмет в твоем личном аду. Инвентарь. И самый большой идиот на свете, потому что поверил, что это что-то значит.»             💭🚫💭

                Он ворочался. То на спину, то на бок, то на живот. Его рука, огромная и неуместная, ложилась на холодное место рядом, искала ту тяжесть и не находила ничего.

               Он ненавидел эту руку. Ненавидел себя за этот поиск. За эту потребность, которая оказалась в одни руки.

            И вдруг — звук.

              Тихий. Не стон даже. Сдавленное, животное кряхтение. Потом — жуткий скрип пружин из его комнаты. Шаркающие шаги по коридору. Медленные, волочащиеся, полные страдания.

            Союз замер.

            Сердце в груди взорвалось бешеной дробью, заглушив все мысли. Он не дышал. Шаги приблизились к его двери. Остановились.

            Тишина. Длинная, бесконечная, в которой пульсировала только его собственная кровь в висках.

            Потом дверь бесшумно отворилась. В проеме, в сизом свете ночного окна, стоял Рейх.

          Призрак.

            Тот самый. Бледный, как смерть, одна рука прижимала сломанную руку к животу, другой он держался за косяк, чтобы не рухнуть. Его плечи вздымались в быстром, прерывистом ритме. Он дышал, как рыба на берегу.

           — Союз? — голос был тонким, надтреснутым, лишенным всего, кроме чистой, детской беспомощности.

            Союз не ответил. Он просто лежал и смотрел на него из темноты, и внутри него клокотала черная, вязкая лава.

              — Я… — Рейх сделал шаг внутрь, пошатнулся, едва удержавшись. — Не могу… опять… Будто… ребра впиваются в легкие… дышать нечем…(хроническая или фантомная боль)

               Он стоял посреди комнаты, маленький, дрожащий, снова превратившийся в ту ночную тень, которая нуждалась в спасении.

              И в Союзе не поднялась волна жалости. Поднялось нечто иное. Горячее, едкое, удушающее. Ярость. Отчаяние, переливавшееся в бешенство.

              Он резко сел на кровати. Пружины громко заскрипели.

             — И что? — его голос прозвучал как удар кнута, низкий, грубый, наполненный ядом. — Пришел? За очередной порцией обезболивающего? За ночным утешением?

             Рейх вздрогнул всем телом, будто его действительно ударили. Его глаза, огромные в полутьме, расширились от шока.

           — Что...? — вырвалось у него, шепотом полного непонимания.

              — Ты слышал! — Союз вскипел. Он встал, и его силуэт заслонил лунный свет, навис над Рейхом черной, угрожающей глыбой. — Ночью — бежишь ко мне, лезешь под одеяло, цепляешься как репейник, как будто без меня задохнешься. А утром? А утром ты смотришь сквозь меня. «Доброе утро. Спасибо. Не надо». Как будто той ночи не было! Как будто я — мебель, которая умеет говорить! Так чего ты пришел, а?! Больно опять? Ну так иди, прими свою проклятую таблетку! Григорий оставил! Зачем тебе Я?!

            💭💭💭

            Внутренний монолог Союза (в эпицентре урагана):

          «Скажи. Скажи что-нибудь. Скажи, что я тебе нужен не только ночью. Скажи, что утро было ошибкой, что ты боялся, что ты дурак. Скажи хоть что-нибудь, что снимет эту адскую боль с моей души!»

           💭🚫💭

              Но Рейх не говорил. Он отступил на шаг, спина его наткнулась на стену.

            Дыхание стало частым-частым, но теперь это была не только боль. Это был ужас. Чистый, животный ужас.

             Он увидел в Союзе не того, кто его утешал, а того, кто ломал ему кости. Того, от чьего гнева стыла кровь в жилах.

              — Я не… я не за таблеткой… — прошептал он, и голос его предательски задрожал.

             — А ЗА ЧЕМ?! — рев. Не крик, а именно рев раненого зверя, от которого содрогнулись стены. Союз шагнул вплотную, и Рейх вжался в стену, будто пытаясь провалиться сквозь нее. — За утешением? За тем, чтобы кто-то погладил по голове и сказал, что все пройдет? Чтобы ИСПОЛЬЗОВАТЬ меня как грелку?! Чтобы утром снова сделать вид, что НИЧЕГО НЕ БЫЛО?!

              Союз видел, как меняется его лицо. Как сходит последняя надежда, а на ее место приходит знакомая, леденящая душу покорность.

             Та самая, что была после сломанной руки. Рейх замер. Он перестал даже дрожать. Он застыл. Лишь глаза, огромные и мокрые, были полны бездонного страха.

              Он не пытался говорить. Он не пытался двигаться. Он просто стоял и смотрел, как смотрят на надвигающуюся лавину, зная, что бегство бесполезно.

             По его бледным щекам, беззвучно, потекли слезы. Они блестели в лунном свете, как дорожки из стекла.

              И Союз ЗАМЕТИЛ. Увидел этот страх. Увидел эти слезы. Увидел, как тот человек, который минуту назад искал у него помощи, теперь боится его больше боли. Больше смерти.

          💭💭💭

           Внутренний монолог Союза (мгновенный, как удар током):

           «Боже… Что я делаю. Господи, что я творю. Смотри на него. Просто посмотри. Он не притворяется. Он не играет. Ему БОЛЬНО. И он пришел ко МНЕ. А я… я превращаюсь в того же монстра, что и был. В того, кто ломал ему руку. Он боится моего голоса. Он боится моего движения. Он замер, как кролик перед удавом, и просто… плачет. Молча. Потому что я снова сделал его мир страшным. Я стал его болью. Я стал его кошмаром. И это… это хуже, чем любое предательство с его стороны. Потому что я знаю, каково это — бояться. И я делаю это с ним. Снова.»

          💭🚫💭

              Всё. Гнев схлынул мгновенно, оставив после себя ледяную, тошную пустоту и всесокрушающий стыд. Он отшатнулся, будто обжегшись о собственное отражение.

              Тишина повисла тяжелым, влажным саваном. И в ней было только прерывистое дыхание Рейха и тихий, бесконечно горький звук его слез.

              Союз опустил голову. Его огромные руки беспомощно повисли по швам.

             — Прости… — выдохнул он, и это слово было таким же тихим и разбитым, как тот, кто его произнес. — Я… не хотел… Рейх, прости…

              Но Рейх не слышал. Или слышал, но не мог ответить. Он стоял, прижатый страхом к стене, и плакал.

             Потому что самая страшная боль пришла не от ребер, а от того, кто должен был быть убежищем, и снова стал тюремщиком.

               И в этом была такая глубокая, вселенская грусть, что Союз почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

              Он проиграл.

           Проиграл сам себе. И проиграл их хрупкий, ночной мир. Возможно, навсегда.

                 Тишина после его слов «прости» была мертвой и страшной. Она была наполнена только звуком собственного предательского сердца Союза и тихим, прерывистым всхлипыванием Рейха.

                 Рейх не смотрел на него. Его взгляд был прикован к полу, но видел он, наверное, что-то другое — может, тот день, когда кость хрустнула под грубой силой.

              Он медленно, с болезненной осторожностью, поднял здоровую руку и прижал ее к недавно ели зажившему руке , к тому месту, которое Союз сломал.

              Защитный, инстинктивный жест. Жест того, кто ждет следующего удара.

            — Я… я не… я больше не приду, — выдохнул он, голос был сдавленным, сплющенным страхом. — Не буду… мешать. Не надо… не надо так.

             Он говорил, не поднимая глаз, и каждое слово было ножом для Союза.

           — Ты не… — попытался начать Союз, но голос предательски дрогнул.

            — Я извиняюсь, — перебил его Рейх, торопливо, почти шепотом, как заученную молитву перед казнью. — За то, что пришел. За то, что… побеспокоил. Это… это моя вина. Я уйду. Только… только не…

            Он не договорил. Не сказал «не бей». Но это висело в воздухе. Он сделал неуверенный шаг назад, к двери, все еще прижимая сломанную руку.

               Его тело изогнулось от новой, более острой волны боли. Не физической, а той, что рождалась от страха и стыда. 

            Хроническая боль, этот вечный спутник, отозвался на панику, будто живое, злобное существо внутри него. Рейх ахнул, согнулся пополам, ухватившись здоровой рукой за косяк.

            — А-а… — вырвался у него короткий, сдавленный стон.

               💭💭💭

Внутренний монолог Союза (в нарастающей панике):

           «Нет. Нет, нет, нет. Смотри, что ты наделал. Посмотри на него! Он извиняется. Он ИЗВИНЯЕТСЯ передо мной за то, что ему больно. За то, что он пришел за помощью. И он боится. Боится так, что боль стала его душить. Он не притворяется. Он сейчас развалится на куски у меня на глазах, и это будет моя работа. Ты добился своего, Союз? Напугал его до полусмерти? Загнал обратно в его клетку? Ты счастлив?!»

             — Рейх, стой, — сказал Союз, но голос уже не был грозным. Он был сломанным, умоляющим.

            Рейх не слушал. Он пытался выпрямиться, сделать еще шаг, но тело не слушалось. Боль, разбуженная адреналином страха, кружила внутри него вихрем.

           Ему казалось, что ребра не просто болят — они впиваются в легкие, протыкают их насквозь. Дышать стало невозможно. Воздух со свистом входил в горло и застревал там.

             — Не могу… — прошипел он, глаза закатились, полные слез и паники. — Ду…шат…

             Он начал скользить по стене вниз, не в силах удержать равновесие. Колени подогнулись.

              — Не уходи! — крикнул Союз, уже не думая, кидаясь вперед. Он поймал его, не дав рухнуть на пол. Тело Рейха было одеревеневшим от боли и напряженным от ужаса. Он попытался вырваться, слабо, беспомощно.

          — От… пусти… — выдавил он, зажмурившись. — Не надо… больше не надо… я больше не буду… не буду... приходить... не... не бей....

             — Перестань! — голос Союза сорвался на крик, но теперь это был крик отчаяния.

            Он опустился на колени, держа его, прижимая к себе, но уже не как утешитель, а как тот, кто пытается удержать рассыпающийся песок.

             — Я не трону тебя! Клянусь! Не трону! Просто дыши! Рейх, дыши, слышишь?!

           💭💭💭

          Внутренний монолог Союза (хаотичный, в отчаянии):

           «Он не слышит. Он в панике. Он в аду, который я для него устроил. Его сердце колотится, как птица в клетке. Его легкие… Господи, он синеет. Он сейчас задохнется у меня на руках от страха передо мной. Это конец. Это тот самый конец, которого я боялся больше войны. Не его смерть. А то, что ее причиной стану я.»

               Союз прижал его голову к своему плечу, одной рукой поддерживая спину, другой — осторожно, с бесконечной нежностью, которую секунду назад в нем не было, начал гладить его по волосам, по спине.

            — Тихо… тихо, все… все хорошо. Я здесь. Я не сделаю тебе больно. Никогда больше. Слышишь? Никогда. Это я… это я виноват. Я идиот. Я чудовище. Но я не трону тебя. Дыши со мной. Вдох… выдох…

            Рейх не мог дышать «с ним». Его тело било в мелкой, страшной дрожи. Слезы лились градом, смешиваясь с потом на лбу.

          Он хватал ртом воздух, и каждый вдох сопровождался хриплым, мучительным звуком.

         — Больно… — вырвался у него детский, потерянный всхлип. — Везде… режут… внутри все… режут…

            — Знаю, знаю, солнышко, знаю, — бормотал Союз, и сам не понимал, откуда берутся эти дурацкие, нежные слова.

           Он качал его на руках.

            — Это пройдет. Это от страха. Это пройдет, я с тобой. Я никуда не отпущу. Забудь, что я сказал. Забудь! Я… я с ума сошел. Я испугался. Испугался, что ты… что ты не вернешься утром. Что ты… что я тебе не нужен. Вот и весь мой идиотский, подлый страх.

               Он говорил, изливая наружу свою грязную, уродливую правду, надеясь, что хоть слово прорвется сквозь стену паники.

              — Ты нужен… — прошептал Рейх в его плечо, голос был полон слез и недоумения. — Ты же… греешь… Только… не кричи… пожалуйста… не надо ломать…

               Эти слова добили Союза окончательно. Он сжал его так, будто хотел вобрать в себя, принять всю его боль и весь его страх.

               — Не буду. Никогда. Клянусь чем угодно. Забудь. Забудь тот раз. Это не повторится. Ты можешь приходить всегда. Даже если не болит. Даже если просто… заскучал. Понимаешь?

                                     Всегда.

                 Но Рейх уже не мог отвечать. Приступ боли, усугубленный панической атакой, достиг пика, а потом пошел на спад, оставив после себя только истощение.

               Дрожь понемногу утихала, дыхание выравнивалось, но было глубоким и усталым. Он обмяк в его объятиях, весь вес отдав на его руки, безвольно уронив голову.

              Союз сидел с ним на полу, прислонившись к стене, и понимал, что только что они оба прошли через что-то ужасное.

                И что хрупкий мост доверия, который они строили неделями, теперь лежал в руинах. И виноват в этом был только он. Только его собственный, идиотский, ранимый эгоизм.

                  Он смотрел на бледное, заплаканное лицо на своем плече и знал, что даже если Рейх простит, он сам себе не простит никогда.

                Потому что страх в этих глазах был самой страшной картиной, которую он когда-либо видел. И он нарисовал ее сам.

               Союз не решался пошевелиться. Он сидел на холодном полу, держа на коленях эту хрупкую, изможденную дрожью ношу.

             Рейх больше не рыдал, но тихие, прерывистые всхлипывания еще время от времени вырывались из его груди, будто эхо только что отгремевшей бури.

                Его дыхание выровнялось, но было глубоким и неестественно тяжелым — дыханием того, кто только что боролся за каждый глоток воздуха.

             💭💭💭

            Внутренний монолог Союза (глухое, тоскливое раскаяние):

               «Вот и всё. Разрушил. Своими руками. Только-только начал оттаивать. Только-только перестал вздрагивать от каждого моего шага. И вот… одним криком. Одним всплеском своей жалкой, эгоистичной злости я отбросил нас на месяц назад. Нет. Не назад. В ещё более страшное место. Потому что теперь он знает, что я не просто «может быть опасен». Он знает, что я – предатель. Тот, кто ночью дает утешение, а утром может это утешение превратить в оружие.»

                  Осторожно, стараясь не причинить ни малейшей боли, Союз поднял его на руки. Рейх не сопротивлялся.

               Он был как тряпичная кукла, все мускулы расслаблены истощением. Его голова беспомощно откинулась на плечо Союза. Союз почувствовал влагу от слез на своей шее.

              Он отнес его не в ту холодную, одинокую комнату, а к себе. Уложил в свою широкую кровать, застеленную еще не остывшими простынями.

                Поправил подушку, накрыл его тяжелым, согревающим одеялом. Потом лег рядом, не раздумывая. Притянул к себе, обнял, стараясь заключить его в кольцо из тепла и защиты, которое только что сам же и разбил.

                И Рейх, во сне или в полузабытьи, инстинктивно прижался к нему. Он вновь спрятал лицо в его груди, в то самое место, куда утыкался и прошлой ночью, ища спасения.

                Его холодные пальцы слабо уцепились за складки рубашки Союза.

                Союз обнял его крепче, но с бесконечной осторожностью. Его огромная ладонь легла на стриженный затылок, пальцы вновь начали медленное, укачивающее движение.

                Он смотрел в полутьме на это лицо.

               Бледное, как луна. Ресницы, слипшиеся от слез. Свежие, соленые дорожки на щеках. На губах – синеватый оттенок усталости и перенесенного ужаса.

                💭💭💭

            Внутренний монолог Союза (с горькой, саморазрушительной иронией):

           «Блять.... Чёрт. Ну вот. Идеальная картина, да? Заботливый великан и его хрупкий, больной… что? Пленник? Любовь? Игрушка? Что ты теперь для него, Союз? После такого? Он прижался не к тебе. Он прижался к последнему островку безопасности в мире, который ты же и сделал опасным. К функции «ночное убежище». И ты рад даже этому. Ты настолько жалок, что готов принимать эту кроху, зная, что она дана не тебе, а его животному страху перед одиночеством и болью.»

            Он закрыл глаза, прижавшись губами к его макушке. Шепотом, так тихо, что это был лишь выдох:

            — Прости… Прости меня, дурака. Я не хотел… Я просто… испугался.

            Испугался, что ты никогда не полюбишь того, кто я есть днем. Испугался, что вся наша близость – лишь сон, болезненный бред, который рассеется с рассветом. И из-за этого страха я почти убил этот сон.

            Рейх что-то пробормотал во сне, углубляясь в его объятия. Союз затаил дыхание.

             —Не… не бей… — прошептал Рейх сквозь сон, и это было как удар ножом в самое сердце.

           —Не буду, — немедленно, горячо прошептал ему в ответ Союз, гладя его по спине. — Никогда, слышишь? Никогда. Спи. Ты в безопасности. Я здесь. И я… я буду лучше. Обещаю.

              Но обещание звучало пусто даже в его собственных ушах. Быть лучше. Как? Как стереть этот страх? Как заставить его забыть, как он съеживался у стены, как по его лицу текли слезы ужаса?

        💬💭💬

           Диалог с призраком собственной совести:

         Голос (тихий, безжалостный):

         — Ты сломал не только руку. Ты сломал доверие. Его, может, и не было, но ты разбил и те крупицы, что начали складываться. Теперь между вами всегда будет эта ночь. Всегда будет этот его взгляд. Ты думал, стены в его комнате – это тюрьма? Нет. Его тюрьма теперь – ты сам. Твоя непредсказуемость. Твоя ярость, которая живет прямо под кожей «заботливого гиганта».

       Союз (про себя, отчаянно):

       — Я знаю. Остановись.

       Голос:

       — Он будет приходить по ночам. Но не потому что захочет. А потому что будет бояться не прийти. Бояться, что ты разозлишься ещё больше. Ты превратил его последнее убежище в долг. В обязанность. Поздравляю.

           Союз сжал его чуть сильнее, как бы защищая от этих мыслей, от самого себя.

          —Я всё исправлю, — прошептал он в темноту, и это звучало как молитва, как заклинание. — Я найду способ. Я… я научусь. Я стану тем, кому можно не бояться. И днём тоже.

             Но как?

             Ответа не было. Была только тишина, нарушаемая ровным дыханием спящего, да тяжесть вины, давящая на грудь сильнее, чем вес всего его огромного тела.

               Он лежал и смотрел в потолок, понимая, что только что проиграл битву с самим собой. И что цена этого поражения – хрупкий мир в глазах того, кто доверил ему своё беспомощное тело, но больше никогда, возможно, не доверит душу.

             Остаток ночи он провел без сна, просто держа его, как драгоценную и одновременно страшную ношу, пытаясь мысленно стереть с его лица следы слез и вложить обратно ту каплю доверия, которую он так варварски выбил. И знал, что это невозможно.

            Можно было только ждать. И надеяться. И пытаться. Снова и снова.

                   Даже если шансов уже нет.

..................................Продолжение конечно следует...............................

           Ого скоро уже 40 глава будет 🤯. Хах вам еще не надоело это читать? Боже нужно по скорее закруглятся🤔.... но блин😞 я хотела написать еще моменты с поцелуйчиками и когда они пара и даже думала над 🫣🔞(сама в шоке , я еще думаю 50/50).

          вы хотетите?

         Если вы хотите прочитать и эти моменты скажите , напишите💬 , а то на 40 главе , конец будет от слов автора что они помирились и жили долго и счастливо🫠 . Так что мои любимые прошу пишите комменты! Говорите как продолжить🤔🤨 , и спасибо большое что читаете☺️,  уже 40 глав мы все вместе переживаем с персонажами🥹

          2959 слов здесь написано😮 и мои бессонные ночи🌙🫩