Глава 37. Когда он мой только в боли

               Вечер того дня они провели в гостиной. Рейх лежал на диване, укутанный в плед, и осторожно, с сосредоточенным видом, сгибал и разгибал свою освобождённую руку.

               Союз сидел в кресле напротив, наблюдая за ним поверх газеты.

             Внезапно Рейх замер, его взгляд стал отрешённым. Он смотрел в огонь камина, но видел, очевидно, нечто иное.

            — Как я ему скажу? — тихо произнёс он, и голос его прозвучал так потерянно, что Союз тут же отложил газету.

           — Кому? О чём?

             — Германии, — прошептал Рейх, его пальцы бессознательно сжали край пледа. — Когда... если... мы встретимся. Как я ему объясню, что у меня... что их нет?

               Он даже не назвал это словами. Просто «их нет». Но Союз понял. Крылья.

               То, чем Рейх всегда так гордился, что было частью его сути, его мощи, его красоты.

                Союз тяжело сглотнул. Он видел, как эта мысль мучает Рейха уже не первый день.

            —Скажешь... что они отпали, — предложил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно легче. — Как молочные зубы. Потому что ты... постарел.

            Рейх повернул к нему голову, и на его лице была тень горькой улыбки.

             —Ага. Он... он ведь их так любил. Помнишь, как он, когда был совсем крошкой, пытался за них ухватиться, когда я летал над его кроваткой? И смеялся так... — голос Рейха дрогнул, и он замолчал, снова глядя в огонь.

             Они сидели в тишине, оба вспоминая того малыша — сына Рейха, наследника, которого тот так яростно пытался оградить от мира, спрятав перед самым крахом.

            — Он заревет, — наконец выдохнул Рейх. — Обязательно заревет. Он... он очень их любил. Говорил, что у него будет самые красивые крылья, как у папы.

            Союз почувствовал, как у него в горле встаёт ком.                     — А если... — Рейх снова посмотрел на Союза, и в его глазах читался настоящий, детский страх перед этим гипотетическим вопросом. — Если он спросит... «А почему у дедушки не отпали?» Что мне ему ответить?

               Он говорил об Отце-Империи, чьи могучие крылья, пусть и потерпевшего поражение, остались при нём.

             Союз откинулся на спинку кресла, чувствуя всю тяжесть этого «детского» вопроса.   

             Как объяснить шестилетнему мальчику изощрённую жестокость войны? Пытки? Ненависть?

              — Скажешь... — он искал слова, — ...что дедушка... он очень сильный. И мудрый. И его крылья... они стали частью его мудрости. А твои... твои отпали, чтобы ты мог быть ближе к земле. Чтобы крепче стоять на ногах. Чтобы... чтобы обнимать его, не улетая.

             Он говорил это, и сам понимал, насколько это звучало наивно и глупо. Но другого объяснения не было.

           Рейх слушал, и слёзы медленно текли по его щекам. Он не пытался их смахнуть.

          —«Чтобы обнимать его»... — повторил он шёпотом. — Это... это красиво. Глупо. Но красиво.

           Он закрыл глаза.

              —Я представляю, как он подбегает ко мне... и обнимает за ноги. А потом поднимает голову... и его лицо озаряется улыбкой. А потом... потом он заметит. И улыбка исчезнет. И в его глазах будет... недоумение. И боль. И я... я не смогу ничего сказать. Ничего, что могло бы это оправдать.

                — Ты не должен оправдываться перед шестилетним ребёнком, — тихо, но твёрдо сказал Союз. — Ты должен просто... быть его отцом. Который вернулся. Пусть и... другим.

             — Другим, — горько усмехнулся Рейх. — Без крыльев. С седыми волосами. Со шрамами. С дрожащими руками. С ноющими костями. Какой же я отец? Я... я развалина.

            Союз встал с кресла, подошёл к дивану и сел на его край. Он взял руку Рейха — ту, что была в гипсе, — и осторожно сжал её в своей.

              — Ты его отец, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. — И он будет рад тебе любому. Потому что ты — его папа. А дети... они любят не за крылья или их отсутствие. Они любят просто так.

             Рейх смотрел на него, и слёзы текли ручьём. Он не пытался больше сдерживаться.

           —А если... если он будет бояться меня? Из-за шрамов? Из-за... из-за всего этого?

               — Тогда, — Союз прижал его руку к своей груди, чтобы тот чувствовал биение его сердца, — ты будешь приучать его к себе постепенно. Как к пугливому зверьку. Будешь сидеть с ним на полу и играть в кубики. Будешь читать ему сказки. Будешь... просто быть рядом. И он привыкнет. И перестанет бояться.

             Рейх молчал, всхлипывая, и его пальцы сжали руку Союза в ответ.

— Ты всё придумал, — прошептал он наконец. — Как будто это так просто.

            — Это не просто, — согласился Союз. — Это будет самое сложное в твоей жизни. Но ты справишься. Потому что ты должен. Ради него.

             Он не сказал «я помогу». Это было бы слишком. Это было бы вторжением в их, Рейха и его сына, будущее. Но он думал это. И, глядя в его глаза, он видел, что Рейх это понимает.

            Рейх медленно кивнул, вытирая лицо рукавом своего — вернее, Союза — свитера.

            —Ладно, — выдохнул он. — Скажу, что... чтобы крепче стоять на ногах. И... чтобы обнимать.

               — Вот и хорошо, — Союз улыбнулся и потянулся, чтобы поправить на нём плед. — А теперь хватит грустить. Думай о хорошем. О том, как вы будете вместе строить замки из тех самых кубиков.

              Рейх слабо улыбнулся в ответ и закрыл глаза, позволяя этой новой, хрупкой, но такой желанной картине заменить собой старые кошмары.

               И впервые за долгое время мысль о будущем не вызывала у него ужаса. В ней появилась крошечная, дрожащая, но надежда.

       ☁️🌙☁️

              Ночь снова накрыла дом тяжёлым, неподвижным покрывалом.

            Союз лежал в своей постели, но не спал, прислушиваясь. Он знал, что это лишь вопрос времени.

              И вот, как по часам, из-за стены донёсся первый, сдавленный стон.

          Негромкий, но оттого ещё более душераздирающий. Союз сбросил одеяло и тихо вошёл в соседнюю комнату.

               Рейх уже не спал. Он лежал на боку, скрючившись, лицом к стене. Его тело было напряжённым до дрожи, пальцы впивались в простыню. Он не плакал. Он просто лежал и терпел, издавая эти тихие, прерывистые звуки, когда волна боли становилась особенно сильной.

              Союз не спрашивал разрешения. Он подошёл к кровати, лёг сзади и осторожно обнял его, притягивая к своей груди.

             Рейх сначала вздрогнул, но не сопротивлялся. Он просто обмяк в его объятиях, его спина прижалась к Союзу, а голова уткнулась в подушку.

            — Опять? — тихо спросил Союз, уже зная ответ.

           — М-м... — был беззвучный кивок. Голос Рейха сорвался на хрип. — Всё... всё болит... опять...

            Союз притянул его ближе, стараясь окружить своим теплом.

           —Знаю, дорогой. Знаю. Дыши. Просто дыши. Всё пройдёт.

              Он начал гладить его по волосам, по спине через тонкую ткань рубашки, бормоча бессвязные слова утешения, как колыбельную.

             Его движения были медленными, ритмичными.

           — Холодно... — прошептал Рейх, и его тело снова затряслось.

             Союз потянул одеяло повыше, накрыв их обоих, создавая маленький, тёплый кокон.

          —Вот так. Теперь теплее?

             Рейх кивнул, его дыхание понемногу выравнивалось под воздействием лекарств, утешения и тепла.

             Он медленно начал расслабляться, его пальцы разжали простыню и легли поверх руки Союза на его животе.

                 Союз лежал и смотрел в темноту, чувствуя вес этого тела в своих объятиях. И в его душе разгорался странный, мучительный, противоречивый огонь.

   (Союз)* С одной стороны... мне нравится это.           Нравится, что он болеет. Потому что только сейчас, когда ему плохо, по-настоящему плохо, он позволяет мне быть так близко. Он прижимается ко мне, как к единственному спасительному якорю. Он доверяет мне своё больное, измученное тело и позволяет утешать его. Днём он всё ещё отстранённый. Колючий. Саркастичный. Держит дистанцию. А ночью... ночью он мой. Совсем мой.*

            Мысль была отвратительной. Эгоистичной. Больной. Он ненавидел себя за неё.

           Но он не мог отрицать её правды. В эти ночные часы, когда боль стирала все барьеры, они были ближе, чем когда-либо. И он... он жаждал этой близости. Даже такой ценной.

           — Союз... — тихий, сонный голос вывел его из раздумий.

            — Да? Я здесь.

           — Не... не уходи... пока я не усну...

          Просьба, произнесённая таким слабым, детским голосом, пронзила его насквозь.

           —Не уйду. Обещаю. Спи.

             Он снова начал гладить его по волосам, и через несколько минут дыхание Рейха стало глубоким и ровным. Боль, наконец, отпустила его, и он уснул.

              Союз не спал. Он лежал и смотрел на его профиль в темноте, на ресницы, лежащие на щеках, на разомлевшие губы. Его рука всё так же лежала на его волосах.

              *Какой же я ублюдок, — пронеслось у него в голове с горькой ясностью. — Я радуюсь его боли. Потому что она даёт мне то, чего я не могу получить иначе. Его доверие. Его близость. Какой же я... чудовищный эгоист.*

                Он чувствовал, как слёзы подступают к его глазам. От любви. От стыда. От невыносимой жалости к тому, кто лежал в его объятиях. Он хотел, чтобы эта боль прекратилась навсегда. Он готов был отдать всё, лишь бы Рейх никогда больше не страдал.

                Но в то же время... он боялся, что если боль уйдёт, уйдёт и эта ночная близость. И он снова останется с тем отстранённым, саркастичным человеком, который держит его на расстоянии вытянутой руки.

             Он наклонился и тихо, почти неслышно, поцеловал его в висок.

               —Прости меня, — прошептал он в темноту. — Прости за то, что я такой. За то, что люблю тебя так... неправильно. За то, что часть меня радуется твоим страданиям.

               Рейх во сне что-то пробормотал и прижался к нему ещё сильнее, ища тепла и защиты.

                Союз закрыл глаза, чувствуя, как разрывается его сердце на части. Он любил его. Безумно, безнадёжно, мучительно любил. И эта любовь была переплетена с болью, виной и самым чёрным, самым эгоистичным желанием — желанием быть нужным.

               Даже такой ценой.

               Он оставался с ним до самого утра, не смыкая глаз, охраняя его сон и проклиная ту часть себя, что нашла в его агонии проблеск собственного, извращённого счастья.

Продолжение конечно следует! (^〇^)

Надеюсь вам нравится😄 , если да , то я очень довольна собой . Прошу пишите комменты💬 и ставьте звёзды✨️ . Спасибо что читаете 😊