Глава 30. Шрамы что не видны глазам

            Союз проснулся от того, что затекла шея. Он резко открыл глаза и на мгновение не понял, где находится.

       Затем осознание вернулось: он всё ещё сидел в кресле ,  склонив голову на неудобную подлокотник. Он проспал так всю ночь.

           Первым делом его взгляд устремился на кровать. Рейх спал. По-настоящему спал, а не был в забытьи от лекарств или истощения.

            Его дыхание было ровным и глубоким, лицо расслабленным. Огромный свитер Союза съехал на нём набок, обнажив ключицу, а один из закатанных рукавов сполз, снова накрыв его кисть тёмной шерстью.

             «Боже, он и правда похож на ребёнка, — пронеслось в голове у Союза. — Весь в моей одежде, такой... маленький.  беззащитный».

          Мысль уже не вызывала прежнего раздражения или гнева. Лишь странное, щемящее чувство ответственности и... что-то вроде умиления.

           В этот момент внизу резко и настойчиво зазвонил дверной звонок. Союз вздрогнул, а на кровати Рейх беспокойно заворочался. Сон ушёл, его лицо сморщилось.

            Шаги в прихожей, приглушённые голоса, и вот в дверь уже стучал Григорий Иванович.

        — Входите, — хрипло сказал Союз, с трудом разгибая спину.

           Врач вошёл, смахнув с плеч снежную крупу.

         —Морозец сегодня... — он начал было, но его взгляд упал на Союза, всё ещё сидящего в кресле, и на спящего Рейха. Его брови чуть приподнялись, но ничего не спросил. — Ну, как наш пациент?

          — Спит, — коротко ответил Союз, вставая и отходя к окну, чтобы дать врачу место.

            Григорий Иванович подошёл к кровати, поставил чемоданчик и начал свой утренний ритуал: проверить пульс, температуру. Его прикосновения были лёгкими, но Рейх всё равно начал просыпаться.

         Он не открывал глаза, просто нахмурился и недовольно заворочался, пытаясь ускользнуть от назойливых пальцев.

         — Проснись-проснись, сынок, — мягко, но настойчиво сказал врач. — Надо послушать дыхание.

          Рейх что-то пробормотал сквозь сон, невнятное и сердитое. Он попытался повернуться на другой бок, но врач осторожно удерживал его за плечо.

— Давайте же, откройте глаза. Хоть на минутку.

           В ответ Рейх, всё ещё не открывая глаз, с раздражением дёрнул одеяло и натянул его с головой, полностью скрывшись под ним, как обиженный ребёнок.

        Из-под горки одеяла донёсся сдавленный, сонный возглас:

        —Уйди... ещё пять минут...

         Союз, наблюдавший за этой сценой у окна, не смог сдержать короткую, тихую усмешку. Это было так... по-человечески.

         Так далеко от образа надменного фюрера или сломленного страдальца. Просто уставший человек, которому утром не хочется, чтобы его трогали.

           Григорий Иванович тоже улыбнулся, качая головой.

          —Ну нет уж, дорогой мой. Дела не ждут. — Он аккуратно начал стаскивать одеяло с его головы. — Давайте-давайте, не упрямьтесь. Чем быстрее меня осмотрите, тем быстрее я вас оставлю в покое.

            Рейх, наконец, сдался. Он с неохотой открыл глаза, зажмуриваясь от утреннего света. Его взгляд был мутным и невыспавшимся.

           —Ненавижу вас всех... — прохрипел он, но беззлобно, больше по привычке.

           — Знаю, знаю, — успокаивающе сказал врач, уже прикладывая стетоскоп к его груди. — Дышите. Глубже. Вот так.

                Союз смотрел, как Григорий Иванович работает, а Рейх покорно, хоть и с кислой миной, выполняет его указания. В комнате царила почти что домашняя атмосфера. Немыслимая ещё пару недель назад.

            — Ну как он? — спросил Союз, когда осмотр был закончен.

             — Температура в норме. Дыхание чистое. Рука... — врач осторожно пощупал гипс, — заживает. Медленно, но верно. Главное — продолжать в том же духе. Покой. Регулярное питание. И... — он многозначительно посмотрел на Союза, — ...спокойная обстановка. Вижу, идёт вам на пользу.

            Союз лишь кивнул, чувствуя лёгкий румянец на щеках. Он понимал, о чём говорит врач.

            Григорий Иванович собрал вещи и, кивнув им обоим, вышел. Дверь закрылась.

              В комнате снова остались они вдвоём. Рейх, сонный и помятый, сидел на кровати, всё ещё хмурясь. Он посмотрел на Союза.

           — Ты чего ухмыляешься? — буркнул он.

           Союз не стал скрывать улыбку.

          —А ты чего с одеялом воевал? Как маленький.

             Рейх покраснел и снова сполз под одеяло, на этот раз оставив голову снаружи.

         —Отстань. Я спать хотел.

         — Спи, — сказал Союз, и в его голосе не было ни насмешки, ни приказа. Было... разрешение. — Я тут посижу.

            Он снова опустился в кресло. Рейх что-то пробормотал, но через пару минут его дыхание снова стало ровным и глубоким. Он снова уснул.

              Союз сидел и смотрел на него. Впервые за долгие годы в его душе было что-то, отдалённо напоминающее мир. Хрупкий, едва зародившийся, но мир.       

        🌥🌨🌙

      Прошли дни, наполненные странным, хрупким затишьем. Они не помирились — это слово было слишком громким и чистым для того, что происходило между ними.

          Скорее, они заключили молчаливое перемирие, основанное на взаимное истощение и на тех обрывках воспоминаний, что ненадолго вернули им ощущение общей почвы под ногами.

            Но война оставила слишком глубокие шрамы, чтобы их можно было просто игнорировать.

           Однажды Союз, проходя мимо, нечаянно уронил тяжёлую папку с документами. Грохот был оглушительным в тишине дома.

           Рейх, дремавший в кресле у камина — ему наконец разрешили спускаться вниз на пару часов, — вздрогнул так сильно, что чуть не упал.

              Его глаза, широко раскрытые от ужаса, метнулись по комнате, ища источник угрозы. Он схватился за подлокотники, его дыхание стало частым и прерывистым.

           — Тихо... тихо, — быстро сказал Союз, поднимая папку. — Это я. Просто уронил. Всё в порядке.

              Рейх медленно пришёл в себя, но его руки ещё долго дрожали. Он снова откинулся на спинку кресла, закрыв глаза, словно стыдясь своей реакции.

              — Извини, — пробормотал Союз, чувствуя знакомый укол вины.

            — Не извиняйся, — отрезал Рейх, не открывая глаз. Его голос был уставшим. — Это... рефлекс. Ничего не поделаешь.

                Позже, когда Григорий Иванович пришёл на очередной осмотр, Рейх, как обычно, напрягся при виде медицинского чемоданчика.

            — Рука, — сказал врач, приближаясь.

             Рейх молча протянул загипсованную руку, но его взгляд был устремлён в стену, а челюсть напряжена. Когда врач начал аккуратно прощупывать гипс, проверяя сращение, Рейх невольно зажмурился, ожидая боли.

         — Всё хорошо, — успокоил его Григорий Иванович. — Кости срастаются. Ещё недели две, и можно будет думать о лёгкой разработке.

             Рейх лишь кивнул, не в силах расслабиться, пока осмотр не закончился.

            Но самые заметные шрамы были видны, когда он пытался ходить. Союз наблюдал, как он, опираясь здоровой рукой на стену, медленно, мучительно переступает с ноги на ногу.

             Его хромота была выраженной, каждое движение на повреждённую ногу отзывалось гримасой боли на его лице.

             — Чёрт, — сквозь зубы выдохнул Рейх, сделав несколько шагов от кресла до дивана. Он остановился, тяжело дыша, и потер бедро. — Никогда не привыкну к этой... хромоте.

             — Может, не надо было сбегать? — не удержался Союз. Он сказал это беззлобно, скорее как констатацию, но тут же пожалел.

             Рейх посмотрел на него, и в его глазах мелькнула тень старой ярости, но она тут же погасла.

           —Может, и не надо, — согласился он неожиданно спокойно. — Но я же не знал, что ты станешь таким... креативным в наказаниях.

            — Это не креативность, — хмуро ответил Союз. — Это тупость. И жестокость.

            — Называй как хочешь, — Рейх добрался до дивана и с облегчением рухнул на него. — Результат-то один. Буду теперь до конца дней своих ковылять, как старый пират. — Он попытался улыбнуться, но получилось криво.

                 — Иванович говорит, со временем может стать легче, — попытался подбодрить его Союз, подсаживаясь рядом.

              — Ага, — скептически фыркнул Рейх. — Как и всё остальное. «Со временем». Удобная отмазка.

                  Он откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. Союз смотрел на него — на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на шрам на щеке, оставшийся от тюремных «допросов».

           На его левую руку в гипсе. На его хромую ногу.

                      Они не были друзьями. Они не были даже приятелями. Они были двумя покалеченными людьми, которых судьба, война и их собственные поступки намертво сцепили в одном доме.

              И теперь им приходилось учиться существовать рядом. Со всеми этими вздрагиваниями, страхами, болями и горькими шутками.

            — Знаешь, — тихо сказал Рейх, не открывая глаз, — иногда мне кажется, что мы... как те старые, изувеченные львы в зоопарке. Которые уже не дерутся, потому что сил нет. Просто лежат рядом и греются на одном солнышке. Потому что другого выхода всё равно нет.

                Союз посмотрел на него, и в его душе что-то отозвилось этой странной, печальной метафоре.

            — Может, и так, — согласился он. — Только солнышка-то за окном почти нет. Одна зима.

        Рейх слабо улыбнулся.               —Ну, так хоть камин есть. И твой уродский свитер. Сойдёт и с этого.

             Он снова замолчал, и в комнате воцарилась тишина. Не враждебная. Не напряжённая.

                Просто тишина двух усталых львов, которые перестали рычать и теперь просто слушали, как потрескивают поленья в огне. Это было мало. Но после всего пережитого — это было уже немало.

Продолжение следует...

Вот и продолжение и дальше их отношение будут только развиваться...😌