Глава 31. Хочу поцеловать

       🌙🌨☀️

     Шли дни, плавно перетекая друг в друга. Хрупкое перемирие в доме постепенно обрастало привычками, ритуалами.

        Утром Союз помогал Рейху спуститься в гостиную — тот уже не отстранялся так резко от его руки, лишь молча опирался на локоть, стиснув зуба от боли при каждом шаге.

           Они завтракали в почти комфортном молчании, нарушаемом лишь звоном ложек.

         Однажды вечером, когда за окном метель выла по-настоящему зимней, Рейх, сидя у камина, вдруг сказал, не глядя на Союза:

        — Спина... чешется. Там, где... — он не договорил, но Союз понял. Там, где были швы.

          Союз отложил газету. Раньше такая просьба, если бы она вообще прозвучала, вызвала бы у него раздражение или сарказм. Сейчас он просто подошёл.

       — Где именно?

        — Чуть ниже левой лопатки... не достать, — Рейх сидел неподвижно, его уши горели. Это было унизительно — просить об таком.

         Союз осторожно, одним пальцем, провёл по указанному месту поверх свитера.

       — Здесь?

        — Ниже... да, вот. Спасибо.

           Это длилось всего секунду. Но это был новый рубеж. Необходимость, победившая стыд.

          В другой раз Союз, разбирая документы, не глядя, потянулся за кружкой с чаем, которую поставил на общий столик.

         Его пальцы вдруг коснулись чего-то холодного и костлявого. Он отдернул руку и увидел, что Рейх тоже потянулся за своей кружкой.

           Их руки столкнулись.

           Рейх резко отдёрнул свою руку, как от огня. В его глазах снова мелькнул тот самый, животный страх.

          Но на этот раз он не убежал и не сжался в комок. Он просто замер, глядя на свою руку, потом на Союза.

        — Прости, — пробормотал Союз первым.

        — Я... я тоже, — тихо ответил Рейх.

          Он медленно, с видимым усилием воли, снова протянул руку и взял свою кружку. Его пальцы всё ещё слегка дрожали.

            Это были мелочи. Но из таких мелочей теперь состояла их жизнь. Каждый такой эпизод был маленькой победой над прошлым.

        Как-то раз Григорий Иванович, уходя, с удовлетворением констатировал:

         — Набираете вес. Щёки не такие впалые. И в глазах... появилось что-то, кроме пустоты. Продолжайте в том же духе.

          После его ухода Рейх, стоя у камина, с иронией посмотрел на своё отражение в тёмном окне.

         — Слышал? Набираю вес. Скоро стану круглым, как тот ёжик, что ты запустил в мадам Жаклин. И буду так же беспомощно ковылять.

          — Зато тёплый, — парировал Союз, не отрываясь от книги. — И колоться, в отличие от ёжика, не будешь.

        Рейх фыркнул. Это был уже почти что смех.

         Они не касались прошлого. Не говорили о войне, о предательствах, о миллионах погибших.

           Эта пропасть была слишком широка. Но они научились существовать на её краю, не падая внутрь.

      Они нашли в стенах этого дома — в совместных трапезах, в тишине вечеров у камина, в необходимости помогать друг другу с бытовыми мелочами, которые для них обоих были полны огромного смысла.

          Это не было счастьем. Это не было даже покоем. Это была передышка. Долгая, хрупкая, выстраданная передышка между двумя актами трагедии, которая, они оба это знали, никогда не закончится.

            Но пока за окном выла метель, а в камине трещали дрова, они могли просто сидеть и молчать.

           И в этом молчании уже не было ненависти. Была лишь общая, неподъёмная усталость и странное, неуклюжее чувство, что в этом безумном мире они, по какому-то чудовищному недоразумению, стали друг для друга единственной точкой опоры.

💭В ОДИН И❤️З ДНЕЙ 💭

          Осознание накатило на Союза внезапно, как удар обухом.

          Он стоял на кухне, разогревая очередную порцию бульона, и его мысли, как это часто бывало в последнее время, сами собой унеслись к Рейху.

          К тому, как тот сегодня утром, ещё сонный, пытался одной рукой завязать шнурки на своих ботинках, и у него ничего не выходило.

          Как он нахмурился, весь сосредоточившись, и как в итоге с досадой бросил: «Чёрт, да будь они неладны!» Союз тогда подошёл и, молча, присел перед ним на корточки, чтобы завязать.

          Рейх не отстранился. Просто смотрел на его склонённую голову.

             И вот сейчас, глядя на пар от кастрюли, Союз с жуткой, пронзительной ясностью поймал себя на мысли:

          «Я хочу поцеловать его. Прямо сейчас. Подойти и поцеловать».

            Мысль была настолько чужеродной, настолько невероятной, что он чуть не уронил половник. Ледяная волна прокатилась по его спине, сменившись приливом жара.

         «Что?.. Нет. Это невозможно. Это... это неправильно. Он... я...»

          Но чем больше он пытался отогнать эту мысль, тем ярче всплывали воспоминания. Не те, военные. А старые, допотопные.

           Тот мальчишка с крыльями. Его смех. Его дерзкий взгляд. Как сердце юного Союза заходилось от восторга и чего-то ещё, чего он тогда не понимал, когда они вместе бежали куда-то, нарушая все правила.

          Как он завидовал каждому, на кого тот смотрел. Как болело внутри, когда Рейх начинал говорить о девочках из соседнего пансиона.

           Он думал, что это просто дружба. Такая сильная, ревнивая. А потом пришла война, и всё это похоронило под тоннами ненависти.

          А теперь... теперь эти чувства вернулись. Не просто вернулись. Они ударили с утроенной, с удесятерённой силой.

         Потому что теперь к тому мальчишке прибавился этот — изломанный, раненый, невероятно сильный в своём упрямом желании просто выжить.

          Этот, что сидел у камина в его свитере и выглядел таким хрупким.

          Этот, чей страх и боль вызывали в нём не злорадство, а жгучую, всепоглощающую потребность... защитить.

         Оградить. Прижать к себе и не отпускать.

       «Чёрт. Чёрт! Я действительно... я влюбился. Снова. Или, может, никогда и не переставал?»

         Он с силой поставил кастрюлю на стол, и бульон расплескался. Он чувствовал себя идиотом. Безумцем. Его враг. Человек, причинивший ему и его стране невыносимую боль. И он... он хочет его целовать?

           В этот момент в дверях кухни появился сам виновник его смятения. Рейх, бледный и немного осунувшийся, опирался на косяк.

        — Там... там запахло горелым, — нерешительно произнёс он. — Всё в порядке?

            Союз не смог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на него, чувствуя, как горит лицо.

          Его взгляд самопроизвольно упал на губы Рейха — бледные, чуть потрескавшиеся от зимнего воздуха.

           Рейх заметил этот взгляд. Он смутился и отвёл глаза.

          —Что? У меня что-то на лице?

           — Нет, — голос Союза прозвучал хрипло. Он сглотнул. — Всё... всё в порядке. Просто... отвлёкся.

            Он резко повернулся к плите, делая вид, что проверяет огонь. Его сердце колотилось как сумасшедшее.

         — Ладно... — Рейх всё ещё стоял в дверях, чувствуя напряжённость в воздухе. — Я... я пойду тогда. Оставлю тебя.

             — Подожди, — резко сказал Союз, оборачиваясь. Он не мог отпустить его. Ещё нет. Ему нужно было... он сам не знал, что. — Бульон готов. Поешь тут. На кухне... теплее.

             Рейх с удивлением поднял брови, но кивнул и медленно, прихрамывая, подошёл к столу, опускаясь на стул.

          Союз налил ему тарелку и поставил перед ним. Они сидели за кухонным столом в гробовой тишине.

           Союз не мог оторвать от него взгляд. Он видел каждую чёрточку его лица, каждую морщинку у глаз, каждый шрам. И всё это казалось ему сейчас до боли прекрасным.

           — Ты на меня очень странно смотришь, — наконец не выдержал Рейх, откладывая ложку. — Что случилось? Я сделал что-то не так?

        — Нет, — быстро ответил Союз. — Всё... всё нормально. Просто... — он отчаянно искал слова, — ...просто думал.

         — О чём? — Рейх смотрел на него с открытым, ничего не подозревающим любопытством.

           «О том, как бы я хотел тебя поцеловать», — пронеслось в голове у Союза. Он чуть не поперхнулся.

            — О... о делах. О хозяйстве, — соврал он, чувствуя, как краснеет ещё сильнее.

           Рейх покачал головой.

           —Врун. Ты всегда так краснеешь, когда врёшь. Помнишь, как в детстве, когда ты подложил жабу в постель к США, а потом говорил воспитателю, что это он сам её принёс? Ты был красный, как рак.

           Союз сдавленно засмеялся, почувствовав облегчение от смены темы.

        —А он и был виноват. Самый большой жабой в том пансионе был он.

               Рейх улыбнулся в ответ, и это было как солнце, выглянувшее из-за туч.

           Союз смотрел на эту улыбку, и его охватила такая волна нежности, что перехватило дыхание.

           «Да, — с обречённостью подумал он. — Я пропал. Окончательно и бесповоротно».

           Он понял, что его чувства — это не просто вспышка. Это что-то глубокое, укоренившееся, пережившее ненависть и войну.

             И с этим предстояло как-то жить. В тишине. Ничего не говоря.

          Просто находясь рядом и пытаясь залечить раны того, кого он любил тогда, в детстве, и кого, как он теперь понимал, любил всё это время. Даже сквозь всю ненависть.

Продолжение конечно следует

Я возьму перерыв до зимних каникул 🙂, потому я думаю что у всех сейчас учёба и проверочные там тесты и диктанты☹️ , так что готовтесь и учитесь🫡 , и встретимся на зимних каникулах когда все свободны , всем желаю удачи и хорошей учёбы не отлынивайте😘 , и если всё же прочитали😌 то пожалуйста пишите комменты что бы я зналачи что вам интересно этот фф🥺