Глава 29. Ты не можешь быть таким... как я

       🥣🥣🥣

         Рейх медленно доедал суп, стараясь не пролить ни капли. Союз сидел в кресле, наблюдая за ним, и его взгляд, скользя по комнате, невольно упал на ту самую лодыжку, торчавшую из-под одеяла.

      Она была аккуратно перебинтована, но под бинтами угадывался неестественный изгиб, след старого, плохо сросшегося перелома. Его перелома.

       И память, как удар ножом, вонзилась в сознание.

         Тот вечер. Поздняя осень, уже темно. Он, обезумевший от ярости и страха, что тот сбежал, гонится по лесу. Четыре часа. Четыре часа погони. И вот он видит его — прижавшимся к старому дубу, бледного, дрожащего, с диким взглядом загнанного зверя.

        «Думал, уйдёшь?» — его собственный голос, хриплый от бега и злобы.

       Рейх что-то кричит в ответ, его слова полны ненависти и отчаяния: «Отстань! Ублюдок! Отпусти меня!»(я знаю что он немного другое кричал , а союз другое говорил... но мне сейчас таааак лень посмотреть эту главу)

       Но он не слушает. Он в ярости. Он хватает его за волосы и с силой тянет за собой. Рейх кричит, ругается, бьётся, но он слабее, гораздо слабее. Он просто тащит его, как мешок с тряпьём, через весь лес обратно к дому.

           Он вталкивает его в прихожую, и Рейх падает на пол. Он не думает. Не соображает. В нём говорит только слепая, животная ярость — ярость от того, что его осмелились ослушаться, что его планы нарушили.

       «Больше не сбежишь», — рычит он и с силой наступает ногой на его лодыжку.

       Раздаётся тот самый, кошмарный хруст. Крик Рейха — не крик, а визг, полный такой нечеловеческой агонии, что стекла звенеют.

        «Больше не сбежишь! Понял?! Никогда!» — он давит сильнее, чувствуя, как кость поддается.

        «Я... я больше не буду! Прошу! Отстань! Больно!» — Рейх плачет, бьётся в его руках, его лицо залито слезами и слюной.

        Но он не отпускает и не останавливается. И потом он заметил как тело под ним обмякла. Рейх теряет сознание от болевого шока. Тогда он отпускает его, тяжело дыша, смотря на это бледное, безжизненное лицо...

         — Чёрт... — прошептал  Союз.

         Слово вырвалось у Союза громче, чем он намеривался . Рейх вздрогнул и поднял на него взгляд.

         — Что? — тихо спросил он.

          Союз не ответил. Он смотрел на ту самую лодыжку, и его тошнило от отвращения. К себе. Он вспоминал тот крик. Тот хруст. 

           И теперь, зная, что стояло за тем побегом — не дерзость, не коварство, а панический, животный страх человека, который только что вырвался из ада тюрьмы и попал в новый ад... теперь это воспоминание становилось невыносимым.

         — Эта нога... — голос Союза прозвучал хрипло и сдавленно. Он не мог отвести взгляд от бинтов . — Я... я тогда...

         Рейх понял. Его лицо стало напряжённым, он опустил ложку.

        —Что «тогда»? — в его голосе снова зазвучала знакомая, горькая колкость. — Напомнить? Как ты её ломал? Как я кричал? Или как ты потом, когда я очнулся, сказал, что это мой крест и я должен его нести?

        — Заткнись, — прошептал Союз, но беззлобно. Это была просьба. Он провёл рукой по лицу. — Я просто... я не знал.

         — Не знал чего? — Рейх смотрел на него с вызовом. — Что кости ломаются от сильного давления? Или что это больно?

         — Я не знал ТЕБЯ! — крикнул Союз, вскакивая с кресла. Его прорвало. Он не мог больше держать это в себе. — Я знал,  лишь что монстра только что вырвался из тюрьмы, где тебя пытали! Я не знал, что ты сбежал не потому, что хотел вернуться к войне, а потому, что БОЯЛСЯ! Я видел перед собой того же холодного, надменного ублюдка с конференции! Того, кто предал меня! Я не видел человека! Я видел символ! И я... я сломал этот символ! Так, как умел! Как самый жестокий, тупой быдлан!

         Он тяжело дышал, его кулаки были сжаты. Он снова стоял над ним, как тогда, но теперь его лицо было искажено не злобой, а мукой.

          Рейх смотрел на него, и вызов в его глазах медленно таял, сменяясь всё тем же недоумением.

        —А теперь? — тихо спросил он. — Теперь ты видишь человека?

         Союз сглотнул и медленно опустился обратно в кресло. Вся ярость из него ушла, оставив лишь горький осадок.

          —Теперь... теперь я вижу того мальчишку, который сбегал со мной с уроков. И того, кто видел, как убивают его семью. И того, кто... кто просто хочет, чтобы боль прекратилась. И мне... — его голос сорвался, — ...мне от этого хуже. Потому что с монстром всё просто. Его можно ненавидеть. А человека, которого ты сам же искалечил... его...

         Он не договорил, замолчав, уставившись в пол.

           — Его уже не получится ненавидеть так же чисто, — закончил за него Рейх. Его голос был плоским. — Да. Знакомое чувство.

         Они сидели в тишине, оба погружённые в свои мысли, в своё общее бремя вины и боли.

         Прошлое висело между ними тяжёлым, неподъёмным грузом. Но теперь, возможно, они начали нести его вместе.

           И от этого он не становился легче. Но, возможно, становилось чуть менее одиноко.

        Тишина в комнате была густой, тяжёлой, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине этажом ниже. Слова Союза всё ещё висели в воздухе — грязные, болезненные, но необходимые.

            И тогда Рейх заговорил. Его голос был тихим, но удивительно спокойным, без прежней истерики или ненависти.

         — Ты сделал то, о чём меня предупреждал, — сказал он, глядя на свою загипсованную руку. — В первый же день. Помнишь? Ты сказал: «Если попытаешься сбежать, я сделаю так, что ты больше не сможешь выйти из этого дома».

         Союз поднял на него взгляд, не понимая.

        Рейх слабо улыбнулся, но это была улыбка-гримаса, полная горечи.         —Так что... формально... ты просто сдержал слово. А я... — он вздохнул, — ...я поступил безрассудно. Зная, что далеко не уйду. Зная, что ты найдёшь. Зная, чем это закончится. Но... я всё равно побежал.

           Он посмотрел прямо на Союза, и в его глазах не было упрёка. Было странное, усталое понимание.

        —Это был не побег к чему-то. Это был побег ОТ. От тебя. От этой комнаты. От... от себя. Я просто бежал, не думая. Как загнанное животное. Так что не терзай себя. Ты был... последователен. А я — глуп.

             Союз слушал, и его разум отказывался принимать эту... эту логику. Он ожидал новых обвинений, новой волны ненависти. Вместо этого он получил что-то вроде... оправдания?

           — Это не... это не оправдывает того, что я сделал, — с трудом выдавил он. — Никакое предупреждение не оправдывает... этого. — Он снова посмотрел на лодыжку.

          — А кто говорит об оправдании? — Рейх пожал здоровым плечом. — Я просто констатирую факты. Ты — чудовище, которое сдерживает свои ужасные обещания. Я — идиот, который эти обещания провоцирует. Всё честно.

         Он говорил это с такой отстранённой, почти клинической холодностью, будто обсуждал не свою сломанную ногу, а погоду.

                — Перестань, — резко сказал Союз. Ему было неприятно это слышать. Эта покорность, это принятие собственной судьбы как чего-то заслуженного... это было хуже криков. — Не говори так.

               — А как ещё? — в голосе Рейха снова появились стальные нотки. — Хочешь, чтобы я снова начал рыдать и умолять? Чтобы ты снова почувствовал себя сильным? Извини, но на сегодняшние унижения у меня уже нет сил. Осталась только... констатация. Ты — моя реальность. Боль — моя реальность. Я просто... принимаю правила игры.

             — Это не игра! — Союз снова вскочил, его терпение лопнуло. Он не мог вынести этой пассивности. — Чёрт возьми, Рейх! Я сломал тебе ногу! Я сломал тебе руку! Я чуть не довёл тебя до самоубийства! Ты не должен это «принимать»! Ты должен... ты должен...

             — Что? — перебил его Рейх, и его глаза вдруг вспыхнули старой, знакомой яростью. — Ненавидеть тебя? Я и так ненавижу! Но что это изменит? Моя ненависть не срастит кости! Она не заштопает раны на спине! Она лишь съедает меня изнутри! Так что, прости, но у меня осталось только это — принять и терпеть. Потому что другой опции ты мне не оставил!

              Он тяжело дышал, его лицо покраснело от всплеска эмоций. Казалось, он снова нашёл в себе частичку того, старого огня.

            Союз смотрел на него, и на смену гневу пришло тяжёлое, гнетущее понимание. Рейх был прав.  

          Он загнал его в угол. Лишил его всего — свободы, достоинства, даже права на отчаянный, яростный протест. Оставил ему лишь эту жалкую, вымученную покорность.

          — Я... — голос Союза снова сорвался. — Я не хотел... не это...

          — А что ты хотел? — Рейх смотрел на него, и в его взгляде читалась неподдельная, горькая любопытство. — Чего ты ждёшь от меня сейчас? Какой реакции?

          Союз молчал. Он и сам не знал ответа.

            — Видишь? — Рейх снова откинулся на подушки, устало закрыв глаза. — И я не знаю. Так что давай просто... оставим это. Ты сдержал слово. Я получил по заслугам. Всё по правилам. Не усложняй.

           Он повернулся к стене, заканчивая разговор. Союз стоял посреди комнаты, чувствуя себя абсолютно потерянным. Он выиграл. Сломал волю врага.

           Заставил его подчиниться. И эта победа оказалась горше любого поражения. Она была пустой. Бессмысленной. И невероятно одинокой.

            Слова Рейха повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Союз стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. Эта покорность была страшнее любой ярости.

             И тогда Рейх снова заговорил, не поворачиваясь к нему, его голос был приглушённым, обращённым к стене.

           — Знаешь... давай не будем думать о том, что ты сделал. О лодыжке. О руке. — Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Ты... ты сделал всё правильно.

     Союз замер, не веря своим ушам.

        —Что? — это прозвучало как выдох.

          — Всё правильно, — повторил Рейх с той же странной, отстранённой уверенностью. — Я — военный преступник. Я развязал войну. Я уничтожил миллионы. По всем законам — и божеским, и человеческим — меня должны были казнить. Без разговоров. Без суда. Просто пристрелить там, в том бункере, как бешеную собаку.

            Он медленно перевернулся и посмотрел на Союза. В его глазах не было ни лести, ни насмешки. Лишь усталая, безжалостная логика.

             — Но ты этого не сделал. Ты забрал меня из тюрьмы. Дал крышу над головой. Пищу. Врача. Да, — он слабо улыбнулся, увидев выражение лица Союза, — ты ломал мне кости. Но ты их же и лечил. Ты не дал мне умереть от заражения. Не позволил мне покончить с собой. В каком-то извращённом смысле... — его улыбка стала горькой, — ...ты был милосерден. Более милосерден, чем я заслуживаю. Так что, можешь не терзаться. С точки зрения высшей справедливости... ты поступил правильно. Хах... даже скажу больше — гуманно.

          Союз слушал, и его охватывало леденящее душу недоумение. Эта... эта калькуляция зла, это взвешивание на весах «заслуженного» наказания и «полученного»... это было чудовищно.

          — Ты... ты действительно так думаешь? — его голос прозвучал хрипло. — Что сломанные кости — это «милосердие»?

           — А что это, если не милосердие? — Рейх пожал плечом. — Сравни с тем, что делали мои войска на оккупированных территориях. С лагерями. С массовыми расстрелами. Ты просто... наказал меня. Лично. Без лишних жертв. Это почти... благородно.

             — Это не благородно! — голос Союза сорвался на крик. Его тошнило от этой извращённой логики. — Это низко! Это подло! Я пользовался твоей беспомощностью! Я становился на один уровень с теми, кого ты называешь «бешеными собаками»!

            — Но ты НЕ они! — впервые за весь разговор Рейх повысил голос, и в нём прозвучала отчаянная, почти что ярость. — Ты не пытал меня ради забавы! Ты не сжигал заживо! Ты не ставил чудовищных медицинских экспериментов! Ты... ты просто был зол. И жесток. Но в рамках... в рамках чего-то понятного! Око за око! Это... это почти честно!

            Он тяжело дышал, его глаза блестели лихорадочным блеском.

          —Не лишай меня этого, Союз! Не заставляй меня думать, что ты стал таким же монстром, как я! Оставь мне хоть эту иллюзию! Что тот, кто меня держит... кто не даёт мне умереть... всё ещё находится по эту сторону добра! Пусть даже едва-едва!

            Последние слова он почти выкрикнул, и в них прозвучала такая бездна отчаяния и потребности в хоть какой-то опоре в этом хаосе, что Союз онемел.

         Он понял. Это не было оправданием. Это была мольба. Мольба человека, который видел столько тьмы, что готов был цепляться за любую, даже самую уродливую, искру света.

          Даже если этой искрой был его собственный палач, проявивший «милосердие», не добив его сразу.

          Союз медленно подошёл к кровати и сел на её край. Он смотрел на Рейха, на его лихорадочный взгляд, на сжатые кулаки.

         — Я не на той стороне, — тихо сказал он. — И не на этой. Я... я просто здесь. С тобой. И то, что я сделал... это не было ни благородно, ни честно. Это было по-свински. И мне за это стыдно. И никакие твои... твои высшие суды этого не изменят.

             Рейх смотрел на него, и постепенно напряжение стало спадать с его плеч. Он снова обмяк, усталость накрыла его с головой.

          — Как хочешь, — прошептал он, закрывая глаза. — Но я... я буду думать иначе. Мне... так проще.

             Он повернулся к стене, и разговор был окончен. Союз сидел рядом, понимая, что только что получил самое страшное прощение из всех возможных — прощение, основанное на отрицании его вины.

         И от этого его собственная вина становилась только тяжелее.

            Тяжёлая атмосфера в комнате вдруг рассеялась, словно её пронзил луч света из далёкого, беззаботного прошлого.

         Рейх, всё ещё отвернувшись к стене, внезапно тихо фыркнул, а затем его плечи слегка задрожали — на этот раз не от рыданий, а от смеха. Слабого, хриплого, но настоящего.

         — Чёрт... — прошептал он, — ты... ты вечно всё усложняешь! Вечно! Чёртов коммуняка...

          Союз, всё ещё сидевший на краю кровати, насторожился, не понимая, что происходит.

             Рейх перевернулся, и на его лице, впервые за долгие недели, была не маска боли или пустоты, а живая, хоть и усталая, улыбка. Его глаза блестели.

             — Помнишь... — его голос стал теплее, в нём появились давно забытые нотки, — помнишь, как мы сидели на том дурацком уроке этикета у мадам Жаклин? А тебе было скучно, и ты решил, что просто сидеть — это слишком просто.

           Союз смотрел на него, и по его лицу тоже медленно поползла улыбка — неуверенная, растерянная.

         —И... что было дальше? Я, кажется, забыл.

        — Как что?! — Рейх фыркнул, и это звучало уже почти весело. — Ты достал из-под парты того самого живого ёжика, которого мы поймали утром в саду! И запустил его по ряду! А мадам Жаклин... о боже, она так визжала, когда он залез ей под юбку!

         Союз засмеялся — коротко, глухо, но это был смех.

        —Да... кажется, припоминаю. А потом?

             — А потом, гений, ты решил, что это ещё не достаточно сложно! — Рейх качнул головой, с наигранным укором. — Ты крикнул: «Это французская ёлочная игрушка!» И бросил в неё апельсином! Из окна столовой! И попал, между прочим!

           — И попал, — подтвердил Союз, его улыбка становилась шире. Он уже давно не вспоминал эти глупости.

          — И знаешь, кто получил за это? — Рейх указал на себя пальцем. — Я! Потому что она подумала, что это я, ведь ты сидел с таким невинным лицом, будто ничего не произошло! Мне потом неделю мытьё полов в её кабинете назначили! А ты... — он покачал головой, — ...ты потом принёс мне украденное из кухни варенье и сказал: «Ничего, зато весело было».

           Союз смотрел на него, и его сердце сжалось от щемящей, тёплой боли. Эти воспоминания были такими яркими, такими живыми. И такими далёкими.

           — А помнишь, как мы на спор залезли на шпиль часовни? — уже смеясь, продолжил Рейх. — И ты, конечно, не мог просто забраться и слезть. Тебе обязательно нужно было привязать мой носовой платок к флюгеру! И мы потом три часа просидели наверху, потому что сторож нас заметил и снял лестницу!

           — А ты всё боялся, что мы упадём, — добавил Союз, и его смех стал громче. — И цеплялся за меня, как репей!

            — Ну а кто виноват, что ты вечно придумываешь какие-то безумные идеи! — возразил Рейх, но в его голосе не было злобы. Была лишь ностальгия. — Из-за тебя мне вечно влетало! За ёжика, за шпиль, за сбегание с лекций... За всё!

           — Но тебе же не было скучно, — с хитринкой в голосе сказал Союз.

          Рейх на мгновение задумался, и его улыбка стала мягче.

          —Нет. Не было. Никогда.

          Они смотрели друг на друга — два седых(у них на висках селена если помните), израненных ветерана, ненадолго снова ставшие теми мальчишками, которые могли часами смеяться над собственной глупостью.

               — Хах... ты... — Союз покачал головой, смотря на Рейха с невероятным теплом. — Ты всё ещё помнишь всё это? Даже я... я уже половину забыл. Если бы ты не напомнил...

              — А я помню, — тихо сказал Рейх, и его улыбка медленно угасла, сменившись той же, знакомой усталостью, но теперь в ней не было отчаяния. Была лишь грусть. — Я много чего помню.

              Он снова откинулся на подушки, но теперь его лицо было более мирным. Призрак того мальчишки ненадолго вернулся в комнату, напомнив им обоим, что когда-то, очень давно, они были не врагами, а сообщниками в беззаботных детских авантюрах.

              Союз сидел рядом, и ему не хотелось уходить. Впервые за долгое время в этой комнате было не больно и не страшно.

          Было... тепло. Горько и больно от контраста с настоящим, но тепло. И это было лучше, чем ничего.

Продолжение конечно следует ПАСИБА ЧТО читаете

Я хотела еще вчера опубликовать , но заснула пока писала😅 почти 3тыщ слов😮