Ответ и Глава 27. название рейх сломал и выбросил😑

        вопрос от Herbst0_0:

Вопрос к СССР: — можно ли его обнять? (он такой хороший, субъективно)

            (Союз смотрит на вас сурово, но в глазах мелькает что-то похожее на смущение. Он откашлялся, поправляя фуражку.)

         — Товарищ... это не по уставу. Но... если очень нужно... (нерешительно раскрывает одну руку, сохраняя строгое выражение лица) Только кратковременно.

(автор:—Аааааа как мило🤭)

           ‼️‼️ ПРОДОЛЖЕНИЕ ‼️ ‼️

            Рейх ел медленно, с видимым усилием. Каждый глоток бульона, казалось, требовал от него невероятных усилий.

          Он не смотрел на Союза, уставившись в стену, словно пытаясь отгородиться от реальности, от этого унизительного акта — быть накормленным своим тюремщиком, который вдруг начал вести себя как... как что-то другое. Что-то непонятное и оттого ещё более пугающее.

             Союз сидел молча, не двигаясь, давая ему время. Он видел, как дрожат его пальцы, сжимающие ложку, как напряжена его шея.

          Он видел, как тот украдкой, быстрым движением смахивает с ресниц предательскую слезу, вызванную не болью, а полным, абсолютным поражением.

             Когда тарелка, наконец, опустела, Рейх с глухим стуком поставил ложку и откинулся на подушки, закрыв глаза.

           Он был бледен и выглядел совершенно разбитым, как будто только что пробежал марафон, а не съел тарелку супа.

           — Доволен? — его голос прозвучал хрипло и безжизненно. — Сделал своё доброе дело на сегодня? Можешь отмечать в своём дневнике: «Накормил зверя. Не дал ему сдохнуть. Продолжаем наблюдение».

          Союз не ответил сразу. Он встал, подошёл к тумбочке и взял пустую тарелку.

        —Это не про добрые дела, — наконец сказал он, его спина была к Рейху. — Это про выживание. Твоё. И, как ни странно, моё.

          Он повернулся, и его взгляд был тяжёлым и усталым.

          —Я устал от этого. От твоих попыток свести счёты с жизнью. От необходимости постоянно быть начеку. От этого... этого цикла ненависти и боли. Мне это надоело.

           Рейх смотрел на него, и в его глазах читалось непонимание.

       —Так отпусти меня. Дай мне уйти.

          — Нет, — ответ Союза был простым и окончательным. — Потому что если я это сделаю, то стану таким же, как те «европейские ублюдки», о которых ты кричал. Я стану тем, кто смотрит, как другой человек уничтожает себя, и отворачивается. А я... я уже достаточно наотворачивался.

         Он сделал паузу, подбирая слова.

      —Ты будешь жить, Рейх. Не потому, что заслуживаешь. И не потому, что я тебя простил. А потому, что я так решил. Для меня. Чтобы однажды, может быть, я смог посмотреть на себя в зеркало и не увидеть там того, кто ломает кости беззащитному. Даже если этот «беззащитный» — ты.

           Рейх молчал. Он не нашёл, что ответить. Эта логика была чудовищной, эгоцентричной и... единственной, что имела для него хоть какой-то смысл. Это не было прощение.

             Не было жалости. Это была холодная, железная воля другого человека, который взял его жизнь в заложники ради своего собственного душевного спокойствия.

           И в этом был свой, извращённый порядок.

        Союз взял поднос и направился к выходу.

        —Отдыхай. Иванович придёт вечером.

            Он вышел, оставив Рейха в одиночестве. Тот лежал, глядя в потолок, и впервые за долгое время его мысли были не о смерти, а о странности и ужасе своего положения.

          Он был пленником не ненависти, а чьего-то... искупления. И это было, пожалуй, страшнее всего.

      🌒вечер🌒

       День медленно клонился к вечеру. Солнечные лучи, ещё недавно такие яркие, теперь лежали на полу длинными ржавыми полосами. Рейх не спал.

          Он лежал и слушал звуки дома — отдалённые шаги, скрип половиц, приглушённый голос Союза, говорившего по телефону внизу.

           Внутри него было пусто. Пустота была густой, вязкой, как смола. Он пытался вызвать в себе ненависть — к Союзу, к себе, к миру.

          Но даже ненависть требовала сил, которых больше не осталось. Осталась только эта всепоглощающая апатия, тяжёлая, как свинец.

           Он думал о словах Союза. «Чтобы однажды я смог посмотреть на себя в зеркало...» Какая ирония.

          Его жизнь стала инструментом для чьего-то морального очищения. Его страдания — платой за чей-то будущий покой.

           Дверь тихо открылась. На пороге стоял Григорий Иванович с своим неизменным чемоданчиком. Его взгляд, опытный и внимательный, сразу оценил состояние пациента.

         — Ну как ты, сынок? — спросил он, подходя к кровати. — Дышится полегче?

            Рейх лишь молча кивнул, не в силах вымолвить и слова. Врач не настаивал. Он привык к его молчанию. Он поставил чемоданчик, достал стетоскоп.

          — Сейчас послушаем, — он говорил спокойно, его движения были плавными и уверенными. — Дыши. Глубже. Да, вот так.

         Пока он работал, в дверном проёме возникла тень. Союз стоял и молча наблюдал. Его присутствие было ощутимым, как всегда, но теперь в нём не было давящей угрозы. Было лишь... внимание.

           Григорий Иванович закончил осмотр, поправил гипс на руке.            —Всё заживает. Медленно, но верно. Температура в норме. Главное теперь — покой. И не только физический. — Он многозначительно посмотрел на Союза. — Нервы тоже нужно беречь.

        — Понимаю, — коротко кивнул Союз.

         Врач собрал свои вещи и, кивнув им обоим, вышел. В комнате снова остались они вдвоём.

          Союз не ушёл. Он подошёл к окну и смотрел на темнеющий сад. Его широкая спина казалась особенно массивной в сгущающихся сумерках.

            — Он прав, — тихо сказал Союз, не оборачиваясь. — Нервы нужно беречь. И твои, и мои.

            Рейх не ответил. Он смотрел на его спину и думал о том, как странно устроен мир. Они оба были изломаны этой войной.

           Один — видимо, сломанной рукой, шрамами и желанием умереть. Другой — невидимо, но, возможно, не менее сильно — грузом вины, ненависти и этой новой, чудовищной ответственности.

         — Я не буду просить у тебя прощения, — вдруг сказал Союз, всё так же глядя в окно. — Это было бы лицемерно. И бессмысленно. Но я хочу, чтобы ты знал. Я... я не горжусь тем, что сделал. С твоей рукой. И не только.

            Это было сказано так тихо, что Рейх едва расслышал. Но он услышал.

          И в его душе, в этой мёртвой, застывшей пустоте, что-то дрогнуло. Не прощение. Не понимание.

        Просто... констатация. Констатация того, что его боль, оказывается, была кому-то видна. И этот кто-то, причинивший её, теперь нёс её с собой, как своё собственное бремя.

          Он медленно перевернулся лицом к стене. Ему нечего было сказать. Нечего было чувствовать. Только пустота.

           Союз постоял у окна ещё несколько минут, а потом так же молча вышел, прикрыв за собой дверь.

           Наступила ночь. Два одиночества, разделённые тонкой стеной и годами войны, существовали каждый в своей тишине. Один — в тишине отчаяния. Другой — в тишине тяжёлого, выстраданного решения.

          Их война ещё не закончилась. Она просто перешла в другую стадию. Более тихую. Более страшную.

Продолжение конечно следует

       Простите дорогие мои☺️🫂, что долго не было🥺😔 , нам много МНОГО  ПИЗДЕЦ КАК МНОГО😭 задают конспекты и призитации и у меня еще и курсы есть , знаю звучит как опровдание😑 , но это правда 😔, когда могу то пишу , иногда даже всю ночь не сплю и сразу на учёбу,  днем сразу засыпаю...🥲        Ну что я еще могу сказать люблю вас , пишите комменты и ваше мнения и все что хотетите , это очень мотивирует и заставляет выпускать проду быстрее🙂