Глава 19. Что он хочет от меня...?

       Стыд перед этим старым, спокойным человеком, который сразу всё поймёт.

—    —   —   —  —  —  —  —  —  —  —  —  —   —  —  —   —  —

         Григорий Иванович прибыл менее чем через полчаса. Союз встретил его в прихожей, не поднимая глаз.

        — Наверху, — только и сказал он, указывая на лестницу.

         Врач молча кивнул и поднялся. Союз не пошёл за ним. Он остался внизу, в гостиной, но каждое его нервное окончание было напряжено, прислушиваясь к звукам наверху.

       〰️〰️〰️

        В комнате было тихо. Слишком тихо. Григорий Иванович осторожно открыл дверь.

       Рейх не лежал на кровати. Он сидел, прислонившись к стене в самом дальнем углу комнаты, на полу, поджав под себя ноги.

        Он дрожал мелкой, частой дрожью, как в лихорадке. Его здоровая рука обхватывала сломанную, прижимая её к груди.

        При виде врача его глаза, полные бездонного ужаса, расширились ещё больше.

        — Н-не... — выдохнул он, его голос был беззвучным шёпотом, сорванным от страха. — Нет... отстань...

         — Сынок, это я, Григорий Иванович, — врач говорил тихо и плавно, как будто успокаивая дикое животное.

       Он медленно поставил чемоданчик на пол и присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним, но не приближаясь.           — Я не причиню тебе боль. Я пришёл помочь. Дай посмотреть руку.

         — Нет! — это был уже не шёпот, а сдавленный, истеричный крик.

        Рейх попытался отползти ещё дальше в угол, но тело пронзила такая боль, что он замер, зажмурившись, и тихо застонал. Слёзы текли по его лицу ручьями.

        — Не подходи... пожалуйста... он... он прислал тебя? Чтобы снова...?

       — Никто меня не прислал делать тебе больно, — твёрдо, но мягко сказал Григорий Иванович.

         Он не спускал с него спокойного, внимательного взгляда.

        — Я врач. Моя работа — лечить. Товарищ Союз позвонил мне, потому что он... потому что он беспокоится о тебе.

        Рейх фыркнул, и этот звук больше походил на рыдание.

        —Врёшь... он ненавидит меня... он хочет, чтобы я страдал... — он говорил прерывисто, захлёбываясь слезами и болью. — Я видел его глаза... он хотел меня убить...

         — Если бы он хотел тебя убить, он бы не звонил мне, — логично заметил врач.

        Он медленно, давая тому привыкнуть к своему присутствию, достал из чемоданчика шприц и ампулу с обезболивающим.

         — Сынок, тебе нужно успокоиться. Ты делаешь себе только хуже. Дай мне сделать укол. Боль уйдёт. Я обещаю.

        — Не трогай меня! — Рейх затряс головой, прижимая сломанную руку ещё сильнее. Его дыхание стало частым и поверхностным, паническим.

         — Не надо... я всё буду делать... я буду хорошим... только не трогай... пожалуйста...

         Его голос сорвался в беззвучный шёпот. Он плакал, безнадёжно и горько, полностью раздавленный болью и страхом.

          Григорий Иванович смотрел на него с бездной профессиональной печали в глазах. Он видел не опасного преступника, а запуганного, искалеченного человека на грани нервного срыва.

           — Хорошо, — тихо сказал он. — Я не буду трогать тебя. Я просто посижу тут. Хорошо? Мы просто посидим. Никаких уколов. Пока ты не захочешь.

          Он отодвинул чемоданчик и просто сел на пол, прислонившись спиной к комоду, на почтительном расстоянии. Он не смотрел прямо на Рейха, а уставился в окно, давая тому время прийти в себя.

         Тишина в комнате снова стала звенящей, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами и тяжёлым дыханием Рейха.

      🔻🔻🔻

         Внизу Союз ходил из угла в угол, как раненый зверь. Он слыштал приглушённые крики, слышал плач. Каждый звук вонзался в него, как нож.

         «Он боится. Он там плачет, потому что боится меня. Боится, что я прислал к нему врача, чтобы снова сделать больно» — эта мысль была невыносимой.

        Он схватился за голову. —«До чего я его довёл? До чего я себя довёл? Я же... я же должен был быть лучше. Лучше него!»

        Он вспомнил их юность. Как он сам когда-то защищал того, ещё юного, вспыльчивого Рейха от других. Как говорил:— «С ним надо по-хорошему. Он же свой, он просто гордый».

       «А сейчас? Сейчас я сломал ему руку и заставил бояться помощи».

         Гнев на самого себя был таким сильным, что ему стало физически плохо. Он подошёл к бару, налил себе виски и залпом выпил. Алкоголь обжёг горло, но не принёс облегчения.

        «Что теперь будет? Как я буду смотреть на него? Как я буду жить с этим?»

          Он не знал ответов. Он лишь стоял в тишине своего кабинета и слушал, как наверху плачет человек, которого он когда-то называл другом, и которого сам же превратил в это — в запуганное, дрожащее существо, не верящее даже в милосердие.

      〰️〰️〰️

         Тишина в комнате тянулась несколько минут. Григорий Иванович сидел на полу, неподвижно, глядя в окно. Он давал Рейху время. Понимал, что никакие слова сейчас не помогут — только терпение.

        И тишину наконец разорвал сдавленный, надрывный шёпот из угла.

        — Зачем?... — голос Рейха был хриплым, разбитым, едва слышным. — Зачем всё это?... Зачем он... зачем вы... все...

         Он замолк, сглотнув комок в горле, и снова зарыдал — тихо, безнадёжно, по-детски беспомощно.

       — Лучше бы убили... — вырвалось у него сквозь слёзы.

       — Я же просил... я молил, чтобы добили... там, в тюрьме... или на поле... Зачем тащить меня сюда? Чтобы мучить? Чтобы я помнил? Я и так всё помню! Я всё вижу, каждую ночь! Их лица... их глаза...

        Он говорил, захлёбываясь, его слова текли бессвязным, отчаянным потоком.

        — США... тот хоть честный. Бьёт и не скрывает, что ненавидит. А этот... этот... — он с ненавистью кивнул в сторону двери.

         — Притворяется... то зверь, то... то кормит с ложки, как последнего нищего... Я не понимаю! Я не могу больше!

         Григорий Иванович молча слушал, не перебивая. Его лицо было серьёзным и печальным.

       — Он... этот чёрт(США)... — Рейх продолжал, и в его голосе появились странные нотки — что-то вроде горького, извращённого уважения.

        — Он таскал с собой врача. После каждой... «встречи»... тот зашивал, обрабатывал... чтобы я не помер от заражения. Чтоб назавтра можно было снова... Он хочет, чтобы я жил. Чтобы страдал дольше. Он хотя бы честен в своей ненависти!

       Он снова закашлялся, боль от сотрясения груди заставила его сжаться вокруг сломанной руки.

        — А этот... этот здесь... — его голос снова сорвался на шёпот, полный страха и недоумения.

      — Что ему от меня нужно? Чего он хочет? Чтобы я... извинился? Плакал? Умолял о пощаде? Я буду! Я всё сделаю! Скажите ему! Скажите, что я всё буду делать! Только пусть... пусть отстанет... пусть не смотрит на меня так... словно я... словно я...

       Он не нашёл слов, снова разрыдавшись.

        Григорий Иванович медленно выдохнул.

         —Он не хочет, чтобы ты умолял, сынок, — тихо сказал он. — И не хочет, чтобы ты умер.

          — Тогда чего?! — крик Рейха был полон отчаяния. — Чего он хочет?! Я не понимаю! Я натворил столько... столько дерьма... я недостоин дышать этот воздух! Я не должен жить! Почему я жив?! Почему вы все просто не позволите мне сдохнуть, как подобает таким, как я?!

        — Потому что смерть — это слишком легко, — голос врача прозвучал твёрдо, но без осуждения. — Смерть — это конец. Это побег.

       А тебе... — он сделал паузу, — а нам всем... нужно жить с тем, что произошло. Вынести это. Пережить. В этом и есть наказание. И, возможно, искупление.

        Рейх смотрел на него широко раскрытыми, полными слёз глазами, не понимая. —Искупление? — он фыркнул, и это звучало горько и цинично. — Для меня нет искупления. Только ад. Здесь или там — неважно.

         — Тогда зачем бороться? — спросил Григорий Иванович мягко. — Зачем бояться боли? Зачем просить не трогать тебя? Если ты уже мёртв внутри — какая разница, что будет с твоим телом?

        Рейх замолчал, сражённый этой простой логикой. Он сжался в комок, снова затрясся.

        —Я... я не знаю... — он заплакал снова, но теперь это были тихие, бессильные слёзы. — Просто... больно... и страшно... я не хочу... чтобы было больно... я так устал...

        Его голос стал слабым, он начал засыпать от изнеможения, от нервного истощения, всё ещё сидя в углу и прижимая к себе сломанную руку.

           Григорий Иванович молча наблюдал за ним. Он видел не монстра, не тирана. Он видел сломленного, затравленного, безумно уставшего человека, который не мог найти покоя даже в собственном уничтожении.

        Через несколько минут дыхание Рейха стало ровнее, тело обмякло. Он уснул, сидя в углу, измождённый слезами и болью.

          Только тогда Григорий Иванович осторожно поднялся. Он подошёл, сделал лёгкий укол обезболивающего в здоровое плечо, чтобы не тревожить сон, и аккуратно, с помощью подушек, уложил его на бок на пол, чтобы было удобнее. Руку он трогать не стал — это могло разбудить его.

           Он накрыл его одеялом и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

             Ему нужно было поговорить с Союзом. Серьёзно поговорить.

         —   —   —

          Григорий Иванович спустился в гостиную. Союз стоял у камина, спиной к лестнице, но по напряжённой линии его плеч было видно, что он слышал каждый звук.

          — Ну что? — не оборачиваясь, спросил Союз. Его голос прозвучал глухо, натужно. — Жив ещё?

         — Жив, — ответил Григорий Иванович, останавливаясь посреди комнаты. — Уснул. Сидя в углу. Рыдал, пока не выбился из сил.

         Союз сжал кулаки, но не повернулся.

       —И?

        — И рука сломана. Старый перелом усугублён. Теперь всё заживать будет вдвое дольше и болезненнее. Возможно, с осложнениями.

         Воцарилась тяжёлая пауза.

        — Он... — Союз сглотнул, — он говорил что-то?

         — Много чего говорил, — врач произнёс это спокойно, но каждый его звук падал на Союза как гиря.

          — В основном о том, что лучше бы его убили. Что он не понимает, зачем его сюда привезли, если только не для того, чтобы мучить. Что США, по крайней мере, честен в своей ненавизи и не играет с ним в кошки-мышки.

         Союз резко обернулся. Его лицо было бледным, глаза горели.

      —Он так и сказал? Что пендос «честнее»?

       — Так и сказал, — кивнул Григорий Иванович. — И, знаете, я его понимаю. Физическую боль, какую бы сильную она ни была, можно перенести. Можно ожесточиться. Можно возненавидеть мучителя. А вот что делать с тем, кто сегодня ломает тебе кости, а завтра... кормит с ложки? Кто он? Друг? Враг? мазохист? Садист? Как это понять? Как к этому приспособиться? Это сводит с ума. Это ломает уже не тело, а рассудок.

          — Он не должен приспосабливаться! — грубо оборвал его Союз. — Он должен страдать! Он должен...

        — Что должен? — мягко, но настойчиво перебил врач. — Умереть? Вы же не дадите. Сойти с ума? Это, видимо, входит в ваши планы. Но тогда зачем звонить мне? Зачем пытаться лечить? Пусть сдохнет в своём углу от сепсиса или болевого шока. Будьте последовательны, товарищ Союз.

           Союз отшатнулся, словно от удара. Он молчал, не в силах найти возражений.

        — Вы играете в жестокую игру, правила которой сами не понимаете, — продолжал Григорий Иванович.

         Его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная твердость.

        — Вы требуете от него раскаяния, но сами ведёте себя как тюремный надзиратель, а не как судья. Вы хотите, чтобы он чувствовал вину, но сами не даёте ему передышки, чтобы он мог хотя бы осознать её, кроме как через боль. Вы хотите, чтобы он остался жив, но делаете всё, чтобы жизнь эта была невыносимой.

         — Он заслужил это! — выкрикнул Союз, но в его голосе уже была не злоба, а отчаянная, почти детская защита. — Ты знаешь, что он сделал?!

        — Знаю, — холодно ответил врач. — Но знаю и то, что вы сейчас делаете. И одно зло не оправдывает другое. Вы мстите. А месть — это не справедливость. Это просто месть. Она разрушает в первую очередь того, кто мстит.

         Он сделал шаг вперёд.

        — Вы сейчас, там, наверху, сломали не только его руку. Вы сломали последние остатки доверия, последнюю хрупкую надежду, что с вами можно хоть как-то договориться. Теперь он видит в вас только источник боли. И будет бояться. Всегда. Вы добились своего. Поздравляю.

           Союз опустил голову. Его руки бессильно повисли вдоль тела.

       —Что же мне делать? — это прозвучало как шёпот, полный растерянности и боли. — Я не могу... я не могу просто простить! Я не могу смотреть на него и не вспоминать всё то, что он натворил!

          — А кто говорит о прощении? — Григорий Иванович покачал головой. — Речь не о прощении. Речь о человечности. Вашей собственной. Вы либо сохраните её в себе, либо станете таким же монстром, каким вы его считаете. Выбор за вами.

           Он повернулся и взял свой чемоданчик.

          — Руку я зафиксировал, пока он спал. Сделал укол сильного обезболивающего. Но сейчас ему нужен не хирург. Ему нужен психиатр. Или... — он посмотрел на Союза, — или просто покой. Без ваших визитов . Решите, что для вас важнее — утолить свою ярость или... возможно, когда-нибудь найти в себе силы поступить иначе.

          Не дожидаясь ответа,  Иванович вышел, оставив Союза одного в полной тишине, раздавленного тяжестью его слов.

      *хлоп* дверь

         Союз стоял в гостиной, оглушённый тишиной, которая наступила после ухода Григория Ивановича. Слова врача висели в воздухе тяжёлыми, ядовитыми гроздьями.

       «...Вы играете в жестокую игру, правила которой сами не понимаете...» «...Вы мстите. А месть — это не справедливость...» «...Вы либо сохраните человечность, либо станете таким же монстром...»

        Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из головы этот спокойный, безжалостно-логичный голос. Но он звучал громче его собственных оправданий.

        «Монстр... — пронеслось в голове. — Я и правда стал монстром?»

         Он посмотрел на свои руки — те самые, что с такой лёгкостью сломали кость сегодня. Вспомнил, как эти же руки когда-то помогали тому мальчишке вскарабкаться на непокорного жеребца. Как похлопывали по плечу после удачной драки.

           Теперь они знали только как калечить.

        Он медленно, будто против своей воли, поднялся по лестнице. Рука сама потянулась к ручке двери. Он боялся зайти. Боялся увидеть результат своего гнева.

         Дверь тихо отворилась.

          Первое, что он увидел — пустую, помятую кровать. Сердце на мгновение ёкнуло от странной, дикой надежды, что Рейх сбежал. Но потом его взгляд упал на угол.

         Он сидел, вернее, лежал на боку на полу, подложив под голову подушку, которую, видимо, успел стянуть Григорий Иванович. Он спал. Его лицо, испачканное слезами, было разглажено сном и действием сильного обезболивающего, но даже во сне его брови были слегка сведены, а губы подрагивали.

          Одна рука, здоровая, была поджата под щёку, как у ребенка. Друга — та самая — была аккуратно зафиксирована на груди свежей, белой повязкой, резко контрастирующей с грязным полом.

         Союз замер на пороге, и что-то внутри него перевернулось и разорвалось.

         «Боже... что я сделал...» — это была не мысль, а физическое ощущение, удар под дых.

          Он видел его могущественным, надменным, непобедимым. Видел его яростным, дерзким, язвительным. Видел его сломленным, плачущим, униженным.

         Но таким — маленьким, беспомощным, спящим на полу в углу, как бездомный щенок, — он его ещё не видел. И это зрелище было страшнее всего.

         «Он спрятался. Забился в угол, потому что боялся даже кровати. Боялся меня. И уснул там, потому что у него не осталось сил даже на страх».

          Стыд накатил такой волной, что у Союза потемнело в глазах. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его ноги были ватными.

         Он остановился над спящим, не решаясь прикоснуться.

        «А если он проснётся? Увидит меня? Опять начнёт кричать? Плакать?»

         Но оставить его на полу... на холодном, грязном полу... это было уже за гранью даже его собственного понимания.

        «Нет. Так нельзя. Нельзя же...»

         Он медленно, очень медленно наклонился. Его движения были осторожными, почти нежными — такими, какими он не двигался, кажется, целую вечность. Он просунул одну руку ему под плечи, другую — под колени.

         Рейх что-то пробормотал во сне, слабо всхлипнул, но не проснулся. Обезболивальное делало своё дело.

         Союз приподнял его. Он был ужасающе лёгким. Кости ощущались сквозь тонкую кожу. Он не нёс его — он нёс тень, оболочку того, кто когда-то был его другом и врагом.

         «Как же ты мало весишь...» — промелькнула дурацкая, неуместная мысль.

          Он отнес его к кровати и так же осторожно уложил на простыни. Поправил подушку под его головой. Натянул одеяло до подбородка, стараясь не задеть забинтованную руку.

           Рейх повернулся на бок, к стене, и снова задышал ровно.

          Союз отступил на шаг и просто смотрел на него. На его спину, острую и хрупкую под одеялом. На беспомощно растрёпанные волосы.

          Внутри не было ни ярости, ни ненависти, ни желания мести. Была только оглушающая, всепоглощающая пустота и горькое, горькое осознание.

         «Кого я победил? И чего это стоило?»(был же спор между собой у союза)

         Он понял, что проиграл. Проиграл не Рейху. Он проиграл самому себе. Той части себя, что верила в справедливость, а не в месть. Той части, что помнила друга, а не только врага.

           Он молча вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Спускаясь вниз, он чувствовал себя не победителем, а самым последним проигравшим на свете. И самым одиноким.

Продолжение....................................... следует .

        Вооооооооооооот... Продолжение 😁 ПРОШУ ВАС пишите комменты❗️,  а тем кто пишет спасибо большое‼️‼️‼️ , благодаря вам продолжение выходит намного раньше чем я планирую😌😏