Глава. 18 Слепая ярость

        Вечером Союз снова поднялся в комнату. В руках он держал поднос с простой едой — куриным бульоном, сухариком, компотом. Его шаги были тяжелее, чем обычно. Он готовился к новой схватке, к новым колкостям, к тому ядовитому, вызывающему блеску в глазах Рейха, что сводил его с ума с утра.

         Но то, что он увидел, заставило его замереть на пороге.

       Рейх не лежал в той вызывающей позе, в какой оставил его утром. Он был подобран, словно старался занять как можно меньше места. Одеяло было натянуто до подбородка, а взгляд уткнулся в стену, в одну точку. Он не обернулся на скрип двери, не издал ни звука. Тишина в комнате была густой, звенящей и... безжизненной.

        Союз медленно вошёл, поставил поднос на тумбочку. Звук казался неестественно громким.

         — Вставай. Ужин, — его голос прозвучал хрипло. Он намеренно сделал его грубым, ожидая ответной колкости, хоть какой-то реакции.

          Рейх медленно, очень медленно перевернулся. Он не сел, а лишь приподнялся на локте, глаза по-прежнему опущены вниз. Он не смотрел на Союз. Не на еду. Смотрел куда-то в пространство перед собой, пусто и отрешённо.

         «Что это? Новая игра? Манипуляция?» — пронеслось в голове у Союза.—«Утром дразнился, как чёрт, а теперь притих? Ждёт жалости?»

         — Я сказал, вставай, — повторил Союз, уже с лёгкой раздражённой ноткой.

         Ему было неудобно от этой тишины. Он предпочитал яростный обмен ударами, а не это... это молчаливое умирание.

         Рейх послушно, почти машинально, попытался приподняться выше. Резкая боль в рёбрах заставила его сдавленно крякнуть, и он на мгновение зажмурился, но тут же подавил стон. Он не стал ни на что жаловаться. Просто молча взялся за ложку.

         Его пальцы дрожали. Он не мог удержать её нормально. Суп расплёскивался, капая на простыню. Он даже не попытался что-то сказать, извиниться, просто продолжил свою неуклюжую, жалкую попытку поесть.

          Союз наблюдал за этим, и внутри у него всё сжималось в тугой, болезненный комок. Утром он мечтал сломать его гордыню. Теперь он видел результат. И это зрелище было отвратительным.

         — Дай сюда, — резко сказал он, выхватывая ложку из слабых пальцев Рейха. — Только испачкаешь всё.

          Он грубо зачерпнул бульон и поднёс ко рту Рейха. —Ешь.

         Рейх послушно открыл рот. Проглотил. Снова опустил глаза. Ни слова. Ни намёка на прежнее дерзкое высокомерие.

          «Почему он молчит? Почему не огрызается? Кричи! Делай что угодно! Только не молчи!» — мысленно кричал Союз, чувствуя, как его собственная ярость, не найдя выхода, начинает разъедать его изнутри.

         — Что, языка проглотил? — не выдержал он, его голос прозвучал жёстко. — Утром умничал, а теперь притих? Испугался, наконец? Понял, где оказался?

           Рейх лишь покачал головой, избегая встречи взглядом. Его плечи были напряжены, словно он ждал удара.

           — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — рыкнул Союз, теряя остатки самообладания. Он ненавидел это, ненавидел эту покорность больше.

            Рейх медленно, будто через силу, поднял на него глаза. И Союз увидел в них не ненависть, не вызов. Он увидел пустоту. Глубокую, бездонную пустоту и усталость, которой, казалось, сто лет. И стыд. Такой жгучий, что на него было больно смотреть.

            — Я... — голос Рейха был тихим, хриплым, едва слышным. Он запнулся, отвел взгляд. — Прости. За... утро. Я не должен был...

              Он не договорил, снова опустив голову. Казалось, эти несколько слов забрали у него последние силы.

         Союз замер с ложкой в руке. Он был готов к чему угодно, но не к этому. Не к извинениям. Не к этой сокрушительной капитуляции.

           «Он сломался. Окончательно. Ты добился своего. Ты вытравил из него всё, даже ту последнюю искру дерзости, что мешала тебе спать по ночам. И что теперь? Ты доволен?»

           Внутренний голос, тот, что говорил о друге, зашептал с горьким упрёком:— «Ты хотел сломить врага. А сломал того, кто уже и так был разбит. Ты победил поверженного. Какая в этом честь? Какая справедливость?»

            Другой голос, мстительный, пытался возразить: — «Он заслужил! Он должен быть сломлен! Он должен чувствовать себя так же плохо, как...»

             Но он замолк, не находя продолжения. Потому что глядеть в эти пустые, полные стыда глаза и чувствовать торжество — было невозможно. Это было ниже всего.

           Союз молча, уже без прежней грубости, поднёс ему ещё ложку. Рейх так же молча проглотил. Они не обменялись больше ни словом. Тишина висела между ними, тяжёлая, густая и невыносимая.

           Закончив, Союз резко встал, взял поднос. —Спи, — бросил он коротко и вышел, снова оставив его в одиночестве.

         Он спустился вниз, поставил поднос в раковину и замер, уставившись на стену. Внутри была не ярость. Не удовлетворение. Лишь тягостное, давящее чувство пустоты и стыда. Он выиграл эту маленькую битву. Но это чувствовалось как самое сокрушительное поражение.

       🔹️🔹️🔹️

      Союз лежал на жестком диване в гостиной, уставившись в потолок. Темнота была густой и тяжёлой, но сон не шёл. За день он вымотался так, будто снова провёл его на передовой, но это была другая усталость — изматывающая, нервная.

          Перед глазами стояло лицо Рейха. То самое — пустое, с опущенными глазами, полное молчаливого стыда. И этот образ бесил его, вызывал жгучую, ядовитую злобу.

         «Врёт. Всё это — ложь. Театр. Он же мастер лжи, он на этом построил всё», — начал он убеждать себя, ворочаясь на скрипучем диване.— «Утром дразнил, вечером притих. Вычисляет, ищет слабые места. Нашёл. Решил, что жалость сработает».

         Он с силой сжал кулаки, чувствуя, как адреналин снова приливает к крови.

      «Не забывай. Не забывай, что он сделал. Ни на секунду. Он пришёл к тебе с улыбкой, протянул руку... а в другой держал нож за спиной».— мысли Союза.

       В памяти всплыл тот день. Кабинет. Стол. Подписанный пакт о ненападении. Рейх тогда улыбался, говорил о мире, о будущем, о прогрессе.

         Его глаза — те самые, что сегодня смотрели пусто, — тогда сияли неподдельным, как тогда казалось, дружелюбием. Или это была просто удачная игра?

        «Он смотрел тебе прямо в глаза и лгал. Лгал о мире. Лгал о дружбе. А потом... потом его танки пошли на восток. Бомбы посыпались на спящие города. Он перешёл границу, которую сам же и признал. Он ударил в спину. В самый неподходящий момент, рассчитывая на лёгкую победу».

         Гнев, старый, проверенный, начал согревать его изнутри, вытесняя другие, более сложные чувства. Это было проще. Ненавидеть. Подозревать. Не верить.

         «И ты сейчас повёлся на эту игру? Поверил этим опущенным глазам? Этому фальшивому стыду? Он не раскаивается. Он просто боится. Боится боли. Боится тебя. И пытается выжить. Как всегда. Любой ценой».

       Он сел на диване, проводя рукой по лицу. Темнота давила.

          «Он бы так и продолжал, если бы выиграл. Он бы не пожалел ни тебя, ни твоих людей. Он бы стёр всех в лагерную пыль. И сейчас, в этой самой комнате, мог бы сидеть он, а ты бы лежал наверху, избитый, сломанный, и пытался бы выжить, притворяясь покорным. И он бы не поверил. И был бы прав».

          Эта мысль успокаивала. Оправдывала его жестокость днём. Он не мучил беззащитного. Он ломал врага. Коварного, беспринципного врага, который не заслуживал снисхождения.

       «Не ведись. Не смягчайся. Всё, что ты видишь — это маска. Под ней та же самая гниль, то же самое высокомерие. Оно просто притихло, затаилось, ждёт своего часа. Не дай ему этого часа».

          Он снова лёг, уставившись в потолок. Но теперь его дыхание было ровнее. Ярость и подозрительность создали браню вокруг его сердца. Было больно, было неприятно вспоминать утреннюю сцену, но теперь он мог оправдать её. Для себя. Для своего спокойствия.

        «Он заслужил это. Он заслужил всё это и даже больше. Он — предатель. А предателям не верят. Предателей не жалеют. Запомни это».

        Он перевернулся на бок, закрыв глаза, пытаясь заснуть. Но даже сквозь броню пробивался тихий, надоедливый вопрос: «А что, если это не ложь? Что, если он и вправду сломлен? Что, если тот мальчик... всё же где-то там?»

         Союз с силой прогнал эту мысль, вцепившись в образ танков, пересекающих границу. В образ горящих деревень. В образ предательства.

        «Нет. Нет и ещё раз нет. Не верь. Не смягчайся. Иначе он убьёт тебя снова. На этот раз — окончательно».

        И с этой мыслью, горькой и тяжёлой, он наконец провалился в беспокойный, короткий сон.   

    🌄   Утро  следующего дня

         На следующее утро Союз вошёл в комнату с завтраком. Его лицо было каменной маской, а глаза — ледяными осколками.

      Всю ночь он твердил себе одно: — «Не верить. Не поддаваться. Он враг. Он предатель».

       И теперь он нёс эту уверенность, как щит.

        Он поставил тарелку с овсянкой на тумбочку с таким грохотом, что Рейх, дремавший, вздрогнул и испуганно открыл глаза. Взгляд его сразу же упал на Союза, и в нём мелькнуло что-то быстрое, животное — страх.

       — Вставай. Есть, — бросил Союз, его голос был низким и лишённым всяких интонаций.

        Рейх медленно, с видимым усилием, попытался приподняться. Его движения были скованными, осторожными. Он потянулся к ложке, но пальцы дрожали так, что он уронил её на одеяло.

       Союз наблюдал за этим, и его щит из ночных уверенностей начал давать трещину. Но он тут же вспомнил танки. Пакт. Предательство.

       «Притворяется. Снова притворяется»,— прошипел он про себя.

        — Не можешь? — его голос прозвучал язвительно. — Или не хочешь? Ждёшь, что я снова буду кормить тебя, как младенца?

        Рейх потупил взгляд, ничего не ответив. Он просто снова взял ложку и сделал новую попытку. Снова неудачно. Каша расплылась по простыне.

        — Чёрт возьми! — резко крикнул Союз, его терпение лопнуло. Он не мог вынести этой молчаливой, жалкой покорности.

         Это злило его больше любых насмешек. «Скажи что-нибудь! Злись! Дерись!»— сразу подумал Союз.

          Он резко выхватил ложку из руки Рейха.

         —Думаешь, это умно? Притвориться беспомощным? Думаешь, я куплюсь на это? — он наклонился над кроватью, его лицо было искажено гневом.

          — Я знаю тебя. Помнишь? Я знаю, какой ты на самом деле. Игра в жертву тебе не идёт.

         Рейх наконец поднял на него глаза. В них не было злобы. Только усталость и та самая пустота, что сводила Союза с ума.

          —Я... я не играю, — тихо, хрипло выдохнул он. — Просто... болят руки. Слабый.

         — Слабый? — Союз фыркнул, полный презрения. — Ты? Ты, который вёл миллионы на убой? Ты, который приказал уничтожать целые города? Ты сейчас слабый? Как удобно!

          Он схватил его за подбородок, грубо заставив поднять голову выше.

        —Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Где та твоя уверенность? Где твоё превосходство? Куда всё делось, а? Кончилось там, в бункере, когда ты понял, что проиграл?

         Рейх попытался вырваться, слабо дёрнув головой. Его дыхание участилось, в глазах появилась паника.

            —Отстань... пожалуйста...

        — «Пожалуйста»? — Союз язвительно рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Опять «пожалуйста»? Это всё, что ты можешь сказать? Никаких угроз? Никаких планов о мировом господстве?

          Он отпустил его подбородок и резко выпрямился.

        Ярость, слепая и неконтролируемая, затуманила его разум. Он не думал ни о чём — ни о последствиях, ни о состоянии Рейха. Он видел перед собой не больного человека, а символ всего того ужаса, что тот принёс.

       — Вставай! — проревел он. — Я сказал, вставай и ешь, как человек, а не как животное!

        И он рванул его за руку , грубо пытаясь посадить на кровати.

          Раздался короткий, кошмарный хруст. Тупой, влажный звук, который не должен был никогда там звучать.

         Всё замерло.

          Лицо Рейха исказилось гримасой немой, нечеловеческой агонии. Его рот открылся в беззвучном крике, глаза закатились.

        Тело обмякло и тяжело рухнуло на подушки, а затем затряслось в немых, шоковых конвульсиях от боли. Воздух вырвался из его лёгких свистящим, страшным хрипом.

         Союз отпрянул, как от огня. Его рука повисла в воздухе. Он смотрел на то, что натворил. На белую, костлявую руку Рейха, которая теперь лежала под неестественным, ужасающим углом. Он... он выдернул его из положения и сломал ему руку. Старую, уже и так повреждённую руку.

           Гробовая тишина разорвалась тихим, прерывистым стоном. Рейх, бледный как полотно, пытался дышать, но каждый вдох давался ему ценой невероятной боли.

         Слёзы текли по его вискам самотёком, но он даже не мог пошевелиться, чтобы их вытереть.

          Союз стоял, парализованный. Его ярость исчезла, испарилась, оставив после лишь леденящий ужас и всепоглощающее чувство вины. «Что я наделал? Что я, чёрт возьми, наделал?»

         — Я... — его голос сорвался, он попытался сделать шаг вперёд.

          Рейх, в полубреду, услышав его движение, инстинктивно, с трудом попытался отползти, зажатьсь, защитить себя.               Его единственная здоровая рука дрожа поднялась в слабом, беспомощном жесте защиты.

         Этот жест добил Союза окончательно.

        Он резко развернулся и почти выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Он бежал вниз по лестнице, опираясь на стены, его сердце колотилось где-то в горле. В ушах стоял тот самый хруст. Перед глазами — искажённое болью лицо и тот жалкий, защитный жест.

           Он влетел в кабинет, запер дверь и, наконец, прислонился к ней, пытаясь перевести дыхание. Его руки тряслись.

            «Монстр... — прошептал он сам себе. — Я стал монстром».

           А наверху, в комнате, Рейх лежал в полной тишине, сжимая зубы, чтобы не закричать, и тихо, безнадёшно плакал от боли и беспомощности, понимая, что отныне его ад стал ещё страшнее.

         🔸️🔸️🔸️

         Союз стоял в своем кабинете, прислонившись лбом к холодной стене. В ушах всё ещё стоял тот ужасный, костлявый хруст. Перед глазами — искажённое болью, белое как мел лицо Рейха и его дрожащая рука, застывшая в неестественном положении.

         «Что я наделал? Что я, чёрт возьми, наделал?» — этот вопрос гвоздем сидел в его мозгу.— «Он же и так еле живой... а я... я...»

           Он сжал кулаки, но они предательски тряслись. Ярость ушла, оставив после себя лишь леденящую, тошнотворную пустоту и всепоглощающий стыд.

          «Он теперь будет бояться меня ещё больше. Он и так вздрагивал от каждого шороха... а теперь... теперь он будет смотреть на меня как на палача. Потому что я им и стал».

            Он не мог зайти туда снова. Не мог видеть результаты своей слепой ярости. Не мог вынести этого взгляда — полного не боли даже, а животного, первобытного страха.

            С дрожащими пальцами он снял телефонную трубку и набрал номер. Гудки казались бесконечно долгими.

           — Алло? — раздался спокойный, старческий голос.

        — Григорий Иванович, — голос Союза прозвучал хрипло, он с трудом контролировал его. — Это я. Вам нужно приехать.... Срочно.

        — Что случилось, товарищ Союз? — голос врача сразу стал собранным, деловым. — С пациентом что-то?

        Союз сглотнул комок в горле.

          —Да. Я... — он замолчал, не в силах признаться. — С рукой... проблемы. И... в целом. Приезжайте. Быстрее.

          Он почти бросил трубку, не дожидаясь ответа. Ему было стыдно. Стыдно перед этим старым, спокойным человеком, который сразу всё поймёт.

Продолжение конечно следует мне тоже пиздец интересно что будет🤭

(　＾∀＾)        (　＾∀＾)       (　＾∀＾)     (　＾∀＾)    

        Вооот😌 надеюсь понравится ‼️‼️можете задавать вопросы , а отвечу на них после того как выпущу еще одно продолжение‼️‼️ . Пишите комменты как видите это мотивирует и одновременно заставляет😅 меня выпускать главы быстрее 😁        В следующей главе будет и рисунок того как выглядит Рейх🤭