Глава 17. Внутренняя борьба Союза

          Спустя час тяжёлых, гнетущих раздумий на кухне, Союз поднялся по лестнице. Его шаги были тяжёлыми и чёткими, словно отмеряющими время до неотвратимого наказания.

         Он не стучал. Резко толкнул дверь и вошёл, держа в руках металлический медицинский лоток с бинтами, баночками с мазями и антисептиком. Звяканье инструментов прозвучало угрожающе в тихой комнате.

         Рейх не пошевелился, лишь веки его дрогнули, но глаза не открыл. Он замер, притворяясь спящим, пытаясь отсрочить неизбежное. Его дыхание было поверхностным и частым — выдавало страх и боль.

        — Хватит притворяться, — голос Союза прозвучал ледяной глыбой, без единой нотки тепла. — Переворотись на живот. Надо обработать спину.

        «Он ненавидит этот вид. Вид своей работы. Вид того, что от меня осталось», — пронеслось в голове у Рейха. Но спорить он не посмел.

       С тихим, сдавленным стоном, больше похожим на хрип, он начал медленно, мучительно поворачиваться. Каждое движение отзывалось огнённой вспышкой в рёбрах, он закусил губу до крови, стараясь не закричать. Одеяло сползло, обнажив торс, испещрённый жёлто-зелёными синяками и заживающими рубцами.

       Союз молча налил антисептик на вату. Резкий, химический запах заполнил пространство между ними.

      — Держись, блять...— бросил он коротко, без всякого сочувствия, и прижал вату к одной из страшных ран на лопатке, там, где когда-то крепилось основание крыла.

       — А-а-а-а-агх! — сдавленный крик вырвался из груди Рейха вопреки всем его усилиям. Его тело дёрнулось, пальцы впились в простыни, суставы побелели.

        Боль была адской, острой и жгучей, словно ему снова вырывали перья.

        — Я сказал, не дёргаться, — сквозь зубы процедил Союз, его движения были жёсткими, точными, без намёка на бережность. Он сдирал старые бинты, которые присохли к ране.

        «Почему он просто не сдох там, в тюрьме? Это было бы проще. Для всех. Для меня».— подумал Союз продолжая работать...

       — Пожалуйста... — выдохнул Рейх, голос его был хриплым, прерывистым. — Осторожнее... больно....

          — Осторожнее? Больно?!— Союз язвительно усмехнулся, но его глаза горели холодным гневом. Он снова надавил на рану, заставляя Рейха взвыть. — Ты кому это говоришь? Тому, чьи города ты стирал с лица земли? Тому, чьих детей ты сжигал заживо? Им ты тоже говорил "пожалуйста, осторожнее"?

      «Заткнись. Заткнись. Молчи и терпи. Ты заслужил хуже. Ты заслужил всё это», — твердил себе Рейх, кусая губы, чувствуя солёный вкус крови на языке.

        — Я... я не им... — еле выговорил он, теряя силы от боли.

         — А мне что, можно? — Союз резко оторвал присохший бинт. Раздался влажный, неприятный звук, и Рейх забился в безмолвной судороге, из глаз брызнули слёзы. — Думаешь, я должен быть "осторожен" с тобой? После всего? Должен жалеть тебя?

      «Нет. Никогда. Я не заслужил ни жалости, ни пощады. Особенно от него» — мысленно отвечал Рейх.

       Союз взял новую вату, смочил её, продолжил обрабатывать рваные, воспалённые края ран. Его движения были безжалостно эффективны.

        — Ты знаешь, что я видел, когда вошёл в первый концлагерь? — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. Он говорил почти механически, не глядя на Рейха. — Горы. Горы очков. Детской обуви. Женских волос. И тишину. Такую тишину, что в ушах звенело. Это твоя работа. Твоё "новое слово" в истории.

       Он с силой провёл ватой по особенно глубокой ране. Рейх взвыл снова, его тело напряглось как струна.

      — Молчи! — резко крикнул Союз, и его голос впервые сорвался на высоту. В нём прорвалась та самая, копившаяся годами боль. — Ты не имеешь права кричать! Никакого права! Терпи. Терпи свою боль, как они терпели свою!

       Но, закончив со спиной, Союз грубо перевернул его на спину. Рейх застонал, голова его беспомощно откинулась на подушку. Взгляд Союза упал на его лодыжку — ту самую, которую он сам и сломал.

       — Эта нога, — он произнёс это не как вопрос, а как констатацию факта. Как приговор.

       Его пальцы сжали повреждённую конечность, нащупывая место старого, плохо сросшегося перелома. «Я сломал её тогда, когда он попытался сбежать. Чтобы больше не мог бежать. Чтобы больше никуда не мог деться от меня... и от себя самого».

        Рейх зажмурился, предвосхищая боль. Он помнил тот хруст. Тот звук. Тот взгляд Союза — не просто злой, а... отчаянный.

          — Сейчас... — снова бросил Союз, и его голос прозвучал странно сдавленно. Он резко, с силой нажал на место перелома, проверяя сращение, выявляя слабые места.

        — А-а-ай! — Рейх закричал, дернувшись. Это была другая боль — тупая, знакомая, но от этого не менее мучительная. Боль-напоминание. Боль-наказание.

      — Срастись нормально так и не смогло, — констатировал Союз, его прикосновения стали ещё жёстче, будто он намеренно причинял боль. «Пусть болит. Пусть помнит. Каждый шаг пусть напоминает ему(мысли)». — Будешь хромать. Всю оставшуюся жизнь. Это тебе не крылья... хромоту не спрячешь.

         Он молча, с одинаковой холодной эффективностью, начал бинтовать ногу тугой, давящей повязкой, которая должна была хоть как-то поддержать слабые кости.

         Он смотрел на эти слёзы, на это искажённое болью лицо, и внутри у него всё кричало.

       «Почему? Почему оно должно было так закончиться? Почему ты заставил меня это делать? Заставил ломать тебе ноги? Заставил ненавидеть тебя? Заставил стать твоим палачом?» — подумал Союз , смотря на Рейха.

     Он закончил перевязку и резко отодвинул лоток. Звякнули банки. Он стоял над кроватью, глядя на того, кто, всхлипывая, пытался прийти в себя.

      — Всё, — произнёс Союз, и его голос снова стал ледяным и безжизненным, будто он надел маску. — Можешь продолжать себя жалеть.

        Он развернулся и снова вышел, оставив Рейха одного в комнате, пахнущей лекарствами, кровью и отчаянием. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

        А Рейх лежал, трясясь от остаточных спазмов боли, и шептал в пустоту, обращаясь к тому, кто уже ушёл, и к тому, кого он больше никогда не увидит:

     —Прости... Прости меня... пожалуйста...

🔸️🔸️🔸️ Спустя час....

       Дверь в спальню отворилась с тихим, почти неслышным скрипом. На пороге стоял не Союз. Стоял Григорий Иванович, пожилой врач с глубокими морщинами у глаз и седыми, аккуратно подстриженными усами. В его руках был знакомый медицинский чемоданчик, но вид у него был не суровый, а скорее устало-озабоченный.

         — Добрый вечер, — его голос, низкий и спокойный, наполнил комнату, резко контрастируя с ледяной тишиной, что была здесь минуту назад. — Пришёл проведать тебя, сынок. Посмотреть, как заживает.

        Рейх, всё ещё дрожащий от недавней процедуры, инстинктивно съёжился, ожидая новой боли. Но движения Григория Ивановича были плавными и точными.

       Иванович поставил чемоданчик, подошёл к кровати и присел на краешек, с лёгким стоном разгибая спину.

      — Ну-ка, покажись, — он сказал это мягко, но уверенно, его пальцы, тёплые и сухие, осторожно коснулись лба Рейха. — Мда… Жар ещё держится. А повязки-то… — Взгляд врача скользнул по свежим, грубо наложенным бинтам на спине и ноге.

      Его брови понимающе сдвинулись:

     — Я же просил менять аккуратнее, не тревожа лишний раз. Вижу, не послушались.

         В этот момент в дверном проёме возникла тень. Союз стоял там, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Он наблюдал. Его лицо было каменным, но в глазах плескалось что-то тёмное и неспокойное.

         Григорий Иванович, не оборачиваясь, почувствовал его присутствие:                —Товарищ Союз, — произнёс он, не повышая тона, продолжая аккуратно разматывать бинты на лодыжке. — Я же просил... . Покой и регулярный уход. Это не поле боя, чтобы снова кости ломать и раны тревожить.

       Союз лишь молча сжал губы, его взгляд тяжёлым грузом лежал на спине врача.

      — Видите, — Григорий Иванович показал на воспалённую, покрасневшую кожу вокруг старого перелома. — Отек снова появился. Синяк свежий. Ему и так больно дышать, а вы…

         Он вздохнул, достал из чемоданчика чистый бинт и мазь с успокаивающим запахом ромашки:

         — Ему и так несладко приходится. Зачем усугублять?

       — Он знает, за что, — глухо прозвучал голос Соуза из дверного проёма.

        — Знает не знает, — мягко, но твёрдо парировал врач, накладывая новую, аккуратную повязку. — А тело его — не железное. Оно на грани. Сломается — не собрать будет. Вам потом с ещё большим инвалидом возиться?

       Он повернулся, чтобы взять антисептик для спины, и его взгляд на мгновение встретился с взглядом Союза. — Или дело не в этом...?

       Союз отвёл глаза. Он смотрел, как старые, опытные пальцы разбирают его грубую работу. Как они касаются кожи Рейха без ненависти, без гнева — с одной лишь профессиональной печалью. И это злило его ещё сильнее. Почему этот старик может, а он — нет?

      — Он этого заслуживает, — повторил Союз, но в его голосе уже было меньше уверенности.

       — Может, и заслуживает, — согласился Григорий Иванович, обрабатывая раны на спине. Рейх зажмурился, но на этот раз его стон был тише, от боли, но не от страха. — Только я-то здесь для того, чтобы лечить, а не вершить суд. Мой суд — это температура да анализы. А они говорят, что пациенту нужен покой.

         Он закончил с перевязкой и накрыл Рейха лёгким одеялом и сказал:          — И тишина. Без криков. Без… лишних разговоров.

       Он встал, собрал свои инструменты и повернулся к Союзу:

        —Оставьте его. Пусть поспит. А вам, товарищ, я советую выйти, подышать. Гнев — плохой помощник в медицине. И в жизни тоже.

        Союз молчал, его челюсть была сжата так сильно, что болели виски. Он смотрел, как Григорий Иванович кивает Рейху и выходит, оставляя дверь приоткрытой.

        В комнате снова воцарилась тишина, теперь нарушаемая лишь ровным, тяжёлым дыханием Рейха, который, наконец, расслабился под действием ласковых рук и спокойного голоса.

          Союз так и не переступил порог. Он стоял в темноте коридора, слушая эти звуки покоя, и чувствовал, как стыд — горький и едкий — медленно поднимается по его горлу. Врач был прав. Он снова всё испортил. Снова позволил гневу взять верх. И в итоге проиграл. Не Рейху. Самому себе.

          Союз стоял в темноте коридора, прислонившись лбом к прохладной стене. За спиной, в комнате, было тихо — ровное, тяжёлое дыхание Рейха, уснувшего наконец под действием заботливых рук Григория Ивановича. А в голове у Союза бушевала гражданская война.

        Один голос в нём рычал, яростный и неумолимый:

     «Он заслужил каждую секунду этой боли! Ты видел его спину? Это ничто! Ничто по сравнению с тем, что он сделал с другими! Он сжигал людей заживо, а ты переживаешь из-за его сломанной ноги? Он смеялся, глядя на руины Сталинграда! Он приказал стереть с лица земли Ленинград! Он... он...»

       Образы вспыхивали как зажигательные бомбы:почерневшие скелеты детей, повешенные партизаны, замёрзшие в окопах мальчишки-новобранцы. Ярость, горячая и праведная, подкатывала к горлу, сжимая его железной рукой.

        «Он должен страдать. Он должен помнить каждый свой грех с каждым вздохом, с каждым ударом сердца. Ты обязан быть его палачом. Это твой долг перед ними. Перед всеми, кто погиб».

         Этот голос требовал мести.Требовал сломать Рейха окончательно, морально и физически, стереть в порошок то жалкое подобие человека, что осталось. Это было просто. Это было справедливо.

         Но тут же, тише, глубже, звучал другой голос. Усталый. Полный неизбывной боли.

        «А что, если сломаешь? Что тогда останется? Труп. И что ты почувствуешь? Облегчение? Или... пустоту?»

         И перед его внутренним взором возникало не лицо фюрера,а другое лицо. Молодое, с острыми скулами и дерзким, ясным взглядом. Тот мальчишка, который когда-то делился с ним последним куском хлеба. Который смеялся до слёз над его неуклюжими шутками. Который смотрел на звёзды и говорил о том, что мир можно переделать, сделать лучше, чище, справедливее.

       «Куда он делся? Тот мальчик? Неужели от него не осталось совсем ничего? Только эта... оболочка, полная страдания?»

          Этот голос причинял боль куда сильнее.Он копался в старых шрамах, в воспоминаниях, которые Союз пытался похоронить под тоннами ненависти.

        «Ты сейчас... ты был хуже, чем тюремные надзиратели. Они калечили врага. А ты калечил... того, кто уже сломлен. Ты бил лежачего. И делал это с удовольствием».

         Мысль о том,что он мог получить удовольствие от чужой беспомощности, вызывала у него тошноту.

       «Григорий Иванович прав, — давился он внутренне. — Я перегнул палку. Я потерял контроль. Но разве он не заслужил? Разве не должен платить?»

      Два голоса спорили, не умолкая, разрывая его на части.

      «ЗАСЛУЖИЛ!»         «Но это не принесёт тебе мира. Это лишь сделает тебя таким же монстром, как он».

       «Он отнял у меня миллионы сыновей!»

        «А ты отнимаешь у него последние крохи человеческого достоинства. Чем ты лучше?»

        Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожь пробегает по его рукам. Он ненавидел эти слабости. Ненавидел эту борьбу внутри. Ненавидел Рейха за то, что тот заставил его чувствовать это всё — и ярость, и жажду мести, и эту проклятую, неуместную жалость к тени давно умершего друга.

         Он оттолкнулся от стены и сделал шаг к двери. Рука снова потянулась к ручке. «Зайди. Извинись? Нет, это невозможно. Просто... посмотри. Убедись, что он жив».

        Но он замер. Нет. Он не мог войти туда сейчас. Потому что он не знал, кто выйдет из-за его маски — холодный судья, вершащий правосудие, или... или тот самый угловатый парень, который всё ещё ищет своего друга в глазах врага.

          С громким, сдавленным проклятием он развернулся и пошёл прочь, вниз, в свой кабинет. Ему нужно было одиночество. Ему нужно было заглушить эти голоса. Но он знал — они будут преследовать его. И во сне, и наяву. Пока он не решит, кем он является — мстителем или... чем-то ещё.

  << Продолжение конечно следует >>

  ( ￣▽￣)        ( ￣▽￣)       ( ￣▽￣)       ( ￣▽￣)     ( ￣▽￣)

Вот и продолжение надеюсь понравится , люблю темы про психологию и т д , тааааак пишите комменты💬 , ставьте звёзды✨️,  это ОЧЕНЬ‼️ мотивирует и заставляет быстрее написать продолжение🤭