Ответ и Глава 20. Неудачный самовыпил💊🩸

1. Сблизятся ли союз и рейх?

— Да , конечно они сблизятся... но сперва им нужно многое пройти😌😏

2. Почему у союза-то милосердие к недругу, но и желание мести за прошлое?

— я не сильно поняла вопрос... отвечу так как поняла:

— Союз ненавидит Рейха ну это ясно из-за войны... , а проивляет милосердие потому что временами видит не врага , а друга который просто затирался в себе

  2.5. А еще как брать случай с США, он действительно показывает, что ненавидит рейха. Конечно, это скорее упоминалось в рассказе??

— Да США всем своим видом показывал как ненавидит его

3. Что будет дальше с рейхом, он же не захочет сделать самовыпил?

— Ну дальше Рейх много чего пройдет и да он всё ещё хочет убится , так что вы про это еще прочитаете😓... как раз в этой главе😁

4. Какие отношения у России и Германии, и дружили ли они раньше? (Не по теме, но всё же)

— они не виделись , но СССР и Рейх рассказывали , еще до войны. Вроде хорошие стали бы друзьями , но сейчас они оба думают что сынавья монстров , ну там Германия про Россию,  и наоборот.

5. Какие отношения между рейхом и его детьми? (И СССР такой же вопрос)

— На данный момент Союз не может найти Германию , а раньше они не видель так же просто верят рассказам , до войны хорошо думали , но потом... нет..

‼️‼️ПРОДОЛЖЕНИЕ‼️‼️

     🌄На следующий день утром

       На следующее утро Союз, преодолевая тяжесть в ногах и гнетущее чувство вины, снова поднялся в комнату. Он нёс лёгкий бульон — больше по привычке, чем из-за уверенности, что Рейх сможет его есть.

        Он замер на пороге. Рейх не лежал, а метался на кровати, его лицо было багрово-красным, волосы прилипли ко лбу от пота. Дыхание было частым, прерывистым и хриплым. Он бредил, бормоча что-то бессвязное, и безпокойно дёргал головой.

        «Опять жар. Сильнее, чем в прошлый раз», — с холодной уверенностью констатировал про себя Союз, и сердце его сжалось от тревоги, которую он тут же попытался задавить.

       «Сам виноват. Ослаб после вчерашнего...»

         В этот момент внизу послышался звонок. Через мгновение на лестнице показался Григорий Иванович с своим чемоданчиком и... с небольшим ящиком, из которого торчали бинты и странные белые полоски — материал для гипса.

          — Вовремя, — хрипло бросил ему Союз, отступая от кровати и давая врачу подойти.

           Григорий Иванович, не теряя ни секунды, поставил ящик и сразу приложил ладонь ко лбу Рейха.

          Его лицо стало серьёзным.

       —Температура под сорок, не меньше. Бред. Опять воспаление, — он бросил короткий, оценивающий взгляд на Союза.

         — На фоне вчерашнего стресса и травмы это ожидаемо. Помогите. Нужно его охладить, пока не начались судороги.

          Союз, ошеломлённый скоростью и уверенностью врача, молча кивнул, чувствуя себя на удивление беспомощным.

          — Принесите таз с прохладной водой, тряпки. И лёд, если есть, — скомандовал Григорий Иванович, уже раскрывая чемоданчик и доставая шприц.

          — Сначала жар сбить, потом руку гипсовать.

        Пока Союз уходил, врач быстрыми, точными движениями сделал укол жаропонижающего и сильного обезболивающего в здоровое плечо Рейха.

        — Не... нет... — забормотал тот в бреду, слабо пытаясь отодвинуться. Его глаза были стеклянными, невидящими, полными внутреннего ужаса. — Отстань... не надо уколов... прошу...

         — Всё хорошо, сынок, всё хорошо, — Григорий Иванович говорил спокойно, уверенно, удерживая его. — Сейчас полегчает. Боль уйдёт. Жар спадет.

        — Он... он придёт? — вдруг спросил Рейх, вцепившись в рубашку врача дрожащими пальцами.

          Его взгляд метнулся по комнате.

          — Он же... он снова будет... ломать? Скажите ему... я буду хорошим... я буду молчать... только пусть не...

         Он не договорил, сдавленно зарыдав. Слёзы текли по его пылающим щекам.

          — Никто тебя не тронет, — твёрдо сказал Григорий Иванович, высвобождая свою рубашку и кладя ему на лоб прохладную ладонь.

          — Я здесь. Никто не причинит тебе боль.

        Вернулся Союз с тазом и тряпками. Он услышал последние слова и замер, чувствуя, как по его спине пробегает холодок.

      Он молча поставил таз и стал помогать — мочил тряпки, подавал их врачу, который обтирал ими шею, грудь, запястья Рейха.

           Они работали молча, в унисон. Союз видел, как тело Рейха бьёт мелкая дрожь, слышал его прерывистые, бредовые мольбы.

            — Нет... только не на пол... не в угол... — стонал тот, поворачивая голову. — Воды... так жарко... горит всё...

             — Почти готово, почти, — успокаивал его Григорий Иванович, меняя компрессы. — Дыши глубже. Вот так.

             Постепенно, под действием лекарств и охлаждения, бред начал отступать.

           Дыхание Рейха стало чуть ровнее, он перестал метаться и просто лежал, истощённый, с закрытыми глазами, всё ещё вздрагивая.

             — Теперь рука, — сказал врач, вытирая свои руки. — Пока обезболивающее действует. Держите его, но аккуратно. Не давайте дёргаться.

            Союз кивнул и осторожно, но твёрдо  положил свои руки на плечи Рейха, прижимая их к кровати. Его прикосновение было совсем не таким, как вчера — теперь в нём была не злоба, а необходимость.

           Григорий Иванович принялся за работу. Он очистил кожу, аккуратно наложил гипсовую повязку, его движения были быстрыми и профессиональными.

            Рейх стонал сквозь зубы, но не сопротивлялся — у него не было на это сил.

            — Всё, — наконец произнёл врач, закрепляя последний бинт.

          — Теперь главное — покой. Абсолютный. Никаких стрессов. Никаких... — он многозначительно посмотрел на Союза.

          —... эмоциональных встрясок. Иначе следующий жар может стать последним. Вы меня поняли, товарищ Союз?

           Союз молча кивнул, глядя на загипсованную руку и на бледное, уснувшее наконец лицо Рейха. Он понял. Понял всё.

             — Я... я останусь здесь, — негромко сказал Григорий Иванович, убирая инструменты. — На первые сутки после такой травмы и температуры. Нужно наблюдать.

               — Хорошо, — тихо ответил Союз. Он не спорил. Он был благодарен.

         🔅🔅🔅

         Прошёл час. Союз и Григорий Иванович сидели внизу, в гостиной. Налитый Союзом чай остывал в кружках нетронутый. Разговор не клеился. Висящее между ними молчание было густым и неловким.

           Внезапно с верхнего этажа донесся приглушённый, но отчётливый звук — шуршание, звон стекла, а затем короткий, торопливый глоток.

             Союз и Иванович встретились взглядами. В глазах врача мелькнуло понимание и ужас.

        — Чемодан... — успел выдохнуть он.

         Союз сорвался с места как ошпаренный. Он влетел в комнату, сердце колотясь где-то в горле.

           Картина, открывшаяся ему, вогнала в ледяной ужас. Рейх сидел на краю кровати. В его единственной здоровой руке пустовала маленькая стеклянная ампула.

            Рядом на полу валялась открытая медицинская сумка. Его глаза были широко раскрыты, в них читался не страх, а пустая, обречённая решимость. Он сглотнул, и его лицо исказилось от горького вкуса лекарства.

          — Что ты сделал?! — проревел Союз, пересекая комнату в два шага.

          Рейх лишь поднял на него взгляд. В нём не было ни вызова, ни страха. Только усталая, всепоглощающая пустота.

       —Оставил... тебе... одну проблему меньше... — прошептал он хрипло и попытался слабой улыбкой, которая больше походила на гримасу боли.

          Союз не думал. Он действовал на чистом адреналине и животном ужасе. Он рванулся вперёд, схватил Рейха за плечи и грубо засунул два пальца ему глубоко в рот, надавив на корень языка.

        — Выплюнь! Немедленно выплюнь, тварь! — его голос сорвался на дикий, неистовый крик. — Я приказываю тебе! Выплюнь сейчас же!

            Рейх закашлялся, затрясся, его тело попыталось сопротивляться, вытолкнуть пальцы. Он слабо бился, давясь и хрипя.

        — Держи его! — крикнул Союз врач , который уже стоял рядом, бледный как полотно.

           Врач обхватил Рейха сзади, не давая ему упасть или вырваться.

           — Выпусти... меня... — захлёбываясь, выдохнул Рейх, слёзы непроизвольно брызнули из его глаз. — Дай... уйти...

            — Нет! Чёрт возьми, нет! — рычал Союз, не ослабляя давления. Его лицо было искажено не злостью, а паникой. «Нет, нет, нет! Только не это! Я не позволю!»

             Тело Рейха содрогнулось в сильных, неконтролируемых спазмах. Его вырвало — сначала проглоченным ядом, потом желчью, потом просто сухими, мучительными позывами.

           Он плакал, давился, его трясло, и всё это время Союз, не отпуская, продолжал держать его, поддерживая лоб.

            Когда позывы наконец прекратились, Рейх обмяк в его руках, полностью обессиленный, весь в слезах и испачканный. Он тихо, безнадёжно рыдал, его тело вздрагивало от каждого всхлипа.

          — Не получилось... — шептал он, уткнувшись лицом в плечо Союза. — Опять не получилось... почему... почему я не могу даже этого?...

           Союз не отпускал его. Его собственное дыхание было частым и прерывистым.

            Он до ужаса боялся разжать руки — казалось, стоит ему это сделать, и Рейх рассыплется в прах, исчезнет.

          Он машинально, почти не осознавая своих действий, притянул его ближе, обнял, прижимая к своей груди, чувствуя, как то худое, измождённое тело мелко трясётся у него в руках.

          — Молчи... — прошептал он хрипло, почти не узнавая свой собственный голос. — Просто молчи... всё... уже всё...

            Он сидел на полу, держа на коленях своего заклятого врага, который только что пытался убить себя на его глазах, и не мог разжать объятий.

          Он чувствовал неистовый стук собственного сердца и слабую, едва уловимую дрожь в теле того, кого он держал. И это было единственным доказательством, что тот ещё жив.

            Иванович молча подал ему мокрое полотенце. Союз автоматически начал вытирать лицо Рейха, его руки, не переставая при этом глухо, успокаивающе бормотать:

        —Всё... уже прошло... вышло всё... дыши... просто дыши...

         ТРейх не отвечал. Он просто плакал, беззвучно и безнадёжно, истекая слезами и горем, которое было сильнее любого яда.

           А Союз сидел и держал его, не в силах отпустить , пытаясь понять, когда же всё пошло так ужасно неправильно, и что ему теперь со всем этим делать.

            Григорий  вернулся с тазом чистой воды и свежим полотенцем. Он молча опустился на колени рядом и, не говоря ни слова, начал осторожно вытирать бледное, залитое слезами и испачканное лицо Рейха.

            Тот не сопротивлялся. Он просто лежал в объятиях Союза, его тело всё ещё время от времени вздрагивало от тихих, подавленных всхлипов.

            — Всё хорошо, сынок, всё уже позади, — тихо, почти по-отечески бормотал врач, работая тряпкой. — Вышло всё. Ничего не успело всосаться. Повезло.

            — Повезло... — горько, беззвучно выдохнул Рейх, не открывая глаз. — Какое... везение... жить... в этом аду...

          — Молчи, — снова, уже более грубо, прорычал Союз, но его руки не сжимались, а продолжали непроизвольно похлопывать Рейха по спине, как будто укачивая. — Просто молчи и дыши.

           Григорий Иванович закончил с умыванием и посмотрел на Союза.

        —Надо переодеть его. И простыни. Всё в рвоте. Нельзя оставлять так.

          Союз кивнул и, к своему удивлению, сам начал помогать — осторожно приподнимал Рейха, пока врач стягивал испачканную рубашку и протирал его тело мокрой тряпкой.

           Рейх был полностью пассивен, как тряпичная кукла. Он лишь слабо застонал, когда его потревожили, но не открывал глаз.

             Когда его переодели в чистое и перестелили постель, Союз снова взял его на руки — уже почти на автомате — и уложил на подушки. Рейх сразу же повернулся на бок, к стене, и его дыхание почти сразу стало глубоким и ровным — организм, истощённый стрессом и лекарствами, отключился.

              Григорий Иванович наклонился, проверил пульс, приложил ладонь ко лбу.

        —Спит. Температура в норме. Пульс слабый, но ровный. — Он выпрямился и посмотрел на Союза сурово. — Его нельзя оставлять одного. Ни на минуту. Вы поняли меня? Ни на секунду.

           Союз, всё ещё стоя на коленях у кровати, кивнул, не отрывая взгляда от спящего.

       —Понял.

         — Он будет пытаться снова, — голос врача был безжалостно-чётким.

          — Возможно, не завтра, не через неделю. Но эта мысль теперь в нём. Она будет сидеть в голове, искать лазейку. Он будет искать способ. Любой способ.

              — Я... я не отпущу его, — тихо, но твёрдо сказал Союз. Это прозвучало как клятва. Самому себе. И тому, кто спал рядом.

             — Смотрите же, — Григорий Иванович вздохнул и принялся собирать свои разбросанные вещи в сумку, проверяя, чтобы все опасные препараты были надёжно заперты.

             Союз встал, нашёл тряпку и вёдро и молча принялся оттирать пол. Он делал это медленно, механически, его мысли были далеко.

          Он украдкой поглядывал на кровать, на неподвижную фигуру под одеялом, как бы проверяя, дышит ли он.

            Закончив, он поставил ведро в угол и опустился в кресло, стоявшее у изголовья кровати. Он не сводил глаз с Рейха.

           Григорий Иванович, закончив сборы, придвинул себе стул и сел по другую сторону кровати. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего.

            — Что теперь? — наконец, не выдержав, тихо спросил Союз, не глядя на врача.

              — Теперь — наблюдать, — так же тихо ответил Григорий Иванович. — И ждать. И не делать резких движений. Вы оба... на грани. Вам обоим нужен покой.

             — Он ненавидит меня, — голос Союза прозвучал глухо. — И я... я ненавижу его. Но видеть его таким... и знать, что я довёл его до этого...

            — Ненависть — это тоже связь, — философски заметил врач. — Иногда — единственная, что остаётся. Но, возможно, сейчас пора искать что-то ещё. Ради вас обоих.

            Союз не ответил. Он просто сидел в кресле, скрестив руки на груди, и смотрел. Смотрел на того, кто был его кошмаром и его болью.

              На того, кого он чуть не потерял навсегда по своей же вине. И впервые за долгие годы в его душе было не жгучее пламя ненависти, а ледяная, всепоглощающая тишина и тяжесть ответственности.

          Он не уйдёт. Он будет сидеть здесь и смотреть. И охранять его не от внешних врагов, а от демонов внутри него самого.

       🔸️🔹️🔸️

            Прошло несколько минут в тяжёлом молчании. Григорий Иванович внимательно посмотрел на спящего Рейха, его взгляд задержался на бинты на спине, проступивших сквозь тонкую ткань рубашки.

           — Повязки нужно сменить, — тихо, но твёрдо сказал он, нарушая тишину. — От рвоты и пота они промокли. Если не сменить, раны воспалятся снова. Температура поднимется.

            Союз, погружённый в свои мрачные мысли, вздрогнул и перевёл взгляд на врача.

         —Сейчас? — его голос прозвучал хрипло. — Он же спит.

          — Лучше сейчас, пока он в глубоком сне и под действием обезболивающего, — ответил Григорий Иванович, уже доставая из сумки чистые бинты и антисептик.

       — Проснётся — будет больно и страшно. Помогите мне. Аккуратно переверните его на бок.

         Союз медленно поднялся с кресла. Его движения были скованными, будто он шёл на эшафот.

          Он подошёл к кровати и осторожно, с неожиданной для такого крупного человека нежностью, положил руки на плечо и бедро Рейха.

           — Давайте же, — мягко подбодрил Григорий Иванович. — Только плавно.

           Союз кивнул и начал переворачивать спящего. Рейх что-то пробормотал во сне, нахмурился, но не проснулся.

         Когда его спина оказалась открыта, врач аккуратно задрал рубашку и принялся ножницами срезать старые, промокшие бинты.

           Союз стоял над ними, его взгляд упал на страшные, всё ещё красные и воспалённые шрамы на месте крыльев. И вдруг, совершенно не к месту, память подбросила ему другой образ.

         💭💭💭

         Яркий летний день. Парк их общего пансиона для молодых дворян. Он, молодой Союз, прячется за дубом, пропуская нуднейшую лекцию по этикету. И тут слышит за спиной сердитый, знакомый голосок:

        — «Опять прогуливаешь? Тебя же Иван Фёдорович высечет, если узнает!»

           Он оборачивается. Перед ним стоит тот самый мальчишка — щуплый, с слишком большими для его возраста серьёзными глазами, скрестив руки на груди и пытаясь изобразить на лице суровость.

       — «А ты что здесь делаешь? — огрызается он. — Сбежал с той же лекции?»

         Мальчишка краснеет, но не сдаётся.

          — «Я... я искал тебя! Чтобы вернуть! А то опять наказание получишь!»

           — «Не получишь, если не настучишь», — ухмыляется он.

         — «Я не ябедничаю! — тот аж топает ногой. — Но ты должен учиться! Мы же... мы должны быть достойными! Нам же управлять странами!»

           — «Управлять можно и без знания, в какой руке вилку держать за обедом с англичанами, — он машет рукой. — Пошли лучше в лес, я там гнездо ястребиное нашёл».

        И тот мальчишка, будущий хозяин половины европы , колеблется всего секунду. Суровость слетает с его лица, сменяясь любопытством и азартом.

        — «...А нас не хватятся?(синоним: а вдруг обнаружать нашу пропажу?)»           — «Надолго не хватятся. Пошли!»

            И они бегут, два юных наследника, оставив где-то позади своих телохранителей и учителей, просто два мальчишки, исследующих лес...

           🚫💭

          — Держите его крепче, — тихий голос Григория Ивановича вернул его в настоящее. — Сейчас будет больно, даже сквозь сон.

            Соуз вздрогнул и усилил хватку, не давая Рейху дёрнуться, пока врач обрабатывал раны антисептиком. Тот застонал во сне, его лицо исказилось гримасой боли.

          «Они нас всё равно потом нашли, — продолжала копаться в его памяти картинка. — И выпороли обоих. И они стояли в углу, красные как раки, и он тогда сказал...»

        💭💭💭

         «В следующий раз я тебя не покрою», — ворчал тот мальчишка, растирая поясницу.

           — «Покроешь, — уверенно сказал он. — А то мне скучно будет одному с уроками сбегать».

           И тот мальчишка тогда... улыбнулся. Сначала сердито, а потом по-настоящему.

        🚫💭

         — ...Всё, можно отпускать, — сказал Григорий Иванович, закрепляя последнюю повязку. — Переверните его обратно. Аккуратно.

         Союз молча выполнил просьбу, укладывая Рейха на спину. Тот устроился поудобнее, его дыхание снова стало ровным.

           Союз не отошёл. Он продолжал смотреть на это бледное, исхудавшее лицо, пытаясь найти в нём черты того дерзкого, умного мальчишки, который ругал его за прогулы, но всегда сбегал вместе с ним.

            — Вы знали, — тихо, почти неосознанно, начал он, не глядя на врача, — мы же... мы должны были вместе править. Не враждовать. А... дополнять друг друга. Он... он всегда был таким ярым, таким уверенным. Таким умным. А я... более сильным, более упрямым. Мы могли бы... — он замолк, сглотнув комок в горле.

             Григорий Иванович внимательно смотрел на него, не перебивая.

          — Мы сбегали от стражи , — вдруг вырвалось у Союза. Голос его дрогнул. — Просто гуляли по лесу. Он тогда нашёл какой-то редкий гриб и тащил его обратно, как сокровище... А теперь... — он махнул рукой в сторону Рейха, — ...теперь это.

           — Время меняет людей, — мягко сказал врач. — Война меняет их ещё сильнее. Но семена того, кем человек был, редко умирают полностью. Они просто... прячутся очень глубоко.

            Союз молчал, вглядываясь в черты спящего, словно пытаясь разглядеть в них того мальчишку сквозь все слои ненависти, боли и лет.

            — Он всё ещё там, да? — наконец спросил он, и в его голосе прозвучала не привычная твёрдость, а почти что мольба. — Где-то глубоко?

            Григорий Иванович вздохнул.

         —Я не Бог, чтобы знать это наверняка, товарищ Союз. Но... там, в углу, когда он плакал... я видел не фюрера. Я видел запуганного, одинокого человека. А это... уже что-то. Возможно, начало.

           Он встал.

         —Я спущусь вниз, приготовлю ему успокоительное на ночь. Позову, если что.

           Союз кивнул, не отрывая взгляда от кровати. Он снова остался один на один со своим врагом и своими воспоминаниями. Но теперь они не жгли его ненавистью.

           Они жгли его чем-то другим — горьким, щемящим и безумно тяжёлым. Он снова опустился в кресло, приготовившись к долгой ночной вахте . Он будет охранять тень своего прошлого. И, возможно, призрачный шанс на что-то, что ещё нельзя было назвать прощением, но что уже не было чистой ненавистью.

.....Еонреван еуделс еинежлодорп

Спасибо что читаете... но вы немного меня расстроили... я думала , что вы будете писать комментарии... и вопросы....😩 не серьёзно комменты и вправду пиздец как мотивирует😌😏

Herbst0_0 спасибо😄 тебе что задала вопросы и пишешь такой длиные комменты,  я тя люблю 😍ну и остальных кто читает тоже люблю , а тех кто пишет комменты люблю сильнее , а ее Herbst0_0 я люблю сильнее всех