41

Стефа или Уля, не помню.

– Уходи!

– Убирайся!

Много ума не надо, чтобы понять, что все они, исключая Соню и Юлю, люто меня ненавидят.

Юлю вычеркиваю авансом. До того, как она, оттесняя меня к двери, смущенно шелестит:

– Уходи, пожалуйста. Все очень плохо.

– У кого плохо? – выталкиваю с трудом.

Всматриваясь в ее глаза, пытаюсь поймать то, что видел там всегда. Секунда, две, три… Есть! Вашу мать, есть!

– У нас… – выталкивает неопределенно.

Да и неважно, что имеет в виду. Внутри меня уже мотает резервный генератор. Одуряющими плюсами выбрасывает все, что за эту неделю в минуса ушло.

– Я вернусь, – бросаю коротко и ухожу.

Ухожу, чтобы дождаться, когда все разойдутся спать. С Соней посредством переписки договариваюсь, что маякнет и откроет окно.

Забираюсь, благодарю и, не дожидаясь, когда закопошившаяся в ворохе одеял Дикарка выйдет из состояния крайней паники, у Соньки и спрашиваю:

– Выйдешь?

Солнышко, светлая голова, если и удивляется, быстро справляется. Кивает, натягивает халат и, подхватывая какую-то книжку, выскакивает за дверь.

Ловлю перепуганный взгляд Юли и иду прямиком к ее кровати.

– Стой… – только и успевает прошептать, прежде чем я забираюсь к ней в кровать.

Меня ведь уже не остановить.

Ничего плохого не делаю, просто хочу почувствовать ее, как можно ближе. Поймав горячий рваный выдох, сгребаю руками и прижимаюсь всем телом. Лицом, в том числе. Едва сходимся, у Юли дрожь летит. Меня и самого по миллиметру пересобирает.

Пусть.

Вдруг новая версия станет лучше? Вдруг в первый раз тот, в кого верит Дикарка, ошибся? Вдруг так ей больше понравится?

– Скучаю, – это признание похоже, блядь, на скулеж. Тихий, скрипучий и убитый. Прикрывая глаза, трусь об нее, как жалкая псина. – Разве тебя не ломает? – это и вовсе масштабно, как сигнал SOS.

– Дань… – все, что выдыхает Юля.

Перебивает тотально, ждал ведь. В какие-то дни терял веру в то, что еще когда-то назовет по имени.

– Давай же, трусиха, – выпрашиваю, крайне нуждаясь. – Скажи. Наш общий зеленый – погнали.

Прикрывая веки, лишь густо и часто дышит мне в лицо. Не отталкивает. Более того, чувствую, как перебирает пальчиками по плечам. Медленно крадется к шее. В один момент, когда достигает голой кожи, вместе замираем.

«Продолжай», – глазами ее умоляю.

И, когда она решается, скользит по шее и дальше – в отросшие волосы, скребет затылок, огненными волнами проникает под кожу ток. Зажмуриваюсь и выпускаю громкий судорожный выдох.

С губ Юли тоже слетают отрывистые и задушенные звуки.

Тремся лицами. Собираем мурахи. Ловим вздохи.

– Ты меня размазала, честно… – выплескиваю шепотом. – Скажи, что не думаешь, будто я знал… Скажи, что не поэтому все случилось… Скажи, блядь… Сука, скажи… – вырывается с дрожью и хрипом. – Скажи, что моя!

– Боже, Даня… Боже… – лицо сухое, а по голосу, словно плачет. Распахиваю глаза, чтобы видеть ее. Она уже смотрит. – Я не хотела тебя ранить… Я сама была убита… Что еще мне в тот момент было думать?

– Что, блядь? Что?! Да что угодно! Можешь верить во вмешательство космоса, зеленых, мать твою, человечков, ебаное колдовство, но никогда, блядь, не сомневайся во мне! Все на хуй, понимаешь? Все! А между нами должна быть нитка, как канат!

– Может ты и прав, но… Но не получается… Ничего у нас не получается, Милохин… И уже не получится!

Последнее бьет особо мощно. Сплющивает грудак и крошит, на хрен, все содержимое.

– Почему? – выталкиваю упрямо.

Да я, похоже, не только лоб расшибу, доказывая обратное. Уже ведь наизнанку вывернулся не раз. Чего мне еще опасаться? Что, блядь, может меня остановить? Да ничего. Ничего!

– Ты же видишь, что у нас дома происходит? – выдает со стоном. – После того, как ты избил Павла, все очень плохо! Настолько плохо, что словами не передать… – бросает размыто.

Я копаюсь в себе, в ней, в той информации, что мне передавала Соня – пытаюсь принять всем весом. И, судя по всему, проваливаюсь вместе с этим грузом куда ниже земного ядра.

Все в глазах … Но что именно?

– Свадьба скоро, Даня… Скоро! И нет смысла нам раскачивать эти качели, растягивать агонию и пытаться еще что-то урвать. Нет смысла, Дань! Так только хуже. Давай, оставим, как есть… Не причиняя друг другу лишней боли.

– Лишней? – хриплю и зависаю. Она не отвечает, а я сам такую чухню мысленно раскручиваю, что тупо стремно озвучивать. – Давай, четко по точкам, – выдаю в душевном размахе грубовато. – Веришь, что я про алко не в курсах был?

Юля думает. Она еще, блядь, думает! Но, в конечно итоге, все же признает:

– Верю.

– Лады, – выдыхаю с некоторой долей облегчения. – Теперь дальше. Понимаешь, что не поэтому переспали?

В этот раз Дикарка не колеблется.

– Не знаю… – выдает, глядя в глаза.

– Гонишь… – шиплю, словно мне больно.

Да больно же! Конечно, больно, бля… Как ее переубедить теперь?

– Ты же трезвая? – вопрос прямой, чисто по ситуации. Лишь для нее. Сам-то я знаю ответ. – М? Трезвая, Дикарка?

– Ну, конечно, трезвая… – теряется Юля.

Запускаю ладонь под длиннющее жестковатое полотно ее ночной сорочки. Все-таки имеется у нее эта монашеская муть – до пят. А под ней… Трусов не обнаружено.

– Что ты?.. – шепчет и резко обрывает свои возмущения. Паузы хватает, чтобы раздвинуть дрожащие ноги и, стащив собственные спортивки вместе с боксерами, с шипением прижаться к промежности членом. – Нет, Милохин, нет… – понимает, наконец, что делаю. Моментально ее сильнейшая дрожь рубит. Меня следом – по касательной. На мгновение веки прикрываю, чтобы пережить эту бурю. – Нет… Дань… Не надо…

– Ты влажная, – кидаю хрипло по факту. Никак не в упрек. – Ты хочешь… – скользнув рукой под шею Юли на выходе сгибаю ее в локте и тем самым притягиваю максимально близко. – Хочешь? – приглушенным шепотом ей в губы. – Хочешь быть моей? Хочешь.

Не отвечает. Лишь какой-то мучительный звук издает и скребет меня ногтями.

– Я скучал, – повторяю так же тихо, прихватывая ртом ее пухлые губы. – Хочу тебя. Люто. И это не тупая похоть, знаешь же… Мне нужен контакт, Юля… Давай расскажу, что чувствую, когда в тебе? – продолжаю шептать, прислушиваясь к ее реакциям. Они все ярче. Раскатывает ее и трясет по полной. Не двигаюсь, но влаги между нами становится больше. – Когда я в тебе, мир топит. Ты – ковчег. Я – парус. И, вот представь, раздувает его встречным ветром. На полную, вашу мать… Загребаю столько, что не переработать никак. Но, сука, именно в этом концентрате такой кайф горит – подрывает все точки, – никогда еще так не изгалялся, выворачивая душу. Но в этот миг само собой получается, не остановить. – Это больше, чем секс, понимаешь? Ведь это любовь, Юль. Самая, блядь, настоящая любовь.

– Милохин… – шепчет она в ответ. – Ты невероятный… Ты просто невероятный…

Диафрагма, усиленно качая, заставляет меня давиться воздухом. Смеюсь, чтобы скрыть.

– Упакованный, – выдаю на устаревшем самодовольстве. У самого же рожа от смущения горит. – Все, как надо. Забирай.

– Да, ты лучший, Даня… – и все же в ее голосе больше тоски, чем признания.

Прощается? Снова, мать вашу, прощается. Живьем сердце врывает.

– Прошу, не отталкивай. Не отталкивай, Юль…

Она вдыхает. Дрожа губами по моим губам, пытается что-то произнести. Я боюсь. Боюсь, блядь, это услышать. Со стоном затыкаю поцелуем. Присасываюсь влажно. Собираю ее вкус, как нектар. А за ним – стоны и сиплые вздохи.

Попутно качаю бедрами. Втираюсь. Толкаюсь. Размазываю.

Позвоночник электрической стрелой натягивает. Перебирает мощными волнами все тело, не пытаюсь скрыть. Трясусь над Дикаркой, как получается. Все равно ни хрена себя контролировать не способен. Руки тремор бьет, пока направляю внутрь нее член. Загоняю со стоном и еще более ощутимой дрожью.

Юля задыхается. Беспомощно скребет по моей толстовке ногтями. Часто, громко и затянуто охает. Упираясь, чисто инстинктивно отталкивает. Я так же рефлекторно упорно давлю, пока не вжимаю всем весом в матрас. Какое-то время, помимо нашего сорванного дыхания, пространство заполняет скрип затрапезной металлической сетки.

– Расслабься, – мычу ей в рот. – Пожалуйста.

– Не могу… Не могу… – трясется сильнее, чем в первый раз.

– Я тебя люблю… – выдыхаю отрывисто. – Помогает?

– Нет… Нет… Милохин… Боже…

Ловлю ее руки, впивается изо всех сил. Моментально ладони влажными становятся. Судорожно стискиваю их, когда совершаю первый толчок.

Юля кусается и все равно не может сдержать стон. Разрывает он темноту вместе со скрипом кровати. Гасим эти звуки загнанным дыханием.

– Тише… Тише… – умоляет и сама же нарушает эти призывы.

С каждым толчком мы все громче. Но даже если удается какое-то время не дышать, на сетку матраса никакие уговоры не действуют. Едва я задаю ритм, образует она характерную сексуальную мелодию.

Возбуждает.

Хотя, казалось бы, куда уж больше? Все эти звуки в темноте взрывают кровь. Шалею, превращаясь в необузданного зверя.

Заводит до безумия то, что снова дорвался до своей Дикарки. Заводит, что трахаю ее в доме ее повернутых родителей. Заводит, что все тут запредельно непорочное… А она моя! Моя, блядь. Несмотря ни на что.

Шипит, мычит и охает, пока я вколачиваюсь в глубины ее жаркого, тесного и охренеть какого влажного тела. Впервые кусаю губы в кровь, чтобы не стонать слишком громко. Скрип кровати и бешеное дыхание – критический максимум, который мы попросту не можем контролировать.

– Да-а-ань… – хрипит на пике.

Кончая, так сильно дергается, будто с высоковольтными проводами, а не со мной контактирует. Пытаюсь растянуть это зверское наслаждение. Но, даже когда удается поймать Юлю руками и зафиксировать, внутри она пульсирует так яростно, буквально выжимает мой член. Кусаю ее за шею, стону на самых низких и протяжных нотах, а потом все-таки выдергиваю. С кайфом заливаю спермой ее дрожащие бедра, целомудренную рясу, непорочные простыни и еще черт знает что.

– Все. Уходи, – Юлю накрывает паника.

Знаю, что мне это ничего хорошего не сулит. И все равно не могу вот так вот резко слиться.

– Дай ты отдышаться...

– Нет, иди… Иди, Милохин!

– Юль…

– Ты меня погубишь!

– Ты меня уже погубила, – припечатываю на эмоциях.

Отрываясь, встаю с кровати и агрессивно подбираю висящие на бедрах штаны. В остальном задерживаться оправдания нет – вся одежда на месте. Пока прыгал, даже капюшон на репу налетел.

Смотрю на нее из темноты. По тому же белесому балахону безошибочно нахожу очертания и изгибы.

Внутри, блядь, все скручивает. Выжимает со скрипом. По взмокшему телу несутся свежие волны колючей дрожи.

– Уходи и не смей больше так делать!

– Как? Приходить сюда? Или трахать?

– Милохин… – шипит, задыхаясь. – Выйди сейчас же!

Дурь взмывает, заставляя выставлять свои требования.

– Не раньше, чем ты признаешь, что даешь мне охотно, сознательно, на ясную голову, – размазываю детально.

Никаких разночтений. Мне нужна точность и определенность.

– Обязательно так выражаться? – возмущается Юля сверхчопорно. На контрасте с тем, что только пару минут назад творили, забавно и горячо это выглядит. Ведусь, как обычно. На то и залип, очевидно. – Сам все понял ведь. Что еще хочешь?

– Чтобы ты озвучила.

– Не буду!

– Тогда я останусь.

– Ну, ты… – слегка качается в темноте.

Злится, несомненно. Но и меня тоже наматывает, будто катушку генератора. До треска и искр.

– Неужели так трудно? Ты же должна быть за правду, – давлю свирепо.

– Хватит! – сердито разрезает в ответ пространство. – Хватит… – голос стремительно теряет твердость. – Как… Как тебе сказать, чтобы ты ушел? Как?

– Соображай. Ты же умная.

Тишина. Но непродолжительная. Раскалывает ее череда яростных вздохов.

– Я спала с тобой, потому что хотела тебе принадлежать.

И вроде вынудил, а пробирает мощно. Рвусь броситься обратно на кровать, сжать эту Дикарку и поцеловать. Рвусь и делаю. Сжимаю, а она не отталкивает. Целует в ответку. Жарко, отчаянно и сладко.

– Все… Все, уходи… – выдает чуть позже со слезами. – Это был последний раз. Запомни, Милохин. Больше не приходи. Все. Конец истории. Я в академию не вернусь. И… И больше никогда мы не увидимся, – рыдает же, выдавая эту дичь.

– Не пори ерунду. Увидимся, конечно. Не конец.

– Иди, иди… Пожалуйста, оставь сейчас… Пожалуйста…

Невыполнима эта просьба. И я бы, безусловно, с места не сдвинулся, если бы не забежавшая в комнату Соня.

– Мама бродит… Скорее… – открывает окно.

Я просто не имею права их подставлять. Без того уже натворил дел. Прижимаюсь к Юле не то губами, не то всем лицом – размазываю ее горячие слезы.

– Я наберу, – бросаю на прощание.

Подрываюсь на ноги и быстро, пока не расшатало, выхожу в окно.

* * *Pov Юля

– Ты шутишь? – выпаливаю взвинченным тоном. Но, сосредотачиваясь на Сонином лице, осознаю, что говорит она серьезно. – Боже, зачем?! Зачем ты ему сказала? Только не ему! Только не ему… – стыд захлестывает, не давая нормально функционировать. Оттягиваю ворот свитера, чтобы иметь возможность вдохнуть. – Как это выглядит? Как?

– А что такого? – недоумевает Соня вполне искренне. – Платье было испорчено. Заплатить мы за него не могли. А у Дани деньги есть. Тем более, что испоганил его именно он.

На последнем уточнении мне особенно неловко становится. Хоть я и рассказала сестре о том, как мы с Милохиным стали близки, в подробности все же не вдавалась. Однако, зная Сонечку, подозреваю, что она в своем воображении и при своем «книжном опыте» дорисовала все более, чем детально.

– Как именно ты ему сказала? Что он ответил? – выталкиваю чересчур эмоционально, забывая о том, что нам нельзя так громко разговаривать.

Соня напоминает. Косится на дверь и прижимает к губам палец.

Киваю так же спешно, как до этого говорила. Бурной жестикуляцией подгоняю ее к рассказу.

– Я немножко приукрасила, чтобы не сдавать Ленку и совсем уж нас не позорить. Сказала, что в магазине действует система проката. Ну, не выдавать же, что мы тупо украли этот наряд, а позже собирались нацепить бирки и пустить его обратно в продажу, как новое? – рассуждает достаточно спокойно. В который раз удивляюсь ее предприимчивости. – Я объяснила, что платье после полуночного откисания в бассейне потеряло товарный вид и никакими способами реанимировать его не удавалось. Ну и его типа не приняли обратно, – разводит руками, будто это досадная ситуация и правда реально происходила. – Но, ты не нервничай, Юль. Я даже не успела попросить расплатиться, Милохин сам спросил: «Сколько?» Прямая цитата, – добавляет с самым важным видом, а меня в жар бросает. Какая же стыдоба! Ниже падать просто некуда. – В общем, я назвала сумму. Мы вместе съездили в магазин. Он картой рассчитался. Все. Никаких денег я не выпрашивала и лично не брала.

– Все равно… – выдыхаю расстроено. – Позорище!

– Ну… – пожимает Сонька плечами. Откидываясь на подушки, смачно вгрызается в яблоко. Откусывает огромный кусок и, не заморачиваясь с тем, чтобы полностью его прожевать, выдает: – Хочешь жить, умей вертеться.

– Я бы сама заработала и расплатилась, – упрямо талдычу ей.

– Да когда? – восклицает раздраженно. – Ты такая наивная, Юль… Порой аж бесишь! Сумма огромная! Это сколько тебе рисовать и кодить? Полгода? Год? Ленка столько ждать не может. А, не дай Бог, узнала бы наша мама?! – резонный вопрос. Представляя такое развитие событий, одновременно вздрагиваем. – Ты же видишь, что творится… И без платья этого… Адовое дурдомище!