42

Да, она права. После того, как вскрылись мои ночные вылазки, употребление алкоголя, подозрительный и крайне настойчивый интерес Дани, отец пришел в ярость. Хорошо, что о тех непонятных веществах Павел умолчал. Соня утверждает, будто Задорожный их наличие в моей крови придумал, но я не верю. Зачем? Чтобы потом скрыть, защищая меня? На правду никак не тянет.

Отец, конечно, разошелся. Кричал и оскорблял меня последними словами. Я все стерпела. Вину свою и беспокойство отца осознавала. Под угрозой оказался не просто его бизнес, существование нашей семьи. Ибо если лавка закроется, а долги Павлу придется отдавать, все мы погибнем от голода.

Знаю, что и маме от него досталось. Не при нас, в своей спальне кричали они полдня. Только к ночи все затихло. Настолько, что поселилась в нашем доме гробовая тишина.

С тех пор отец мрачнее тучи ходит, а мама то и дело на нас срывается. Немудрено, что и девочки на меня злятся. Все, кроме Сони. Во всем доме только она одна и поддерживает.

– Счастье, что Павел от тебя не отказался. Святой человек, – повторяет день за днем мама, буквально втаптывая меня в грязь. Понимаю, что заслуженно. И все же где-то в глубинах души слабо бьется сопротивление. Слишком хрупкое, чтобы вырваться и натворить беды. И вместе с тем чересчур упертое, чтобы рассосаться и дать мне возможность смириться. – Молись на него, глупая! День и ночь молись!

– Молюсь, мама.

– Благо, тебе хватило достоинства остаться невинной, – чеканит, не стесняясь девочек. Я сглатываю и отвожу взгляд. Все силы вкладываю в то, чтобы натирать затхлой тряпкой пол. – Уберег Господь. Услышал мои чаяния.

В такие минуты я обычно отключаюсь. Иначе, боюсь, не выдержу мук совести и во всем сознаюсь. Стыдно не только перед собой и семьей, но и перед Милохиным. В такие мгновения чувствую, будто предаю его своей ложью. Понимаю, что, когда любишь, должна гордиться тем, что принадлежишь любимому человеку. И все же… Эта правда способна окончательно погубить меня. А следом и всю нашу семью.

Из глаз на покрасневшие ладони капают слезы. Обжигают сначала теплом, а после и солью. Кожа ведь истертая, в трещинку и с лопнувшими мозолями. Неловко такие руки показывать людям… Сама вздрагиваю, когда касаюсь себя. Шершавая огрубевшая кожа не может ощущаться приятно. И при этом я вынуждена напоминать себе, что, судя по маминым предсказаниям, вся моя последующая жизнь пройдет в трудах, и мозоли станут ее неотъемлемыми спутниками.

Я уже готова ко всему. Абсолютно.

Хотя Павел, даже после того, как Милохин на него напал, расписывает совершенно противоположные перспективы. Обещает, что я смогу учиться и заниматься тем, что мне нравится.

– Ни в чем я тебя ограничивать не буду. Уже говорил, что методы у меня другие. Я не собираюсь давить силой. У нас все будет иначе, чем в твоей семье. Я добьюсь твоего расположения и послушания без всяких лишений, – он говорит спокойно, а я только и могу, что заливаться всеми красками стыда.

В глаза не смею посмотреть. А уж, когда вижу ссадины, и вовсе до тошноты дурно становится. И все же какой-то черт временно консервирует все эти чувства и подталкивает вскинуть на Павла взгляд.

– Если ты такой благородный, почему же загнал мою семью в долги и потребовал в уплату эту свадьбу? – выпаливаю на эмоциях.

И сама себе не верю. Слушаю, прокручиваю в голове, чтобы убедиться, что действительно именно это сказала.

К счастью или к сожалению, Павел своим ответом отвлекает меня от всякого самокопания и заторможенного анализа.

– Потому что люблю тебя, – вот, что он заявляет. Я распахиваю в изумлении глаза и бездыханно замираю. – Люблю тебя, Юля. И поэтому понимаю этого парня. Осуждаю его действия, ревную, в какой-то мере завидую… – тяжело выдыхает, глядя при этом так пристально, что меня будто в раскаленные тиски зажимает. Пошевелиться не могу. Вынужденно втягиваю кислород и тотчас им давлюсь. Сдавленно сглатываю и с трудом прочищаю горло. – Не виноват он, конечно, – продолжает Павел, ни на секунду не умаляя интенсивности своего внимания ко мне. – Не виноват, что в тебя влюбился. Есть за что. Суть в том, что ты выбрала меня. И я это очень ценю, Юля. Обещаю, что со мной ты будешь счастлива.

Я ничего не отвечаю. Только внутри какую-то обширную рану подрывает.

Выбрала его? Выбрала? Разве я выбрала? Разве имею такую возможность? Имею?

Что-то тут никак не складывается. И у меня, сколько не ломаю голову, не хватает сил решить эту многоуровневую задачу.

Во все последующие визиты Павла по большей части молчу. Одно ясно осознаю – я не боюсь. Чувствую, что Задорожный не обидит. Наверное, это является основной причиной, чтобы и дальше скрывать ото всех, что я больше не невинна. Решаю, что скажу все только Павлу. И по каким-то причинам испытываю уверенность, что он поймет, и это останется между нами.

Милохин пишет. Много и часто. Я не отвечаю. Но никак не могу запретить себе читать. Рыдаю над его сообщениями... Понимаю, что жизнь далека от мира грез. Но как же больно трансформировать из мечтательницы в прагматика. Я ведь как-то незаметно оказалась именно первым подвидом. Думаю о нем днем, а ночами вижу во снах.

Наступает новый год, и Даня резко пропадает. Ни звонков, ни сообщений… Ничего. Логично бы предположить, что ему надоело биться о стену. Однако, я в это не верю. И не зря. После каникул Сонечка приносит из академии печальную весть – Артур Бабич в новогоднюю ночь разбился. Чудом спасли. Буквально с того света вытащили.

– Все парни очень переживают, мотаются в больницу, – рассказывает Соня. – У Бабича ведь никого, кроме них и Ани...

– Как? А отец? – удивляюсь я.

– Так из-за отца он и разбился… – шокирует этим уточнением. – В общем, там ужасная ситуация… Может, Даня тебе как-нибудь сам расскажет.

Нет… Это хорошо, что он не пишет. Надеюсь, что после этого уж точно смогу его забыть. Должна же… Как иначе? Невозможно ведь умирать вечно. Когда-то точка будет поставлена. Когда? От этой боли я уже загибаюсь. Физически не вывожу. С каждым днем все хуже и хуже себя чувствую.

Жду облегчения, а вместо этого… Однажды, когда январь уже переваливает середину, просыпаюсь в таком ужасном состоянии, что сил подняться с кровати не находится. Вяло шевелюсь и вдруг ощущаю сильнейшую тошноту. Именно она вынуждает меня выскочить из постели.

Едва успеваю добежать до ванной. Падаю перед унитазом на колени. Выворачивает. Кажется, что все содержимое вместе с желудком выходит. Но жгучие спазмы не отпускают, выталкивают наружу невероятно-горькую слизь и заставляют все мое нутро бесцельно сжиматься.

Горячими потоками катятся слезы. Тело лихорадочно трясется. А в голове, словно буря закручивается – со свистом и болью заворачивает там мутные пируэты.

Когда спазмы стихают, с трудом цепляюсь ладонями за края унитаза, чтобы не завалиться и не размозжить себе мозги.

Конечно же, от мамы мое состояние скрыть не удается. Слабость и головокружение такие сильные, что я едва живая хожу. Зеленая, дрожащая и бесконечно извергающая пищу сразу после ее непосредственного приема.

– У Юлю ротавирус? – умничает малышка Стефа. Она мечтает быть врачом. – Или все же отравление? Что ты ела? Расскажи мне подробно. Капустняк? Кефир? Винегрет?

Жаль, мама оказывается куда более проницательной. Только я слышу о еде, ощущаю новый рвотный позыв. Несусь со всех ног в уборную, она – за мной.

Слышу, как притягивает за нами дверь.

– Боже, ты все-таки спала с ним… Боже… – начинает стенать, едва меня выворачивает. Молчу и не оборачиваюсь. Хорошо, что успела спустить воду, иначе пришлось бы разглядывать всю ту жуткую массу, что минуту назад изверг мой желудок. – Спала? – шипит мама уже яростно.

Мое сердце заходится в ужасе. С ее подозрениями расцветают и мои собственные. Отлепившись от унитаза, устало впечатываюсь затылком в холодную стену. Зажмуриваюсь, потому что в глаза смотреть не могу. Из-под век тут же стекают слезы. Губы с дрожью растягиваются гримаса отчаяния.

Киваю.

– Господи! – этот крик застревает внутри меня. – Господи! Да за что мне это?! У-у-у-у-у!

Я начинаю откровенно рыдать. Выплескиваю все, что за эти недели скопилось. Благо, отца нет. А девочки войти или расспрашивать после не посмеют.

Да и плевать уже! Плевать же… Боже…

Казалось, что хуже быть не может. Казалось, я уже на дне пропасти. Казалось, что самые тяжкие мои преступления либо обнародованы, либо навеки скрыты.

Нет же… Нет… Нет!

Я беременна?! Боже, я беременна?

– Так, ладно… – приходит в себя мама. Сжав мои плечи, встряхивает, заставляя открыть глаза. – Когда у тебя была последняя менструация?

– Или в конце ноября или в первых числах декабря… – выдаю вместе с горестными всхлипами.

– Господи… – выдыхает так же сипло.

Осеняет крестом меня, а потом и себя. Сдерживая нервный смех, зажимаю ладонью рот.

– Так… Так… – приговаривает тем временем мама. – Ладно… Ладно… Вставай, – помогает подняться. – Умойся и приведи себя в порядок. Поедем в больницу.

– Зачем? – дергаюсь так сильно, что едва не сбиваю свою родительницу с ног.

– Как зачем? – придерживая, ласково оглаживает ладонью мое взмокшее лицо. – У тебя сильнейший токсикоз. Это опасно для жизни. Нужно проконсультироваться и принять какие-то меры.

– Мне помогут? Просто помогут? – шепчу задушено.

– Ну, конечно… – мама находит в себе силы, чтобы улыбнуться. Я выдыхаю свободнее и, наконец, расслабляюсь. – Конечно, милая… Тебе помогут. Обязательно.

Pov Даня

– Дань… Да-аня…

Младшая кобра запрыгивает на кровать. Матрас от этих выкрутасов по всему периметру амортизирует. Спросонья охота убить ее незамедлительно. Только шевелиться лень. Хоть это и гребаный анрил, кажется, что пойло, которым вчера от бессилья накидался, все еще бултыхается внутри.

– Даня! – не дождавшись реакции, кобра повышает голос до звонкого ора. – Ну, Данечка! Братик, родной… – переходит на нытье, которое обычно работает беспроигрышно на всех. – Спасай!

– Чего тебе? – сиплю сердито, не разлепляя век.

– Подвези меня на прослушивание. Очень прошу! – клянчит Рина всегда с особым усердием. Так и вижу, как выкатывает свои глазюки и складывает в умоляющем жесте ладони. – У папы не получается, а мне очень-очень надо. Ну, Дань… Да-аня-я…

– Когда? – буркаю не менее раздраженно.

– У-у-е! – за пищалкой по матрасу новая волна следует. В этот раз, очевидно, до потолка Марина подпрыгивает. – В девять надо быть в «Олимпии»!

Приоткрываю один глаз.

– Сейчас-то сколько?

– Без пятнадцати восемь.

– Сука… – выдыхаю убито. Именно так себя ощущаю. – Я в пять только уснул.

– У-у-и… – выдает кобра новый виток мозговыносящих звуков. – Из-за чего тебе не спалось?

Отвечать я, конечно же, не собираюсь. Не доросла сопля.

– Выскакивай, давай, – прогоняя со своей кровати, выставляю на телефоне будильник. – Встречаемся в восемь сорок, – тычу им в направлении Марины. – Когда я выйду, ты вместе со всеми своими манатками должна сидеть в тачке. Не обнаружу там, остаешься, блядь, дома.

– Восемь сорок? Восемь сорок… А мы успеем, Данечка?

– Успеем, – выдыхаю и роняю морду обратно в подушку.

– Ясно-понятно… Опять гонять будешь, как бешеный, – фыркает, поддувая свой шикарный «капюшон вредности». Ядовитая зараза. Еще носись с ней… Задолбала. – Ладно, возьму бумажный пакет…

Подрываю репу, только, чтобы приглушенно гаркнуть:

– На выход!

Догоняет мелкая, что предупреждение последнее. Без лишних реверансов, стремительно улепетывает. В отсутствии соображалки ее не обвинить. Знает, когда подгорает.

Досыпаю положенных полчаса. Быстро принимаю душ. Набрасываю первый попавшийся шмот. Без особых надежд проверяю трубу. Без особых, да… И все равно пробивает нутро, когда понимаю, что ни одна из принятых депеш Дикарке не принадлежит.

Когда сам пишу, ни хрена не отвечает на мои сообщения, но хоть читает. А когда не пишу, будто и не замечает моего отсутствия в своей жизни. Пофиг, значит? Вторую неделю дрессирую свою внутреннюю зверюгу, а ей и в кайф, что отвалил.

Поначалу еще Бабич как-то отвел внимание своим пассажем – разложился на объездной, едва собрали. Перекрутило нас всех, конечно. Но меня, блядь, особенно. От одной только мысли, что конченого Маугли вдруг не станет, бросало в ебучую панику. Колотилось сердце так, что грудак трещал.

Спасли. Этот черт в себя быстро пришел. Увидел его наглую счастливую рожу и постепенно улеглись все эти внутренние атаки.

Но, позже вскрылись другие гнойные точки. Стоило пару дней за ним с Аней понаблюдать.

Знаю, что ненормально это, но я, блядь, так невыносимо сильно им завидовал! Сука, как я завидовал… Сука…

Углублялась попутно обида. Разрасталась внутри меня, словно опухоль. Запускала свои убийственные корни во все органы. Очерняла, отравляла и утяжеляла все, что до этого с такой легкостью носил.

Даня Милохин: Привет. Как оно? Порядок?

Сонечка Гаврилина: Да, все путем.

Сонечка Гаврилина: Относительно.

Даня Милохин: Что значит?

Сонечка Гаврилина: Ну, в дурдоме без изменений. Ничего критичного.

Сонечка Гаврилина: А как Бабич?

Даня Милохин: Нормально. Уже вовсю гоняет персонал. Чувствую, скоро выпишут))

Сонечка Гаврилина: Круто! Железный он, что ли?))

Даня Милохин: Аня говорит, терминатор:)

Сонечка Гаврилина: Повезло ей))))))

Сонечка Гаврилина: Слушай, а помнишь, ты говорил, дашь Анин контакт? Насчет работы для Юли хочу спросить. А то она так и будет горбатиться над всякой мелочью.

Тело из неосознанного напряжения выходит мощными ударами – сердце разбивается. Слепо. Горячо. Отчаянно.

Рябью перед глазами ползет, так что теряюсь. Компас один – она. Стоило только упоминание поймать, будто снова к ее жизни плотнее плотного приблизился.

Даня Милохин: Нужны деньги? Говори, если че…

Сонечка Гаврилина: Да не то, чтобы прям нужны… Так, на будущее... И вообще, она же хочет заниматься этим геймдизайнингом. Пусть втягивается.

Даня Милохин: Угу. Понял.

Скидываю Анин контакт и спешно прощаюсь.

Разболтало, конечно, знатно. Желание настрочить Юле топит тотально. Но, едва открываю нашу переписку, вижу всю эту кипу неотвеченных, и нутро подрывает. Эта дикая вспышка раскидывает внутренности на короткий и яркий миг, а после – резко скручивает их в тугой и жутко болезненный узел.

Фигачу телефон о стену. Не проверяя, что и как с ним, вылетаю из комнаты.

Уже на выходе из дома перехватывает со странной обеспокоенностью отец:

– Все нормально?

– Да. Ништяк, – давлю по привычке с ухмылкой.

Мама, тем временем, сует в руки горячий бумажный тормозок. Охотно принимаю, желудок моментально отзывается.

– Спасибо, мам, – быстро целую в щеку.

– Беги, давай, – мягко смеется. – А то Марина нервничает. Говорит, опаздываешь.

– Пусть нервничает, ей полезно, – выталкиваю так же налегке.

Запрыгивая в тачку, ржу, пока она ругается.

– Ты еще и есть будешь? – возмущается кобра. – Руль держи! Боже, не так быстро!

– Ты ведь хочешь успеть? – всю дорогу с нее прусь. Скорость, конечно, выдерживаю максимальную. – Я не могу тебя подвести.

– Гад… Даня… Ну, ты гад… – тарабанит, вцепляясь в свой ремень безопасности до побеления костяшек.

Качая головой, смеюсь. И попутно прихлопываю все до последней зразы из маминого пакована.

– Губы вытри, фу… – жестом показывает и, прежде чем выскочить из тачки, заботливо бросает мне салфетку.

Ловлю, справляюсь и, не переставая потешаться, помогаю ей с сумками.

– Данечка, а может, ты посидишь чуток, посмотришь? – ноет уже перед входом. – Я очень нервничаю…

Как ей откажешь?