40

– Как ты мог?! – бью Милохина ладонями в грудь. Он, от неожиданности качнувшись, пятится, но меня это не останавливает. Проявляя немыслимую агрессию, нападаю дальше. Молочу кулаками так отчаянно, сама физическую боль ощущаю. Кажется, что в кистях отмирает плоть и ломаются косточки. – Я же тебе доверяла! – голос рвется хрипом. Выплескиваю все, что взорвалось и раскидало внутри. Кусками вытаскиваю. – Я только тебе доверяла! Как ты мог?! Милохин?!

Страшно от силы эмоций, которые выдаю. Конечно, страшно. Еще ведь теплится где-то какой-никакой инстинкт самосохранения. Однако остановиться я уже не могу. Несусь прямо в бетонную стену, рискуя разбиться насмерть. Может, тогда отпустит эта всепоглощающая мука.

– Господи, Юля… Что еще за концерт ты устроила? – бьется о купол моей паники мамин скрипучий и бесконечно далекий голос. – Зайди немедленно в дом! Не собирай соседей… Боже… Павел… – в тоне густейшим смердящим сиропом сочится заискивание. – Какое-то недоразумение, ей-Богу… Что такое, не пойму…

Если Задорожный ей и отвечает, то я уже не слышу. Полный перехват внимания совершает Милохин. Зажимает мои запястья пальцами и резко дергает их в стороны. Припечатывая к своей груди, практически обездвиживает.

– О чем ты? – горячо выдыхает мне в лицо.

В первые секунды видится, что потерян не меньше, чем я в той лаборатории, куда доставил меня Задорожный. Я ведь поначалу не понимала, почему Павел вдруг настоял, чтобы увидеться все-таки утром, и зачем мне сдавать кровь. Думала, что это какая-то предсвадебная процедура. Мало ли, хочет убедиться, что я здорова… Мы спокойно поели в кафе мороженое и пошли в кино. Первый раз проводили время вместе и, благодаря какому-то особому такту со стороны Павла, все ощущалось достаточно терпимо. Я смогла расслабиться и увлечься фильмом, хоть мысли о Милохине и не покидали голову.

Думала о нем... О нашей близости… О том, как резко пришлось уйти, чтобы успеть домой до приезда Задорожного… О новых встречах…

Написать записку не додумалась. Понадеялась на телефон, хотела позже прислать сообщение. А потом обнаружила, что тот разряжен.

Громом среди ясного неба стали результаты анализов. В моей крови обнаружили не только алкоголь, но и какое-то неизвестное мне вещество. Не расспрашивала, не уточняла, не запоминала… Чтобы убить меня хватило и этилового спирта.

Как он мог? Как?! Зачем?

Вновь яркими вспышками приходили события прошлого вечера, но уже в ином свете. Я ведь чувствовала себя странно. Заметила это сразу же, как отпила коктейль. По своей наивности не допускала, что кто-то может подмешать мне какие-то запрещенные препараты.

Как? Зачем? Кто так делает?

Ну, не мой же Милохин… Он не мог… Не мог…

Только факты были сильнее эмоций и слепого доверия.

А ведь все мои поступки были нетипичными, неестественными… Под воздействием этих веществ? В измененном сознании все происходило?

«Спорим, будешь моей?»

Каким же это кажется далеким и знаковым... Хотя тон Милохина в ту секунду гораздо легче звучал, уже тогда понимала, из преисподней соблазна он послан. Нет, в его любви не усомниться. Но, какими путями Даня добивается своего?!

«Чья ты? Кому принадлежишь?»

Заранее планировал? Как? Зачем?

Эти вопросы грохотали в голове непрерывно, на повторе. Я ведь сбежала с Задорожным. А потом… Потом сама к Дане явилась… Он не хотел даже разговор вести!

Все игра? Зачем так? Зачем так?!

«Думаешь, я не понимаю, что ты сейчас чувствуешь... Все, что ему нужно – это постель…»

Мама была права? Я глупая? Ну, нет… Нет же! Нет! Он меня любит! Так играть невозможно. Я это чувствовала. Чувствую! Неоспоримо. Мы просто достигли предела. И сила наших чувств сдвинула планету с орбиты. Мы нарушили все. Все разрушили!

– Ты опоил меня, – выдаю оглушающе громко вместе с рыданиями. – Зачем, Даня? Почему так?

– Я не понимаю, о чем ты! – кричит он так же отчаянно. – Скажи, нормально…

– Я сдала утром анализы… – тарахчу со всхлипами. – Результаты показали наличие в моей крови этилового спирта и еще каких веществ… Тот коктейль… – не могу договорить. Горло спазмом пережимает. Вдохнуть не могу, пока не распахиваю рот. Судорожно хватаю губами воздух. Слабо мотаю головой. По щекам продолжают сбегать слезы. – Как ты мог? – на этот раз из меня выходит просто убитый шепот.

Милохин застывает. Смотрит на меня непрерывно. Нервно и часто моргает, пока его глаза не расширяются и не клинят в этом положении.

– Это невозможно, – отсекает уверенно. – Невозможно!

– Возможно! Я своими глазами видела… – снова срывается голос. Он уже такой потерянный и хриплый, его почти нет. – Да что там… Я ведь чувствовала, Даня… Просто не понимала, почему… Почему ощущаю так странно… – тяжело сглатываю, но поселившийся в груди ком такой огромный, не протолкнуть его уже никогда. – Под воздействием этих веществ все и случилось… Я…

– Нет, – с рыком и стоном это выталкивает.

В темных омутах глаз такая сильная боль разливается, что я на мгновение забываю о своей собственной. Тону в его шторме. Захлебываюсь и иду ко дну.

Усиленно моргает, учащенно дышит, жестко шмыгает носом, резко мотает головой и все равно несколько капель выскальзывают из уголков глаз.

– Нет. Не поэтому все случилось, – слышу муку даже в его голосе. Как же его разрывает! Наплевав на все, хочется остановить. Перекрыть источник… А источник ведь я… Умереть бы, только бы ему стало легче. – Не поэтому, слышишь?! – кричит, выплескивая больше, чем мы оба можем выдержать. Последние жилы, которые тянули жизнь во всем организме, обрываются. Трещат в воздухе его голосом. Он по силе, как гром, дождь и ветер. Так много в нем! Так много… Ранит смертельно. – Не поэтому, блядь! Не поэтому!!! Твою мать… Твою мать… Сука… Юля-я-я-я!!!

Если и был шанс у меня еще выжить, то с этим криком он исчезает. Рвется мое сердце. Разлетается на частички, словно битое стекло. Этими же осколками поражает каждый сантиметр плоти.

– Молодой человек… – смеет вмешаться Павел.

Я его понимаю. Он не знает Даню, видит весь этот ужас, слышит маты и пытается защитить меня. Но Милохина ведь шатает, как маятник. Едва тот прикасается, грубо дергает плечом. А затем… Стремительно перемещается и, отпихнув меня в сторону, с размаху впечатывает Задорожному в лицо кулак. Будь кто-то поменьше, опрокинул бы на землю. Павел под мамин пронзительный писк лишь оступается. Когда Даня пробивает второй раз, защищается. Однако не пытается причинить вред в ответ.

Милохин же будто озверел, наступает и наступает... И каким бы крепким мужчиной ни был Задорожный, некоторые удары озлобленного, отчаянного, смертельно-раненного мальчишки достигают цели. Его не под силу остановить: ни мне, ни маме, ни выбежавшему из дома отцу.

Пока Павел не падает, наконец… Тогда Даня испускает какой-то особенно хриплый и шумный выдох. Грубо сплевывает себе под ноги. Поворачиваясь ко мне, замирает неподвижно. Ходит яростно лишь его грудь, так свирепо и часто он циркулирует воздух. Смотрит исключительно на меня, игнорируя сбежавшуюся толпу. Чувствую это до того, как отразить внимание. Невольно подвисаю на том, как из его разбитых рук стекает кровь. Зрелище потрясает не меньше самой драки. Выказываю это дрожью, не могу подавить.

– Господи, Господи… Павлушенька… Какое бессердечное злодеяние! Боже мой, Боже мой… Какой варвар! – мамины причитания мимо меня проходят.

После отрывистого вздоха, веду взглядом к лицу Милохина и, едва мы сталкиваемся, задыхаюсь. Внутри него столько различных процессов взрывается, не распознать и не обозначить. Просто мне от этой волны безумно страшно, удушающе горько, ужасно больно – и это минимум, который я способна отделить от той бешеной тряски, что разражается внутри.

– Я бы никогда такого не сделал, – припечатывает Даня сипло. – Никогда.

А затем… Он уходит.

Pov Даня

«Мужчины так себя не ведут…»

Голос отца в воспаленном мозгу – самое стойкое, что есть во мне сейчас. Остальное – разболтано к херам. Только оболочка и держит в куче.

«Мужчины так себя не ведут…»

Жил ведь по принципам двадцатку из своего личного века. А дальше что? А дальше ни хуя непонятно. Есть шанс просрать все и бесследно слиться еще до экватора.

Да, блядь, уже сейчас рисуется точка. И я ни хрена не способен на пролонгацию. Слишком поебать.

Расшатан. Каждый нерв звенит. Каждый, мать вашу, миллиметр плоти. Уперся в вопрос: смысл раскачивать мышцу, если вся эта объемная экипа, что так охотно нарастает, ни хуя не имеет силы? А? На хрена все это, если меня трясет, как припадочного?

Кровь сочится по кистям. Надо бы остановиться и обработать, но я продолжаю давить на газ. Сердце ухает на пределе возможностей. Но и на него мне сейчас похрен. Расфигачила ведь… Если и затянется, приживется ли? После всего сказанного?

«Мужчины так себя не ведут…»

Серьезно? В чем толк быть достойным? А? В чем толк, блядь?

Все мои поступки сугубо по любви, вашу мать. А она бросает «опоил». Слышу и крыть неохота. Потому что сам факт, что допускает такие мысли, вытесняет все. Разрывая землю, растягивает многокилометровую пропасть. Сотка на сотку. И шансов перекрыть один на ту же сотню.

Разбитая рожа Задорожного и ошарашенные лица Гаврилиных перед глазами висят. Сам от себя в ахуе. Но не жалею. Не жалею, блядь. Мог бы вернуться и добавить. Только другая цель сейчас.

Бросаю тачку на подъездной дорожке. Ждать, пока охрана раздуплится и откроет ворота, не хватает терпения. Щемлюсь через калитку и сразу в дом.

– Ну, чёт там крутил ее и никак… Потекла, бля, чуть не утопила и не дает… Целка типа невъебенная, ага… – ржач Егора с порога улавливаю. Игнорируя тошнотворную волну ярости, скриплю зубами и иду дальше. – Отбой тогда, киса, говорю… Елозиться вхолостую и надрачивать друг дружке – не мой уровень.

Оборачиваются оба, когда я вхожу – и Егор, и Володя. Но только Егор понимает, с какой целью я сегодня заявился. Сглатывает и предусмотрительно скидывает дымящую сигарету в пепельницу. Выпрямляется и позволяет пробить по чайнику беспрепятственно.

Двумя секундами спустя склоняюсь над ним, сгребаю пальцами футболку и дергаю на себя.

– Э, мужики, вы чего, бля? – расплывается в непонятках Володя.

– Что ты ей намешал? – рявкаю Кораблину прямо в рожу, когда сталкиваемся лбами.

Ноздрями свежий запах крови тяну. Не трогает сейчас. Не догоняет.

– Сука, Даня… Брат, я пожалел почти моментально, отвечаю, – выдыхает дергано. Я его эмоции анализировать не берусь. Ничего не поменяет. Если и кается, пофиг уже. Поздно. – Хрен знает, что меня размыло… Какое-то говно подошло, не успел толкнуть обратно. Хотел выкатить правду сразу же. Потом, смотрю, Гаврилина нормально. Ну я и заглох. Не хотел накалять.

– Что ты ей намешал?! – тупо повторяю вопрос, игнорируя весь этот бессмысленный текст. – Маркер выявил какую-то запрещенную шнягу!

Кораблин делает резкий вдох. Вокруг моей пылающей репы аж воздух отсасывает.

– Ты че гонишь?! За кого меня принимаешь? – сыпанувшись, сердито отталкивает и резво подскакивает. Вместе выпрямляемся. – Я ливанул грамм сто водки, – шмыгая шнобаком, небрежно размазывает льющуюся из него юшку. – Только сотку. Все.

Володя присвистывает. И молча двигает на выход.

– Все? – выпаливаю с облегчением и злостью одновременно. То, что говорит правду – верю. Отсюда и облегчение. Трясло ведь от того, что Юля действительно могла быть совсем не в себе. Злюсь, потому что этот расхлябанный гондон сотню водки считает едва ли не нормой. – Ты же, сука, в курсе, что она никогда прежде не пила алкоголку! Я тебя просил без этой хуйни. Я тебя предупреждал. Я тебе, еблан ты конченый, доверял! А если бы ей плохо стало?! Ты дебил? Ты дебил?!

– Мне жаль, – выталкивает так же агрессивно, как и я. – Прогорел. Херню сделал. Знаю. Соррян.

– Соррян? – ору, не в силах успокоиться. – Иди на хуй со своими извинениями!

– Дань… – прилетает раскачано и тихо уже в спину.

Догоняет, что слушать больше не намерен. Потому продолжение и не следует. Никаких, блядь, айл би бэк.

К Юле тоже не суюсь. Не могу. Не после того, что она сказала. Заворачивает так крепко, что отпустить ситуацию никак не получается. А раньше еще думал, что отходчивый… В этот раз долго шманает. Херово настолько, что кажется, душу по кускам выпиливает. Однако, остановить эту карательную канитель самостоятельно не могу, как ни кидает.

Впервые радуюсь тому, что в академии Дикарка не появляется. Не приходится ломать себе хребет, лишь бы не гоняться за ней. Днем еще как-то на чистой воле выезжаю, но ночью прям жестко таскает. Вспоминаю все моменты, что с ней связаны. Последнюю ночь, как ни хуево, особенно часто и посекундно. Пересматриваю это кино до помутнения рассудка. Укуриваюсь так, что дым под потолком стелется. Батя утром ругается. А я просто не представляю, как иначе выживать. Дышу, будто через раз. Не насыщает ничего.

Из рассказов Сони знаю, что после моего показательного выступления вся их коммуна стоит на ушах. Уточняю, не наказана ли Юля физически. Получив отрицательный ответ, закрываю тему.

Не хочу спрашивать, что с Задорожным. Не хочу спрашивать, приходит ли он к ним. Не хочу спрашивать, общается ли с ним Юля.

На хрен.

И все же… Проходит неделя и стены падают.

Срываюсь к ней. Себя ведь на цепь не посадишь.

Моя… Моя… Моя…

Срабатывает магнит. Отказывает тормоз. Логика, рассудок, потоптанная гордость – все к черту летит. Сердце не обманешь, ведет к ней, как бы ни трещало от боли. Снова готов отдать все, что есть.

– Привет, – выдыхаю без всяких обид и претензий, как только открывает дверь.

Забыл. Все плохое забыл. Ерунда, что все еще режет за ребрами. Выпячивая грудь, заново раздаю. На максимум.

Только бы сказала, что сожалеет, что на эмоциях тогда наворотила, что не думает так… Только бы сказала!

Но ничего сказать Юля не успевает. Замечаю лишь, как волна дрожи поражает ее тело, а в глазах случается наводнение. Рваные вздохи – в унисон, как по команде.

Запрос. Соединение. Пошел обмен данными.

В следующую же секунду резкий обрыв – с криками вылетает мать.

– Да что за напасть такая… – орет многоуважаемая ненормальная. – Ты посмотри, каков змий! А Павел еще жалел его, заявление не стал писать… Зря! Зря!

– Добрый вечер, – невозмутимо тушу этот пожар.

Увы, порой, обычная ледяная вода на токсичных людей действует, как горючее. Перебрасывает огонь с первого реактора на второй – ор усиливается.

– Добрый? Ха! – от крайнего выброса в атмосферу улетают не последние миллиграммы яда. – Немедленно за ворота, молодой человек! Иначе полицию вызову я! Я!

– Телефон одолжить? – предлагаю, не удержавшись от сарказма. – Пока вы будете звонить, мы с Юлей побеседуем, – игнорирую то, как Гаврилина-мать зеленеет. Так же спокойно, уточняю: – Тет-а-тет.

Не трогает даже то, что к нападкам присоединяется вся свора Барбоскиных. Соррян, Гаврилиных. Конечно, Гаврилиных.

– Уходи сейчас же! Ты плохой! – пищит одна из самых мелких.