39

Общими усилиями сплетаемся языками. Сознание заволакивает дурманом. И тогда уже между нами становится влажно. Слюноотделение увеличивается. С ее и с моей стороны.

Нормальное кровообращение сбивается. Кажется, что лупит потоками только в голову и в пах – что там, что там особенно мощно рвет плоть горячая лава. Все мои инстинкты заставляют меня двигаться. Со стоном подаюсь назад. Юля содрогается и, прикусывая мне губу, протяжно мычит. Такая тугая, выкручиваю из нее член, как сверло перфоратора. Обратно толкаюсь медленно, но даже так ощущаю, как до боли натягивается крайняя плоть. Разбухшая от неудержимой похоти головка с трудом скользит между шелковистых стен.

Растягиваю… Растягиваю… Первый…

Моя…

Сдерживаю дыхание, пока не упираюсь концом члена в самую горячую часть. То ли я ее клейму, то ли она меня. Прижигает. С хриплым стоном выбивается из груди воздух. И я снова не способен ее целовать. Только жарить пухлые губы своими гонимыми выдохами и пить ее тихое нежное постанывание.

– Ты моя… Ты моя… – не могу перестать повторять. – Так хорошо в тебе… В тебе… Я в тебе… Моя… Люблю… Люблю тебя… Люблю…

– Дань… – все, что шепчет Юля, задыхаясь.

Такими нотами перебивает, что ничего другого и не надо. Все вмещается в моем имени. Любит она меня, сейчас чувствую, как никогда. Оттого и трясет все сильнее. Потому что взаимно, с той же силой, так же отчаянно и столь же откровенно. Моя.

Трахаю ее медленно. Со всей осторожностью и любовью, на которую только способно мое перезаряженное тело. Если в первые секунды, как только ломанулся в Юлю, думалось, что так на пассиве и кончу. То сейчас, будто второе спасительное дыхание открывается. Перевозбуждение так люто наливает член, что кажется, несмотря на острые разряды и мучительную агонию, до первого слива предстоит трахаться как минимум пару часов, а то и всю ночь.

Хочу ее долго… Хочу безгранично... Хочу… Хочу, чтобы и ей понравилось. Хочу, чтобы запомнила на всю жизнь. Хочу, чтобы подсела на мой член, как я на всю нее.

Сопротивляется… Ее плоть сопротивляется… На каждом выпаде это ощущаю. Преодолеваю. Открываю. Подчиняю. Каким-то странным образом подобное вызывает и дрожащее сожаление, и еще более дикую похоть.

Рай… Рай же… Гроза в раю… Штормит меня. Шманает так, будто все возможные стихии мира внутри развернулись. Трясет, скручивает, топит, выжигает и разрывает. Я предполагал, что так бывает. Но масштабов, сука, не осознавал.

Надо бы сделать перерыв. Отдышаться и вернуть голове ясность. Но я уже не могу тормознуть. Более того, газ западает – скорость моих толчков внушительно растет.

Скриплю зубами. Мышцы наливаются огненной тяжестью, будто физически на пределе работаю. Разгоряченное тело становится мокрым. Юля подо мной – тоже, хоть отжимай. Не только член мой вязкой влагой принимает. Во всех точках соприкосновения скользим, как намасленные.

– Люблю… Люблю тебя… – сиплю ей в губы. Глазами глаза нахожу. Мощной волной по спине жар летит, эмоции уже не вместить внутри. Не сдержаться никак. – Прости, что делаю больно… Прости…

– Не больно… – мотает головой. Просто все адекватное в нас сгорает и осыпается пеплом. – Ты… Я тебя… – шепчет с ошеломительным разгоном и вдруг, когда у меня уже сердце клинит, замолкает. Снова полные слез глаза и масса всего того, что не получается выговорить. – Я тебя… Да-да-да… – кивает часто. – Просто знай… Помни… Всегда!

Да-да-да, блядь… Расширяется эта дурная мышца и, на хрен, лопается. Оставляя за грудиной не сердце, а его размноженные миникопии. Пульсируют одичалые, всей массой беснуют.

Помни, говорит… Приподнимаюсь, чтобы запомнить… Как лежит подо мной, как дрожат ее маленькие острые сиськи, как лоснится гладкая кожа. Распухшие после всех моих нахальных ласк соски в этом тоне особенно прекрасны. Торчат ярко-красные, блестят порочные – залипаю.

Меняя угол, проникаю резче. Рябью нежная Дикарка идет.

Моя ж ты кайфовая! Так хорошо, что охота загульным зверем орать. Недоебаная ж ты скотина… Дорвался! Она же! Она!!!

– Моя!

Падаю обратно на Юлю и срываюсь. Выбивая хлипкие стоны, трахаю грубее, чем должен. И при этом, как одержимый осыпаю ее лицо быстрыми и жадными поцелуями. Надеюсь, что этим перекрываю. Уравновешиваю. И поднимаю туда, где сам летаю.

В какой-то момент особенно выразительно вздрагивает под моими нетерпеливыми бросками. Стискиваю крепче. До хруста. Пока по ее горячему влажному телу не несется крупная и затяжная дрожь.

– Кончишь? Кончай, пожалуйста, маленькая…

Член так зажимает, кажется, что на очередном движении сходит с него вся, на хрен, кожа. Головку распирает и жжет, будто при какой-то позорной половой болячке. Тесно – искры из глаз. Но я упорно заталкиваю его в свою Дикарку. Сейчас-то и я дикарь. Самый, блядь, настоящий. Первый.

Юля не выдерживает. Неожиданно отталкивает. Перехватываю руки, вытягиваю над ее головой и притискиваю к кафелю.

– Больно? – хриплю, замирая.

Таким трудом эта пауза дается, вот-вот сдохну.

И все же жду, пока не отзывается:

– Не знаю… Как-то сильно… Чересчур… Я теряюсь полностью… С ума схожу… – шепчет лихорадочно.

Ловлю губами ее влажный висок. Прижимаюсь к яростно-стучащему пульсу.

– Отпускай и сходи… Пожалуйста, – умоляю, забивая на то, как при этом ломается и дрожит севший на самое дно голос.

– Ты меня любишь? Любишь? – умудряется Дикарка после всего спрашивать.

– Люблю, – отвечая, возобновляю толчки.

– Люби…

И снова эта безумная дрожь.

– Люблю…

– Люби… Люби… Люби…

– Люблю…

Чувствую, что очень близко она – ласкает своей сладкой пульсацией и насыщает страстной дрожью. Чувствую, и самого такой волной сокрушает, дыхание задерживаю, чтобы сдержать хоть как-то.

– Люби…

– Люблю…

– Люби… Люби… Лю-би-и-и… – и взрывается.

Тонким криком нас накрывает. Вымученный этот оргазм, сразу понимаю. Как стремительно накатывает, так же быстро размывается. Впиваясь в ее лицо взглядом, замечаю, что на моих финальных толчках уже морщится от боли. Обжигает душу слезами.

На самых ярких и болезненных сокращениях даю свободу Юлиным рукам и с мощным ревущим стоном выдергиваю член. Заливаю спермой ее дрожащие бедра. Долго выкручивает, выжимает, сотрясает разрядами и таскает на атомы. Не знаю, сколько по времени все это проживаю. В какой-то момент начинаю чувствовать холод и твердость кафеля под коленями. Томительной судорогой ползет по телу озноб. Только тогда приходит понимание, что отпускает. А когда появляются силы поднять веки, замечаю: помимо своей спермы на ногах Юли и между ними раскиданные то тут, то там капли ее девственной крови.

Передергивает меня. От сожаления, что без этого никак. И в тоже время распирает грудачину животное чувство собственничества и довольства.

– Юля… Маленькая моя… – хриплю с теми самыми сопливыми интонациями, за которые сейчас ни хрена не стыдно.

И опускаюсь на нее, чтобы слизать с лица все слезы. А потом долго-долго целовать, не позволяя нашим распаленным телам остыть.

* * *

Долго Юля не показывается из ванной. Я, ясное дело, волноваться начинаю. Принимаю душ, одеваюсь и прямо в спальне скуриваю две сигареты.

До сих пор потряхивает. Отходняк затягивается, но я не удивляюсь. Сколько мечтал о своей Дикарке… И на самом деле ведь не надеялся, что скоро заполучу. Все крайне неожиданно случилось. Неохота вспоминать, что подтолкнуло. Концентрируюсь на том, что Юля отдала мне. Что признала, кому принадлежит. Что моя теперь. Навсегда.

Грудь распирает. Губы растягивает улыбка. Закидывая голову, смотрю в потолок и бурно дышу.

Счастливый… Я, блядь, такой счастливый! Никогда прежде таким не был. И понимаю ведь, что в будущем только с Дикаркой и перемахну сегодняшнюю «соточку». Никто и ничто больше не дотянет.

Несколько раз порываюсь постучать, чтобы справиться, все ли у Юли в порядке. И каждый раз останавливаюсь. Понимаю, что ей нужно привести себя в порядок. По сестрам и матери знаю, сколько времени они могут проводить в ванной в обычный день. А тут ведь… Внизу живота горячо спазмируют мышцы, стоит лишь воскресить все произошедшее. Не то, чтобы я в принципе забывал об этом хоть на минуту. Просто, когда воспроизвожу, особо остро скручивает. Процентов восемьдесят того, что тогда испытывал, выбрасывает на одних лишь воспоминаниях. С оттяжкой.

Подскакиваю на ноги, как только щелкает дверной замок. Хорошо, что третью сигарету не успел подкурить. На нервах сминаю в кулаке. Опомниться получается только, когда просыпаю на паркет табак. Швыряю остатки в пепельницу и, оборачиваясь, наконец, сталкиваюсь с Юлей

Она бледная – первое, что замечаю. Второе – дрожит. В доме прохладно. Похоже, что-то все-таки сломалось. Но одета Юля нормально, взял у младшей кобры самый толстый костюм. Идет моей Дикарке. Выглядит такой охренительно милой, что сходу охота сгрести в объятия.

– Как ты? Все в порядке? – спрашивая, внимательно оглядываю.

– Да, – заверяет спешно, крайне нервно.

– Кровь идет?

Хрен знает, как там обычно происходит. Но меня этот факт беспокоит, поэтому спрашиваю.

– Я бы не хотела об этом говорить, – отвечает сдавленно.

– Почему?

– Дань… – выдыхая, отводит взгляд.

Приближаюсь, чтобы обнять-таки. Когда обхватываю руками и притягиваю к груди, вздрагивает.

– Скажи, – прошу шепотом.

Юля шумно вздыхает. Судорожно стягивает в кулаки мою футболку. Сглатывает и выдавливает, наконец:

– Немножко мажет, – с этими словами ощутимо расслабляется. Выдыхает и по новой медленно набирает кислород. – Совсем чуть-чуть. Думаю, все нормально.

– Ложимся спать?

Кивает.

Забираемся на кровать, смотрит странно. С какой-то невыразимой тоской, которую я понять не могу. Укутываю ее в одеяло. Обнимаю покрепче.

Вроде и вопросов немало осталось, но вместе с тем грузиться сейчас неохота. Нам обоим нужна передышка не только физическая, но и эмоциональная. Сколько намотали сегодня! Самому себе разложить пока не получается.

– Я люблю тебя, – выдыхаю, прежде чем закрыть глаза.

Юля выдает какой-то тихий неясный звук и, прижимаясь лицом к моей шее, несколько раз целует там. Вот вроде ни хрена такого особенного, а снова дрожь по телу летит. Раскидывает меня, пиздец как. Не могу это контролировать. И то, что член стоит, тоже. Толкаюсь ей в бедро инстинктивно, Дикарка пугается.

– Не бойся, не трону больше, – шепчу ей в волосы.

А самого такая нежность топит, охреневаю. Оказывается, это чувство тоже нелегко переваривать, если оно настолько топит. Разрывает меня, а выхода вроде как нет. Давлю все свои похабные порывы. Осторожно глажу Юлино застывшее тело ладонями. Выплескиваю, как получается.

– Ты самый лучший, Милохин, – накидывает тихонько, а меня, блядь, так размазывает – не собрать. – Помни об этом всегда.

– Ты же будешь повторять? – усмехаюсь, в попытке глотнуть воздуха. – Чего молчишь?

Чувствую, как вдыхает – на крайне глубоком вдохе грудь раздувается. Непонятно только, почему этот вопрос вызывает такие сложности.

– Угу, – выдает, наконец. Потом в каком-то порыве вскидывает взгляд, лихорадочно ведет ладонью по моей щеке. – Как же я хочу тебя трогать… Не выразить… Ни слов, ни жестов не хватит… Ты красивый… Ты красивый… Очень… Самый-самый… Ты теплый, сильный и нежный… Мило-о-охин… Я не могу от тебя оторваться… Я не могу от тебя оторваться… Я не могу! – повышает голос в отчаянии, которое я сейчас не понимаю.

В груди сдавливает, когда принимаю. Лицевые мышцы перебивает одуряюще-пронзительной волной эмоций. Закусываю губы, чтобы в какой-то момент тормознуть. Впервые вижу, чтобы ее так прорывало. Не понимаю толком, как реагировать. А сердце уже раздувает. Колотится, выбивая резкие ритмы. Осознать не могу: то ли я охренеть, как счастлив, то ли пиздец, как напуган. Причин все равно не различаю. Эмоции и те не все разбираю.

– Не могу… Милохин… Не могу от тебя оторваться…

– И не надо… Ты чего? – давлю улыбку, оставаясь в минусах. Чересчур много выдаю. – Все путем же… – и сам уверенности не испытываю. Но ее успокаиваю: – Все хорошо. Порядок, Юль. Порядок, маленькая.

Она кивает, как бы соглашаясь. Попробовала бы не верить – я же пожизненный гарантийный талон. Херню зря не толкаю. Даже если что-то не так, любой вопрос ради нее решу. Наизнанку вывернусь, но разрулю.

Гладить и смотреть в глаза Юля не перестает. У меня уже зудит щека и полголовы, а она все шлифует. Порываюсь отряхнуться, как псина, но терплю. Конечно, терплю. Пару раз целую ее, она будто и не чувствует. Губами не шевелит. Замирает так, словно и сердце у нее останавливается. Не дышит, пока не отпускаю. Затем, наоборот, так резко тянет кислород. Резко вцепляется в меня пальцами, будто под ней пропасть разверзается. Держу, конечно.

– Держу, – даже ей об этом говорю.

После этого сама целует. Много, отчаянно и странно. Подставляюсь молча. Внутри так трясет, что и нет сил что-то выдавать. На очередном массовом заливе этих чмоков, срываюсь. Сжимаю ладонью Юлин затылок и, поймав сладкий выдох, припадаю ко рту. Слишком много похоти перекатываю. Это вызывает у нее ступор, сильную дрожь и, наконец, приводит в чувства. Отвечает неожиданно бурно. Если бы я не помнил о том, что рано еще для второго раза, решил бы, что все у нас именно к сексу и идет. Безумием накрывает. Его мне тоже приходится в одиночку держать. Пока поглощаю ее, все лишнее отсекаю.

Дыхание под конец частит и само себя хрипами гасит. У Юли, естественно, тоже сбой в вентиляции приличный. А еще ее лицо, наконец, приобретает живой цвет. Немного с перебором, конечно. Насыщенный розовый, словно у нее жар. Но лучше так, чем эта тревожная бледность.

– Все, спи, маленькая. Поздно.

– Доброй ночи, – шелестит она в ответ.

– Доброй.

Отключаемся быстро. По крайней мере, так мне кажется. А утром… я просыпаюсь в одиночестве.

Кипиш резко не поднимаю. Однако, оглядываясь, знатно охуеваю. На такую развязку никак не рассчитывал.

Обхожу весь дом, нигде ее нет. В телефоне голяк. Хоть бы написала что!

Колошматит внутри так, что внешнюю оболочку таскает. Не могу понять, как это, блядь, понимать.

Почему ничего не сказала? Сука, почему? Куда убежала?

Обидел? Да вроде нормально все было, когда спать ложились.

Торопилась? Черт, ну можно ж было разбудить!

Весь день только то и делаю, что стараюсь держаться подальше от дома Гаврилиных. Несмотря на то, что Юля не отвечает, а меня, блядь, смертельно мотает. По итогу и до вечера не дотерпев, лечу по запретному маршруту.

Сердце выбивает из нутра еще на подъезде, когда прямо перед носом моей тачки паркуется корыто ебучего Задорожного. Я пытаюсь толкнуть все свое дерьмо обратно и благоразумно проехать мимо. Но пассажирская дверь открывается и из нее выскакивает Юля.

В запаренный мозг резко ударяет кровь. Заливает последние извилины. Контролирую свое тело исключительно физически – совершаю ряд движений, чтобы съехать с дороги, заглушить мотор и выйти из тачки.

Игнорируя рыжего орка, перекрываю Юле путь. Ничего понять не могу, когда взглядами встречаемся. Громко сглатывая, только собираюсь вывалить что-то весьма и весьма неадекватное, как вдруг она меня опережает.

При чем и по дури, и по эмоциям.

– Ты опоил меня?!

Pov Юля

– Ты опоил меня?

Я настолько потрясена этим открытием, что сдержаться, несмотря на присутствие Павла, не представляется возможным. И едва этот убийственным вопрос покидает глубины нагноившейся внутри меня раны, чувствую, как тело накрывает такой волной горечи и боли, которых прежде я никогда не испытывала.