38

Открываю глаза инстинктивно, когда физически улавливаю колебание воздуха. Сталкиваясь с Даней взглядами, вздрагиваю. Неожиданно близко. Он, как обычно, нарушил все границы. И, казалось бы, давно привыкла… Только вот сейчас ощущается иначе. Мощно, давяще, пьяняще.

Он вздыхает. Тяжело и выразительно. Не сводит с меня взгляда.

– Ты ведь понимаешь, почему я так поступила? – выдавливаю шепотом.

Вода громче. Смелее. Живее.

– Нет, не понимаю, – приглушенный жесткий голос Милохина и вовсе, словно потолок обрушивает.

Шумно вдыхаю. Помимо раздражающей слизистую хлорки и его запах различаю. Наполняясь, задыхаюсь.

– Дань…

– Я бы никогда так не поступил.

– Даня…

– Я бы никогда не уехал у тебя на глазах с другой!

– Дань…

– И уж точно я бы, блядь, никогда тебя не оставил!

Бьет словами, интонациями, посылом. Движение тока по моей воспаленной нервной проводке ускоряется. И нет ему дела до того, что местами встречаются мелкие повреждения – выпускает с треском искры. Молниями в плоть, импульсами в кровь – замыкает. Коротит с перекатами. Мощно.

– Я не могла иначе, пойми…

– Могла! Мать твою, могла же!

Кричит, выплескивая слишком много эмоций. Больше, чем я способна выдержать. Врываются они в меня. Просачиваясь сквозь стратегически опасные повреждения нервных волокон, проникают в самую суть меня. В ту часть, к которой даже я открытого доступа не имею. Контролировать возможности нет.

Сорвалась?

Нет-нет-нет… Цепенею. Проживаю. Глушу.

Зрительно нахожу спасительную точку – чуть выше правого плеча Милохина. Должно быть, со стороны выгляжу преступно равнодушной, игнорируя его взгляд, но иначе я сейчас не могу.

Удается выровнять дыхание. Законсервировать засбоившую систему за рваными тканями. Только сердце продолжает разбалтывать. Работает, как центрифуга. Не иначе. Колошматит со странной амплитудой, задавая не просто вращения… Выкручивает меня. Выжимает душу.

– Посмотри на меня! Посмотри, блядь, и ответь мне на один вопрос.

Заранее боюсь этого вопроса. Но пытаюсь не выдавать страх. Кажется, только я и держу в это мгновение наше общее равновесие. Не могу позволить, чтобы Милохин расшатал то, что так страшно кипит где-то там, глубоко внутри меня.

Смотрю, сохраняя видимое спокойствие.

Больно. Пробивает ведь взглядом в самую сердцевину моей агонии. На высокой частоте пульсации какие-то ткани атрофируются. Вздыхаю, чувствуя мнимое облегчение.

– Юля, ты со мной только до свадьбы?

И все. Конец перерыва. Новая вспышка сумасшедших эмоций. Трясет изнутри. Взрывает.

– Дань…

Он стискивает челюсти и, прикрывая веки, в каком-то отрицающем жесте мотает головой.

– Ты, блядь, не собираешься ничего менять, правда?! Не собираешься бороться?

– Я не могу! Не могу! – пытаясь донести свое бессилие, повышаю голос. – По договору я уже принадлежу Павлу! И когда он войдет в силу…

Не давая мне договорить, как-то сердито сжимает прохладными и влажными ладонями мои голые плечи. Кожу пронизывает миллионами горячих игл.

Милохин щурится. Вглядывается, будто впервые меня видит.

– Кому ты принадлежишь? – цедит глухо и хрипло. Смотрит, выдавая такой вулкан страстей, что все мое тело перебивает дрожь. Он же дышит так, словно кислорода не хватает. Стискивая все крепче, не позволяет отвернуться. Перекачивает в меня этот раскаленный поток своих эмоций. Сталкиваясь с моими, они приближают нас к катастрофе. Накачавшись этой бешеной смеси, теряем первые рычаги контроля. – Кому ты, блядь, принадлежишь?! – криком накрывает. – Ты серьезно? Нет, ты, мать твою, издеваешься!

– Я же и раньше тебе говорила… – оправдываюсь, потому что страшно и больно. В остальном мало, что соображаю. – Я дала клятву и мои родители…

– Замолчи! Замолчи, блядь… – вроде и грубо выталкивает. Но вместе с тем такое отчаяние и искренность с этими грязными словами выказывает. – Сука… Сука… – качая головой, пытается справиться со всем, что на нас обрушилось.

А потом… Милохин совершает какую-то резкую неожиданную подсечку. Я, естественно, сразу же теряю равновесие. Падаю, не успев и охнуть. Он ловит, когда кончики моих волос касаются кафеля. Замирая в этом непонятном положении, ошарашенно смотрим друг другу в глаза. Два рваных натужных вдоха – двусторонний обмен. И уже после этого, действуя с какой-то маниакальной осторожностью, Даня укладывает меня на пол.

Мои волосы, моя кожа, мое платье – все намокает и тотчас втягивает холод. Ведь брызги и лужицы из бассейна не успели высохнуть, а кафель прогреться. Оказывается, тепло лишь в воздухе кружится. В остальном дом, как и прежде, долго прогревается.

Дрожу так сильно, словно меня в этой луже воды еще и к какому-то источнику тока подключили. Инстинктивно впиваюсь в плечи Милохина. Требую заземления. Хотя куда уж плотнее… В какой-то бессознательной панике царапаю его влажную и разгоряченную кожу.

Он нависает. Не просто в глаза смотрит. В какой-то момент зрачки Милохина расширяются, и процессы, что там происходят, ломают все границы. Он будто внутрь меня проникает. Сливаемся в одно целое, пока Даня не хрипит, разрывая пространство вокруг нас горячим намерением:

– Сейчас я покажу тебе, кому ты принадлежишь.

Острая вспышка беспокойства – что-то не так в его словах. Нечто большее, чем я привыкла. Но осознать до конца не удается. Практически сразу меня, будто в вихре закручивает, и все, что получается – это сохранять дыхание, которое уже достигает невообразимых и пугающих частот.

Чувствую губы Милохина на своих губах. Он приникает, но не проникает. Растапливая, на нерве заставляет желать большего. Прикрывая веки, подставляюсь дразнящему и вместе с тем агрессивному напору. Обжигает настолько, что по коже новые импульсы жара расходятся.

Да… Губы лишь раззадоривают, пока он раздевает меня. Я даже не думаю, что с платьем. Достаточно ли аккуратен Даня? Мне ведь возвращать его… Обязательно! Некоторое время еще тревожным частоколом бьется мысль о том, что мочить ткань не следует. Но и об этом я забываю, едва остаюсь голой. Не прослеживаю, куда летят отброшенные Милохиным вещи.

Он ложится на меня. И едва мы соприкасаемся, по всем чувствительным точкам огнем шпарит. Соски ярче всего – прошивает практически до боли. Со стоном выгибаюсь навстречу. Зудит и ноет в припухших вершинах. Даня знает, что делает. Раскаляет, а после поражает разрядами тока – один сосок зажимает пальцами, а второй втягивает ртом.

Жадно. Жестко. Беспощадно.

Я вскрикиваю и издаю ряд громких всхлипов. Он не останавливается. Что пальцами, что губами – выкручивает на максимум. Действует так прицельно, разит так сильно, что кажется, я готова лишь от этого достигнуть пика.

– Даня… Господи… Го-о-осподи… Да-а-аня-а-а… – хриплю вперемешку со стонами.

Он отрывается, когда из моих глаз уже выкатываются слезы.

– Чья ты? Кому принадлежишь? – спрашивает требовательно.

Я прикусываю губы и мотаю головой.

Милохин рычит, как разъяренный зверь, и снова припадает губами к моей плоти. Я вздрагиваю, ожидая чуть ли не укуса. От контрастной нежности перетряхивает, едва не ломает. Внутри что-то взрывается. Даня ласкает губами и руками, а я распадаюсь.

Соски слишком сильно раздражает. Пекут мучительно и сладко. Настолько противоречивы эти ощущения, что сама от них теряюсь. Когда Милохин перемещается к шее, оставляя влагу своей слюны на моей подрагивающей и истерзанной груди, вскрикиваю только от соприкосновения ею с его торсом. Выгибаясь, замираю, пока в скрученных ступнях не появляются судороги.

– Кайфуешь? Хорошо тебе? Чувствую… – сипит. – Маленькая моя… Моя!

Прочесывает до дрожи даже языком. Все дело в том, что я вдруг чересчур островосприимчива к любому прикосновению. Словно пораженная какой-то хворью – кожа горит, а под ней и внутри все сильнее разгорается. Если существует в крепости нашего тела отсек с боеприпасами, то сегодня Милохин их все взорвал. Взлетают со свистом и расщепляются в груди на мелкие, колкие и огненные частички.

– Ты жесткий и горячий… Мне плохо… И хорошо… – отражаю его слова так же тихо, прерываясь лишь на бурные глотки воздуха. – Продолжай… Продолжай, Милохин…

Он продолжает. Но не совсем так, как я жду. Замираю, когда расстегивает брюки и сдергивает их вниз.

Зачем? Спросить не представляется возможным. В том же потрясении позволяю ему протиснуться к себе между ног. Широко мои бедра разводит и касается своей раскаленной твердостью прямо там… Мое тело отмирает только потому, что его пробивают мощные волны тока. Хриплю, пока ломает. А Даня еще и усиливает трение. Двигается там… Я почти теряю связь с реальностью… Царапаю его шею, щипаю и изо всех сил тяну на себя, пока не примагничиваемся ртами.

Едва это происходит, едва наши языки соприкасаются, едва я чувствую его вкус, случается какая-то безумная химическая реакция. Пьянит Милохин как никогда. Словно сам он чем-то таким напичкан, что и меня вводит в состояние измененного сознания. Сейчас я даже не другая… Что-то невообразимое, необъяснимое и уникальное творится… Я схожу с ума от голода. Таким одуряюще-вкусным, таким нереально-желанным, таким исключительно-потрясающим Милохин ощущается.

– Чья ты? – рычит, лишая меня удовольствия.

Злой. Ласковый. Требовательный.

Упорно игнорируя вопрос, притягиваю его обратно.

– Целуй… – приказываю так же отчаянно.

– Нет, – впервые отказывает.

– Нет?

– Чья ты?

Может, по факту пауза между нами непродолжительная, но кажется, что затягивается. Дрожим, задыхаемся, всеми фибрами души друг к другу рвемся и все же стоим по разные стороны пропасти, которую я сама перепрыгнуть не могу, а ему не позволяю это сделать. Хотя с каждой проносящейся секундой все меньше помню о причинах своего сопротивления.

– Дань…

Издав какой-то сердитый звук, Милохин припадает к моей шее. Кусает. Больно и страстно вгрызается. Страшно. В кровь вливается адреналин. Шкалит по всем показателям. Она будто ядовитой становится. Меня же отравляет.

И, о Боже, как же мое тело подбрасывает, когда Даня размашисто зализывает места своей голодной жестокости.

– Чья ты?

Откровенно хнычу, когда он отстраняется.

Все тело жжет и невыносимо зудит. А он еще и трогает пальцами там… Такие они сейчас горячие, шершавые и зверски необходимые. Со стоном выгибаясь, инициирую трение. Затяжное замыкание. До искр перед глазами.

– Ты… Дикарка… Блядь… Я же люблю тебя… – хрипит Милохин, обжигая дыханием мои губы. Он очень близко, но я не могу взять в фокус его лицо. Перед глазами разноцветные блики мелькают. – Я люблю тебя!!! Слышишь?! – как можно не услышать, если он будто на весь мир об этом кричит. Оглушает, разрывает и каждую разлетевшуюся частичку этим чувством наполняет. – А ты – меня! Меня! Любишь меня! Мы, мать твою, неразделимы. Признай!

Втягиваю губы, закусываю их изнутри. Пальцами продолжаю впиваться в его упругое мускулистое тело. Хочется размять его как тесто. Смягчить, подчинить себе. Но сегодня Милохин не подается. Сегодня он плавит исключительно меня. Прогибает под свою волю жестко и беспощадно.

Даже, когда кажется, что в какой-то момент идет на уступки, захватывая мой рот своим, самим поцелуем размазывает это ошибочное представление. Нет, мы не целуемся. Мы сражаемся в ставшем общим безумии.

Утолить жажду невозможно. То, что происходит в этот миг, выбивается далеко за пределы нормального. Мир несется в тартарары. И все ограничения, принципы, запреты – вместе с ним. Я о них просто не помню. Начисто стирает память. Остается лишь здесь и сейчас.

Замираю, когда Даня убирает пальцы. Чувствую, как вымазывает свою плоть в соках моего возбуждения. Стону и инстинктивно подмахиваю, когда елозит твердостью между складок. Вскрикиваю и затянуто дрожу, едва проходится по клитору.

Он превращает меня во что-то невероятно тяжелое, горящее и на этой силе летающее. Я взрываюсь и пульсирую. Даже целовать его не могу. Милохин же в своем голоде не останавливается. Вновь жадно терзает губами мою шею.

Как он ранит… Каким удовольствием заряжает… Я готова умереть, лишь бы это не прекращалось. Только Милохин,  конечно же, останавливается. Сам задыхается – еще никогда я не слышала, чтобы он так громко, так часто и так хрипло дышал. Перекрывает мои собственные отрывистые кислородные глотки.

Хочу посмотреть ему в лицо, но веки ощущаются неподъемными. До тех пор, пока Даня не толкается внутрь меня. Тогда распахиваю глаза. С таким натяжением таращусь, что роговицу жечь начинает.

Тьма. Огонь. Демоническая пляска.

Безумные… Безумные у него глаза…

– Ты с краю? – пищу испуганно.

До этого Милохин никогда подобного себе не позволял.

Я понять не могу…

Кажется, что он полностью вошел – настолько сильно распирает. И вытолкнуть его не получается.

Я понять не могу, но очень пытаюсь…

– Юля, – выдыхает с такими интонациями, что меня качает. И вместо того, чтобы остановить мое беспокойство, требовательно повторяет: – Чья ты? Кому принадлежишь?

В эту секунду точно осознаю, что он делает. Должна оттолкнуть, спастись… А вместо этого, рискуя рухнуть и разбиться внизу той пресловутой пропасти, совершаю самый мощный, самый смелый, самый искренний прыжок в своей жизни.

– Твоя… Тебе… – признаю его право.

– Моя… – хрипит Милохин в ответ. Сумасшедшей любовью это обыденное слово наполняет. – Моя…

Толчок – резкий, сильный и глубокий.

Острейшая вспышка боли. Дико содрогаясь, инстинктивно пытаюсь справиться. Хватаю ртом воздух, цепляюсь руками за Даню, скребусь и дрожу. На секунду становиться смешно, что минуту назад допускала мысль, будто он лишил меня девственности. Думала, что это так легко. Размеры его не осознавала. Только теперь, когда это на самом деле случилось, никаких сомнений не возникает – Милохин внутри меня. Прорвал главный барьер. Заполнил собой.

– Моя.

Pov Даня

Мое сердце совершает остановку. Стопорится в том феерическом моменте, когда я делаю Юлю своей. Земля прекращает вращение. Мир, на хрен, без сопротивления финализирует свое существование.

Я сам почти не дышу. Волны интенсивного удовольствия, которые проходят сквозь мое тело, заставляют меня содрогаться. Вот так, блядь, сразу – на старте. Просто потому что оказался внутри нее. Внутри своей Дикарки. Своей. Труднообъяснимо, но, черт возьми, это гораздо больше, чем физическое вторжение. Это, мать вашу, флеш-рояль. Миграция всех одуряющих чувств и эмоций. Полное вливание. Массовая контрабанда. Все в нее. В мою Юлю.

Она дрожит. Только и я не меньше. Сотрясаясь, ударяемся как две высоковольтные линии. С треском отталкиваемся, но разъединиться уже не можем.

Пока приходит осознание, смотрим друг другу в глаза. Из ее выкатываются слезы. Но и я, блядь, не уверен, что мои остаются сухими. Ощущения такие сильные, что мне кажется, будто я тоже делаю это в первый раз. А если подумать, так и есть. Секс с девушкой, которую я люблю, у меня впервые. И это, мать вашу, космос. Уверен, что ничего лучше никогда прежде не чувствовал.

Сказать ничего не могу. Поэтому просто прижимаюсь лицом к ее лицу. Рвано выдыхая, приклеиваюсь к губам. Юля всхлипывая, стремительно ползет пальцами по моей шее дальше. Судорожно прижимает к себе.

Очень странные и крайне пронзительные звуки издаем, пока пытаемся целоваться. Словно поломанные, не сразу удается это сделать. Губы не слушаются. Зубы отбивают какой-то нестройный ритм. В полости рта жарко и сухо. Дышим натужно и громко. Цепляемся и вздрагиваем так, что мышцы сводит.