34

- Не сомневаюсь, - хмыкаю я.

И вдруг Бабич, не успел я решить, что он поумнел, выталкивает конкретную хрень:

- Ты же в стороне? Не любишь ее, да? Просто друганы, верно?

Сука, закумарил ревновать к своей зазнобе! Сколько раз повторяли - и я, и она - ничего нет! Но, Маугли, конечно же, неугомонный.

- Все любят Покровскую, - протягиваю намеренно с издевкой.

Долго, правда, цирк выдерживать не получается. У этого первобытного на роже такая агрессия отражается, что меня разрывает хохотом.

– Блядь, Бабич, ну сколько можно? Угомони уже свою ревность. В мою сторону - точно лишнее.

Меняется на глазах. Выдыхает и расслабляется. Однако, говорит суховато:

- Понял. Закрыли тему.

- Точно закрыли? Какой раз?

- Последний, – обещает внушительно. - А у тебя как с Гаврилиной? - спрашивает уже на выходе из спорткомплекса.

Судя по тому, что даже семижильный Бабич тянет на голову капюшон, мороз приличный, но я почему-то не ощущаю. Жарит изнутри. И пригружает вдруг так, словно небо на голову рухнуло. Вся уверенность хрен знает, куда улетает.

- Вначале вроде зарядило круто, - выдаю убито. - Потом что-то ей стрельнуло в голову, заднюю включила. Такую чухню вещает теперь при каждой встрече… Как ни подойду: «Ты не так понял. Ничего не было, нет, и не может быть». Заебался бегать, - в собственном голосе улавливаю дрожь. Рубит его нещадно. Да потому что колошматит внутри. - Сегодня день рождения у нее. Куплю цветы. Поеду поздравить. Если нет… Последний раз, короче.

И сам, сука, себе не верю…

Pov Юля

- Какой Павел молодец, - приговаривает мама, пока мы с девочками убираем со стола. - Целых два рулона ткани подарил! Хватит и платье тебе на свадьбу сшить, и крестильный набор для первенца, и накидку для коляски, и занавески в гостиную…

Выдохнув, сгружаю тарелки в раковину резче, чем следует. Гремят они, перекрывая мамин голос, а мне все равно кажется, что сердце мое еще громче грохочет. Кажется, что над головой только рассекающей мир неоновой молнии не хватает.

Мне двадцать. Празднование можно было бы назвать рядовым, если бы не присутствие Павла. Находясь рядом с ним за столом, я чувствовала одно лишь сплошное, звенящее в моем оцепеневшем теле, напряжение. Не ела толком. Боялась даже воды глотнуть. Казалось, любое сокращение глотки вызовет удушье.

Как же я буду с ним жить?

Ведь совсем скоро, через каких-то три месяца, мне придется каждый вечер сидеть рядом с ним за столом. А потом… Ложиться в одну постель.

Едва впускаю в сознание эту мысль, всю меня охватывает паника. Резко дергаю смеситель и маскирую надсадное дыхание за шумом воды.

- Что это за напор? - тут же реагирует мама. Вклиниваясь рядом, регулирует подачу воды до тоненькой струйки. А у меня выбивает остатки воздуха. - Сколько я вас учить должна? Экономность, скромность и неприхотливость - одни из главных достоинств женщины.

Кислорода становится так мало, что в какой-то момент за попытками его вдохнуть, я как будто глохну. Мама продолжает говорить, но я ее не слышу. Пока полонивший меня кокон тишины не разрывает громкий стук в дверь.

Вздрагиваю и мимоходом отмечаю, что все продолжают заниматься своими делами - папа не отрывает взгляда от телевизора, девочки складывают скатерть и метут пол. Смотрю через все пространство на входную дверь, чувствуя, как внутри с самого низа живота какая-то странная волна поднимается.

Мама стряхивает с рук воду и идет открывать. Я продолжаю стоять, забывая даже о том, что вода продолжает бежать. Пока вдруг Соня не подходит и не закручивает кран. Буквально сует мне в руки полотенце, машинально промокаю ладони.

Дверь распахивается, и мое сердце останавливается.

Глаза в глаза.

Застывшее словно желе пространство. И дрожь - непреодолимая, трескучая, сумасшедшая. Резкий запуск сердца. И новая пауза. Огромная пропасть в линии жизни. Мощный толчок - натяжение плоти изнутри. Непомерное расширение грудной клетки. Жесткий стопор. И следующий размах - ребра трещат.

Вы когда-нибудь умирали от любви?

Я умираю. Просто от того, что вижу его. И первые секунды меня даже не пугает то, что Милохин пришел в наш дом. Не успеваю подумать о том, как на это отреагируют родители. Ничего не страшно, пока он, не моргая, смотрит на меня.

- Добрый вечер! - разрушает тишину мамин голос.

И вот после этого меня начинает колотить.

Катастрофа… Катастрофа… Катастрофа…

Только одно слово, одно безапелляционное и ужасающее понимание стучит у меня в висках.

- Добрый вечер, - Даня сдержано и, как мне кажется, чертовски обаятельно улыбается моей маме. Я будто улетаю, бесконечно ломая голову: в каком бреду я нахожусь? - Могу я войти?

Лица мамы я не вижу, но улавливаю в ее движениях какую-то оторопь. Подвигается, явно пребывая в каком-то ступоре. Сумей она сориентироваться, этот визит так бы и закончился. Однако, Милохину везет, и он оказывается посреди нашей гостиной.

Шок для моего сознания невероятный!

Я едва дышу, пока Даня с той же уверенностью держит на себе все внимание.

- Добрый вечер, - на этот раз слегка кивает отцу.

Тот не сразу соображает подняться. На пару с мамой с каким-то неприличным, смущающим меня изумлением откровенно таращатся на Милохина. Почти не двигаясь, разглядывают его модельную стрижку, дерзкую сережку в ухе и дизайнерскую одежду. Да, он выглядит дорого. Пахнет дорого. Все в нем кричит об этом. Понимаю шоковое состояние родителей и все равно стыжусь.

- Меня зовут Данил Милохин, - представляется парень так же спокойно, будто не замечая того, что он никак не вписывается в картинку нашего затертого, блеклого мирка. Находит взглядом меня, прежде чем заявить: -  Я люблю вашу дочь. Юлю, - уточняя, какой-то вызывающей жадностью меня пронизывает. Мгновение, но, уверена, эту вспышку засекают все. У меня же и вовсе выбивает дух. Во всем теле такая слабость возникает, что кажется, сейчас рухну на пол. Вся дрожу. Мелко-мелко, но каждым миллиметром своего организма. - Я хочу, что бы она была моей, - выдвигает Милохин дальше. Моргает, стискивает челюсти, сглатывает и, приоткрывая губы, совершает решительный вдох - все-таки нервничает. Только этим и выдает. - Хочу ухаживать за ней. С вашего позволения.

Меняя стиль своего изъяснения на тот, который будет угоден моей семье, лишь подчеркивает свою настойчивость. И все равно, то ли выглядит, то ли звучит поразительно порочно. А может все вместе, это ведь Милохин.

Сгребая пальцы в кулаки, судорожно врезаюсь ногтями в кожу. Нормально функционировать не могу, но кое-как удается хватать короткими рывками кислород.

У родителей, что не удивительно, тоже никаких слов не находится. С тем же одичалым потрясением наблюдают за тем, как Даня шагает ко мне и протягивает цветы.

– С Днем рождения, Юля.

Второй раз замечаю его переживания, когда он, впиваясь в меня напряженным взглядом, несколько раз нервно кусает губы.

- Примешь? - голос звучит гораздо ниже.

Не сразу понимаю, что имеет в виду букет. Я не в состоянии на нем сосредоточиться. Инстинктивно протягиваю руки и принимаю увесистую тяжесть цветов. Милохин в это же мгновение умудряется незаметно перехватить мою ладонь и с какой-то выразительной значимостью стиснуть мои пальцы. Такая сильная волна по телу от этого посыла несется, вздрагиваю.

- Спасибо, - шепчу, осознавая, что это может быть концом.

На родителей не решаюсь смотреть. Впитываю взгляд Дани. Да и не только взгляд… Каждую черточку его лица, все мимические движения - то, как он меняется, что выражает. Это непристойно, однако, остановиться я уже не могу. Мир исчезает.

- Выйдешь со мной? На пару минут, - шепчет он. Я лишь глаза расширяю. Милохин понимает. На моих родителей смотрит куда уверенней, чем на меня. - Могу я забрать Юлю? Пожалуйста. Клянусь, что ничего плохого в отношении нее себе не позволю, - ускоряется, но решительности не теряет, даже в гнетущем молчании моих родителей. Я… Я им восхищаюсь больше, чем когда-либо. - Пятнадцать минут и она зайдет.

Отец как-то странно кивает. Мое сердце разгоняется от радости. Но в следующее мгновение так же резко разбивается.

- Это абсолютно недопустимо, – холодно отрезает он.

- Почему? - выдыхает Даня достаточно сдержанно.

Мама, отмерев, будто прибивает его тяжелым взглядом. Частично достается и мне. Но по большей части все же основная волна возмущения прилетает Милохину.

- Послушайте, молодой человек, - чеканит каждое слово. - Я не знаю, кто вы такой, откуда взялись и как посмели прийти в наш дом, - выливает на него такую тонну осуждения, что мне больно становится. - Должно быть, вы не осознаете, насколько вызывающе, вульгарно и даже бесстыже выглядите. Вынуждена вас об этом известить, - едва не давится какой-то совершенно необъяснимой для меня злостью. - Юля никогда никуда с вами не пойдет. Впредь, пожалуйста, не смейте ни к ней, ни к этому дому приближаться. Мы вам не рады, - размазывает с ошеломляющей меня жестокостью. Чувствую, как грудь захлестывает обида за Милохина. Чем он заслужил такой прием? Чем хуже того же Павла? Почему так? Пылающие щеки опаляют не менее горячие слезы. Я вся киплю, хотя сама еще не понимаю, какой корень у этих эмоций. - Кроме того, - добивает мама. - Юля засватана и скоро выйдет замуж. Надеюсь, вы понимаете, насколько это серьезно. Будьте добры, сейчас же покинуть наш дом.

- Мама!

Я бы хотела, чтобы этот выкрик принадлежал мне. Но я, конечно же, никогда не осмелилась на что-то подобное. Выступает Соня.

- Как так можно?

- Это еще, что такое? - багровеет мама, переключаясь на растрепанную в своих эмоциях Сонечку. - Мигом в свою комнату, бесстыдница!

- Это вам должно быть стыдно! - выдыхает сестра с каким-то заразным отчаянием.

Только Милохин ее останавливает. Ничего не говорит, но за руку ловит. Отпихивая себе за спину.

- Чем я плох? Можно конкретно, - призывает маму к подробному объяснению.

Голос становится тверже и гуще. Взгляд запредельно настойчивым. Если и задело его, никак не выдает. Уверенный, смелый, сильный… Потрясающий Милохин.

Только мама, к моему ужасу, еще строже хлещет:

- Никаких отчетов мы вам давать не обязаны. Пусть вашим воспитанием занимаются ваши родители! Уходите, пока мы не вызвали полицию.

- Дань, пожалуйста… - с огромным трудом заставляю себя вмешаться. Мне просто мучительно все это слушать. Не хочу, чтобы его обижали. Сделать ничего не могу, но и слушать невыносимо. - Уходи… Я прошу тебя…

Вот после этого в нем происходит надлом. Под гнетом маминого осуждения держался спокойно, мою же просьбу воспринимает, как удар. Вижу, как в его темных глазах разливается боль такой силы, что меня накрывает. Обнимает черным горящим покрывалом. Задыхаюсь и сгораю.

Милохин же тяжело сглатывает и, резко тряхнув головой, разворачивается к двери. Уходит, громко хлопая дверью.

Я медленно передаю букет Соне. Заторможенно моргаю. Судорожно вдыхаю. И, будто кто меня по спине кнутом стеганул, срываюсь с места. Не слышу, что кричит мама. Бегу за ним. За своим Милохиным. Ему ведь так больно. В эту секунду не могу игнорировать. Легче самой умереть. За него.

Настигаю, когда Даня уже открывает машину. Едва оборачивается, влетают ему в грудь. Обхватывая руками, прижимаюсь. Только в этот миг осознаю, что дрожим. Оба. Он - яростно и мощно. Я -  безумно отчаянно.

- Не слушай их… Ты самый лучший! - выпаливаю, прижимаясь губами к дергающемуся кадыку. Преступно ворую тепло его кожи, запретный запах и все эмоции, которые можно ощутить. - Прости… Прости… Прости… - не могу остановиться. Мне хочется забрать все, что у него есть, и навсегда поселиться в нем лично. - Прости…

Тогда не пришлось бы возвращаться домой. Никогда. Но самое главное - не было бы больше разлуки.

- Юля! - звенит позади меня, как ток. Прицельно влетает мне в затылок. - Немедленно зайди в дом!

Наверное, такой злой мама никогда прежде не была. Я всех довожу до крайности. Но как остановиться?

- Хотел тебя поздравить нормально, - шепчет Милохин. Я впитываю каждую нотку его хриплого, взволнованного и любящего голоса. - Соня сказала, что ты маленькой хотела одну куклу… - говорит так, будто, как и я, задыхается. Грудь часто и высоко вздымается. Дыхание горячими клубами срывается. И не мороз тому причиной, Милохин сам по себе огненный. - Я ее нашел…

Отстраняется на мгновение, чтобы нырнуть в салон и так же быстро возвратиться уже с пестрой розовой коробкой, в прозрачном окошке которой я вижу фигурную и стильную куколку Барби, о которой грезила в детстве. Натужно вдыхаю и перевожу взгляд на Даню. Он нервно скользит языком по губам и напряженно смотрит на меня.

- Мне кажется, очень на тебя похожа. Я хочу, чтобы ты знала, что в ней нет ничего непристойного, - припоминает давние слова моей мамы.

Сонечка, боже… Зачем? Как мне это пережить? Этот его поступок… Он меня сражает сильнее всякого «люблю». А уж следующие слова…

- Хочу, чтобы она у тебя была. Чтобы у тебя… - шумно срывается Милохин. Но уже через секунду втягивает новую порцию кислорода и с невероятной горячностью заканчивает: - Я хочу, чтобы у тебя все было. Все, что ты хочешь, Юля.

- Что же ты делаешь?.. Боже мой, Милохин… - буквально рыдаю.

«Перестань…» - проносится лишь мысленно.

В реальности лишь мотаю головой и прижимаю его подарок к груди.

- Юля! – снова горланит мама. - Домой!

Вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Даня бросает на нее какой-то нечитаемый взгляд поверх моей головы, а потом, придерживая меня за плечи, быстро говорит:

- Я понимаю, что ты не так, как я, воспитана. Понимаю. Пойми и ты меня. Прими таким. И прости!

- Не за что, - не прекращая плакать, еще отчаяннее мотаю головой.

Милохин порывисто прижимается к моему лицу своим лицом.

- Я люблю тебя, - шепчет так страстно, у меня внутри все сотрясается и рушится. - Ты для меня та самая! Одна на свете!

Своей горячностью подводит и меня к краю. Я готова вытолкнуть ему тоже самое, несмотря на то, что за спиной продолжает кричать мама. Но сам Даня, который любит меня сильнее всех на свете, беспокоится самоотверженно, подгоняет в обратную сторону:

- Все, иди. Не хочу, чтобы тебя ругали. Иди, я напишу.

Киваю часто-часто, но отрываюсь с трудом. Вижу ведь, что и ему тяжело отпускать. Зажмуриваясь, сглатываю. Решительно разворачиваюсь. И, наконец, вбегаю в дом.

- Господи! Господи! Господи! - летит с причитаниями за мной мама. Когда оказываемся в нашей с Соней комнате лицом к лицу, хватается за сердце. - Что за Гоморру ты нам устроила?!

- Ничего плохого я не сделала.

«Пока!», - рвусь добавить.

Но все же прикусываю язык. Да так, что во рту моментально привкус крови ощущается.

- Ничего плохого? Кто этот парень? Как он посмел явиться к нам в дом? По какому праву?

- Вы все сами видели и слышала. Мне добавить нечего, - выдаю резче, чем обычно.

Мама смотрит на меня, едва ли не с большим изумлением, чем на Милохина. Очевидно, я в очередной раз расшатала ее привычный мир. Не специально, конечно. Но и сдержаться не получается.

«Кто ты такая?» - вот, что читается в маминых глазах.

«Другая!», - хочется закричать мне.

Если бы она только рискнула спросить…

- Выброси немедленно эту коробку, - дрожащей рукой мама указывает на куклу, которую я продолжаю прижимать к груди. - И цветы! Все выброси.

- Ничего я выбрасывать не собираюсь. А если кто-то другой посмеет…

- И что же ты сделаешь?

Ответа у меня не находится. Но, что удивительно, мама и не дожимает. Возможно, чувствует что-то во мне… То, чего не опознаю я сама.

- Завтра и до конца недели - дома, - все, что выдает, прежде чем уйти. - Из комнаты своей не показывайся.

Знаю, что сильно расстроила ее. Слышу ночью, как что-то высказывает на эмоциях отцу и как плачет. В другой раз побежала бы и упала в колени, чтобы просить о прощении за то, что расстроила. А сегодня не могу. Не могу!

* * *

Осознаю, на что мама так долго не могла решиться. Кружила вокруг все эти недели. И, очевидно, признала необходимым вывалить на меня историю своей юности. - Мне едва исполнилось восемнадцать, ему - двадцать. Он был из богатой семьи, но выбрал меня - простую, скромную и ужасно стеснительную девчонку. Именно меня! Так мне тогда казалось, - горький смешок. - Он проходу не давал. Перехватывал по дороге в техникум, в магазин, на фабрику или в церковь. Признавался в любви и утверждал, что кроме меня ему никто больше не нужен. Умело улащивал! Пусть Бог меня простить, я ему доверилась и… - мама тянет, в какой-то момент отрывисто вздыхает. И все же тем же жестким, будто искусственным голосом произносит: - Я отдала ему свою невинность.

Это признание настолько потрясает меня, что я тут же вскидываю взгляд. Не знаю, какие эмоции сама выдаю. В мамином же облике отмечаю лишь скорбно поджатые губы и пылающие щеки.

- Что же случилось после? - выдыхаю, едва слышно.

Мама с горькой улыбкой качает головой.

- А то, что происходит всегда, - заключает с какой-то злой иронией. - На следующий же день этот подонок исчез! То есть, нет, в прямом смысле он никуда не пропадал. Иногда я видела его. Только он меня больше не замечал. После той ночи ни одного раза не взглянул в мою сторону!

- Какой ужас… - шепчу убито.

- Хорошо, что твой отец… - начинает мама с теми же нотками безусловного преклонения, что и всегда. Но почему-то на этом и обрывает свой рассказ. Вздохнув, вновь поджимает губы и горделиво задирает голову.

- Мне очень жаль.

- Это лишнее, - отрезает строго. - Я поделилась только для того, чтобы открыть глаза тебе! - акцентирует патетично. - Ты же видишь, какой этот мажор наглый, бесстыжий, аморальный! - рубит каждым словом так, словно одно упоминание о Дане приводит ее в ярость. - Он скажет все, что угодно! Все! Лишь бы залезть тебе под юбку!

- Неправда! - выпаливаю так же горячо. - Даня вовсе не такой… Он… Он не такой, как твой жених! Не такой, как все!

- Да что ты?! - восклицает мама взвинчено. - И что? Как он отреагировал на известие о твоей помолвке и близящейся свадьбе? Может, он сделал встречное предложение? Может, он готов жениться на тебе прямо сейчас? Нет?! Конечно же, нет! Потому что все, что ему нужно -,это постель. Не будь же такой глупой, Юля! Не дай ему причинить тебе вред. Не повторяй моих ошибок. Это очень больно!

Давлюсь слезами и не нахожу больше слов. Что ответить? Как отразить это наступление? О женитьбе Даня, и правда, никогда не заговаривал. Не хочу верить в то, что говорит мама. Сейчас другие времена. В нормальном обществе в двадцать лет никто не думает о браке. Но… Учитывая, что меня уже насильно выдают за Задорожного, должен ведь влюбленный парень как-то действовать.

Я не знаю… Я не знаю… Не знаю!