30

Убегает. Позволяю.

Понимаю, что должен обдумать полученную информацию и собрать дополнительную. Как бы ни было тяжело, поступаю по уму и по совести. Не хочу ей навредить.

Даня Милохин: Мне нужна помощь. Подробный рассказ о том, что сегодня произошло - от и до. Плюс вся инфа на этого буйвола. Могу рассчитывать?

Сонечка Гаврилина: Да, конечно. В понедельник во время второй пары, буду ждать тебя в кафетерии.

Даня Милохин: Спасибо.

Даня Милохин: Юля пришла?

Сам не знаю, где беру силы не только на то, чтобы складывать слова в предложения и переписываться… Просто, чтобы стоять… Рвет на куски ведь. Непрерывно и жестко. Как при этом штурме выжить и сохранить ясный ум?

Сонечка Гаврилина: Да. Легла. Плачет.

После этого сообщения с такой дурью накрывает, что, несмотря на все свои манеры, не способен даже цивилизовано проститься. Отправляю какую-то хрень из смайлов и пиздую шатуном к машине.

Еще полчаса бесцельно сижу в салоне. Не рискую заводить и выезжать на дорогу. Может, на себя в этот момент и срать… Но, нормальных человечков жаль. Да и мама… Батя… Сестры… Помню, что не имею права сдохнуть.

Выскакиваю на трассу только после того, как уходит дрожь с конечностей. И даже тогда, несмотря на пустые дороги, дотошно все правила соблюдаю.

* * *

Я не знал, что такое боль.

Только этой ночью вкушаю полновесно. Боль не физическую. Не какую-то надуманную, фантомную, идейную. Не самому себе внушенную. Не ту терпимую, которую, позиционируя себя сильным, можно продышать и забыть. Не мимолетную, как вспышка… Нет. Этой ночью я познаю настоящие душевные страдания, когда часть этой самой души в адских муках подыхает.

Не сплю. Это является бессмысленной и невыполнимой задачей.

«Меня сегодня засватали! Я дала клятву, что выйду за другого мужчину замуж! Ты знаешь, что это для меня и моей семьи значит?! Отступной нет, Даня! Нет!»

Отвергаю, конечно. Убеждаю себя, что заберу ее раньше, чем эта хрень случится. Но, кроме того, сидит в мозгах неоспоримый факт - - Юля на мой прямой вопрос о любви не ответила. Не сказала, что любит. Она никогда не говорила.

Я, безусловно, готов мир на куски порвать. Но, блядь, личная твердая позиция Гаврилиной заставляет сомневаться. А нужно ли ей тоже, что и мне? А стоит ли?

Злой бес жрет не только душу, но и мозг. Накапывая кислотой неопровержимое - она согласилась. Приняла решение родителей. Дала клятву выйти замуж. И все это через какую-то пару часов после того, как была со мной.

Может, ничего с ее стороны и нет? Может, я действительно просто тот самый дьявольский змей-искуситель? Может, она откликалась только потому, что давил на инстинкты?

Стоило бы понимать, куда лезу… Не пришлось бы сейчас умирать. От всех тех визуализаций, которые так щедро подкидывает мозг. И все же… Застываю, концентрируюсь, анализирую: «Если бы сейчас вернулся в прошлое, смог бы не преследовать ее?»

Нет.

Не смог бы, конечно.

Да и кто сказал, что это конец? Какая, нахуй, свадьба? Кто, блядь, создает семью в таком возрасте?

Выдыхаю чуть легче. И тут же, вспоминая все припарки Гаврилиных, захлебываюсь обратно. Понимаю, что все реально. И Соня, и сама Юля на серьезных щах об этом действии докладывают! Для них это нормально.

Плющит смертельно только от одного допущения, что я больше не смогу к ней прикоснуться. Когда же представляю, что это будет делать кто-то другой - зависаю высоко над землей, не дыша, с одним крылом, которое то самое - из располовиненной пары и отказывается работать… Лечу вниз.

Никогда не думал, что чувство ревности может быть таким одуряющим, болезненным и разрывным. Никогда не думал, что способен его в полной мере испытывать-  я же не псих и не зверь. Никогда не думал, что для запуска этой адской махины будет достаточно скупой непроверенной информации и собственного воображения.

Не псих и не зверь? Поржать бы, когда ярость размолачивает внутренности, стоит увидеть Юлю утром. Нет, причиной тому не она сама. А чувак, который полноправно шагает рядом. Меня аж перекашивает. Все приборы глючат. Заливает их немыслимым прибоем крови. Она везде - ядовитая и кипучая. И долбит, долбит - люто. Подкожными фонтанами. Удивительно, что не прорывается наружу.

Мгновение спустя все парализует током. Тогда уже от него ведет и шатает. Пульсация нарастает.

Павел Задорожный собственной, мать его, персоной. Довелось-таки встретиться и оценить лично. Какое все-таки непонятное рыжеволосое чмо. Соррян, блядь, мне сейчас абсолютно плевать на все, чему меня годами учила мама. В парах агрессивной злости подмечаю и странную, чрезвычайно формальную одежду, и возраст не первой свежести, и липкие манеры. Крысак вроде Дикарку и не трогает, но смотрит на нее, словно нездорово помешанный. Долбанутый маньячело.

Хоть я не исключаю предвзятости, сам наверняка не лучше рядом с ней выгляжу. Но, блядь… Она ведь моя. Моя! Естественно, что я сию секунду готов на этого Задорожного наброситься. Разорвать. На куски разбросать. Похуй на последствия, когда думаю, что он к ней прикоснется.

К счастью или к сожалению, рядом оказывается Егор. Не успел зайти в корпус за остальными. Копался в своей тачке, пока я целенаправленно ждал Гаврилину.

- Ты чего, бля? - перекрывает путь, когда с очевидным намерением спрыгиваю с капота и рвусь в сторону троицы. Мельком замечаю, как Соня маячит «ручным крестом», мол, не подходи. - Куда с такой рожей? Только не махач. Только не здесь. Помнишь же, скоро турнир по киберу? Хватит того, что в прошлом году из-за Покровской просрали.

Фамилия Ани срабатывает, как предохранитель. Я вдруг вижу себя со стороны. Понимаю, что похлеще Бабича сейчас запрягаю. И готов ведь прямо здесь, без особых на то причин отбить этому чмырю рожу.

- Не из-за Покровской, - бросаю грубо, как только удается восстановить дыхание. Хотя оно все еще выше и сиплее, чем положено. - А из-за собственной тупости.

- Пусть так, -,фыркает Егор. - У Бабича сперма кипела, мы по-братски поддерживали. А ты сейчас чего? - только после этого ведет взглядом за проходящей мимо нас троицей. Юля голову не поднимает. Тротуар исследует. И вроде в своем обычном балахоне, но Егор, этот блядский баран, вдруг выдает: - Это она! Сука, как я сразу не понял… Нихуя се!

Смотрит на меня, как на безумца. Да я, походу, так и выгляжу. Жаль, что похрен.

- Отвали, - все, что удается произвести.

- Блядь… Как тебя угораздило? - тянет Кораблин почти огорчено. В своей придурковатой манере, конечно. Потом что-то читает в моем лице и толкает почти на измене: - Твою мать… Нет, нет, нет… Не влюбляйся, дурак!

- Пошел ты, - шиплю, грубо пихая в сторону.

Решительно шагаю к центральному входу.

- Да не будь же ты идиотом! Бабича видел? Нахуя тебе такое счастье?! - орет Егор мне в спину. Ответа, конечно же, не получает. Поэтому стонет весьма расстроено: - Сук-а-а…

Думал, дождаться второй пары, как договаривались. Но сейчас понимаю, что не вывезу и пяти минут. Отправляюсь на поиски Дикарки без подготовки и необходимой информационной подковки. Что собираюсь делать? Снова на эмоциях действовать? Блядь, это ведь не дело! Осознаю. И все же… Терпение урывается. Я забываю о том, что должен соблюдать осторожность. Не до этого. Нахожу аудиторию, в которой, согласно расписанию, находится их группа. Коротко стучу и, не дожидаясь ответа, вхожу.

- Добрый день! Прошу прощения, что прерываю, - распинаюсь по привычке. Воспитание срабатывает. - Но у меня поручение от декана Ольшанской. Она вызывает к себе Юлию Гаврилину.

– Милохин, – вздыхает профессор Курочкин и снисходительно качает головой.

Надо ж было именно на своего душного куратора нарваться. Вижу по лицу и в интонациях улавливаю, что ни одному слову не верит. Слишком хорошо меня знает.

Что ж… Должен понимать и то, что я не скотина.

- Срочно, - добавляю, усиливая уже, как личную просьбу.

Еще один раздражающе медленный вздох, предупреждающий взгляд и не менее шумное стариковское:

- Ну, раз срочно… Гаврилина, на выход.

Только после этого сглатываю и нахожу ее в толпе второкурсников. В тот миг как встречаемся взглядами, в мою грудь влетает комета. Разрывает, конечно. Мать вашу, чертовы зеленые звезды… Оставляет смертельную воронку.

Юля поднимается и идет ко мне только потому, что не решается спорить с преподавателем. Я это понимаю, и сходу становится тяжелее дышать. Слизистую обжигает огнем. А в горлянке стынет что-то странное – горячее, удушающее и непроходимое.

Пропускаю ее первой. Крадется мимо, не дыша. Дергается, когда я слишком резко дверь закрываю. Ничего не говорит. Я тоже в ту секунду не способен. И не смотрю толком, когда беру за локоть и тащу в сторону лестницы, чтобы спуститься на цокольный этаж. Там по утрам пусто. Все аудитории - это небольшие практические классы. А семинарские у нас раньше третьей пары не ставят.

Юля упорно молчит. На ступеньках спотыкается. Подхватываю машинально. Без слов поднимаю, чтобы снести вниз на руках. Тут-то она и отмирает. Начинает пихаться и возмущаться, совсем как в самом начале.

- Отпусти… Пусти… Поставь…

Ножом режет этот блядский откат.

Сбрасываю Дикарку, не дойдя до точки назначения, прямо на лестничной площадке. Убеждаюсь, конечно, чтобы встала твердо на ноги. Только тогда заталкиваю в угол. Датчики движения из коридора нас не улавливают, а те, что горели на лестнице, гаснут, едва мы оказываемся за дверью.

И хотел бы дольше пытать Гаврилину взглядом, да не получается. А потом, когда обрушивается темнота, понимаю, что самому так легче.

- Что тебе не так? - хриплю, конкретно выдавая ломающие тело и душу эмоции. - Объясни, я исправлю.

- Зачем ты… Зачем ты ведешь себя так?

- Как?

- Как беспредельщик!

Я бы мог это отразить. Легко. Матом.

Но, как бы, нельзя… Прикусываю кончик языка, чтобы не выдать все, что рвется. Молчу нехарактерно, пока Дикарка заряжает.

- Дань… Мне и так тяжело… Очень тяжело! Не надо усложнять, пожалуйста…

- Пожалуйста? - голос будто не мой. Виляет и оглушает он. Нас обоих. Прижимаюсь лицом к Юлиному лицу - чувствую, как ее трясет. - Что, пожалуйста? Какое, пожалуйста, Дикарка? Какое, блядь?! Я должен отойти в сторону и ждать, пока ты наденешь белое платье, возьмешь фамилию этого рыжего чмыря, переедешь к нему в дом… - срываюсь на неразборчивый и отрывистый хрип. Пауза получается неумышленной, когда прочищаю горло и набираю в легкие кислород. Потом неоправданно резко рявкаю: - Трахаться с ним будешь?! Родишь ему детей?! А?! Я, блядь, правильно этот процесс понимаю?! Что ты молчишь? - сжимая хрупкие плечи, слегка дергаю на себя.

- Ты пугаешь меня… - вот, что Гаврилина выдает в ответ.

- Чем?

- Своей агрессией!

Она тоже кричит. И вовсе не то, что мне бы хотелось услышать. Но я попутно глотаю ее выдохи и с отравляющей душу тоской бешено по этому прусь.

- Агрессией? Какой, мать твою, агрессией? Я тебя когда-нибудь обижал? Или сейчас… Обижаю? Обижаю, блядь?! - да, выливаю все, что есть. Сдержаться не могу. - Ты словно не понимаешь, что происходит! Говоришь, чтобы я отстал, что идешь за какого-то хрена замуж… Все в порядке, по-твоему?! Юля! Мы, блядь, падаем! Падаем! Мы! Оба! - выплевываю душу такой волной эмоций, что из глаза даже какая-то жгучая влага выскальзывает.

Откидываю голову, пытаюсь отдышаться. Гремлю в темноте. Но, блядь, я не фраер. Не скрываю, что порвало на куски.

- Я не говорю, что у меня все в порядке… - тихо голосит в ответ моя, мать ее, Дикарка. - Наоборот… А ты… Ты делаешь больнее!

- Давай приду к вам домой и поговорю с твоими родителями, - выдаю быстро и решительно, игнорируя очередные обвинения.

Это предложение приводит Гаврилину в панику.

- Нет!

Дергаясь, почти отталкивает меня. В последний момент ловлю.

- Ты любишь его? - хрен знаешь, зачем спрашиваю. Сам себе удивляюсь. Но мыслей уже столько, что все к чертям перемешивается. - Может, я, блядь, чего-то не понимаю? Ты же ходила со мной, сбегала ночами, пропускала пары, сама целовала… Если не любила, тогда что это? Для тебя, что было?

Юля не отвечает. Долго слушаю лишь ее срывающееся и невообразимо громкое дыхание.

Лучше бы и не отвечала… Потому что когда она говорит, мое больное нутро скручивает еще яростнее.

- Уже неважно, Дань. Нет смысла обсуждать. Я поклялась и я свою клятву сдержу, как бы тяжело это ни было.

Да твою ж мать…

Стискивая зубы, вытаскиваю ее из угла на коридор. Сначала нас слепит свет. А потом… Поражают, словно тысячи молний, эмоции, которые бушуют в глазах. Знаю, что двусторонне, потому что Юля сама отражает больше, чем я могу вынести.

Я хочу ее обнять… Я, мать вашу, так сильно этого хочу… Всю ее зацеловать… И чтобы она меня… Чтобы, блядь, выказала хоть какую-то ласку... Если бы это произошло, уверен, что я бы скоропалительно сдох от восторга. И похер, конечно. Моментом живу.