29

Ощущаю его вкус. Позволяю ему растворяться на своем языке. Веки опускаются не до конца. Часто дрожат. Шумно тяну воздух носом и принимаю пальцы Милохина на всю длину. Почти давлюсь и… Не знаю, что делать дальше.

Он подсказывает:

– Глотай.

Я сглатываю. Морщусь от странного терпковатого жжения, которое слишком медленно скатывается по гортани внутрь меня. Силюсь поднять веки. Сталкиваюсь с одурманенными глазами Дани.

Получаю следующую команду:

– Соси.

И я сосу. Слюны все еще много. Наверное, поэтому этот процесс проходит легко, приятно и со смущающим меня причмокиванием.

Понимаю, что Милохин не дышал, когда в один момент он чересчур бурно выдыхает. Прикрывая глаза, громко сглатывает и шагает назад. Мокрые пальцы с новым влажным хлопком выскальзывают из моего рта.

Свободно вздыхаю лишь, когда Даня подтягивает меня вверх и, заставляя встать на ноги, прижимает к груди. Между нами размазывается его семя, но его это не волнует, а я тоже начинаю привыкать.

- Я люблю тебя, - шепчет Милохин.

Я крепче его обнимаю и целую куда-то в плечо.

Чуть позже мы принимаем вместе душ и, наконец, безмерно счастливые ложимся спать.

А, шесть часов спустя, когда Милохин отвозит меня домой, мне приходится отправить ему ужасное сообщение.

Юлия Гаврилина: Сотри мой номер, удались из друзей и… Пожалуйста, если действительно любишь, никогда больше ко мне не подходи.

Pov Даня

Юлия Гаврилина: Сотри мой номер, удались из друзей и… Пожалуйста, если действительно любишь, никогда больше ко мне не подходи.

В тысячный раз перечитываю эти строки. И все равно нихуя не понимаю.

Что случилось? Почему? Какого, блядь, хрена происходит?!

Что я сделал не так? Переборщил? Обидел? Испугал? Тогда почему сразу ничего не сказала?

Из друзей я, блядь, конечно же, не удаляюсь. Что за мутное предположение, что такое в принципе возможно? Наяриваю поминутно и похер, что отписки «снова в сети» не приходит. Раз за разом слушаю монотонный и равнодушный голос оператора, стискиваю зубы, матерюсь.

Под вечер так извожусь, что даже порываюсь поехать к Юле домой без предварительной договоренности. Но, стоит включить мозги, догоняю, что нельзя. Нельзя, блядь. Нельзя!

Наконец, соображаю, что можно написать Соне.

Строчу без каких-либо реверансов:

Даня Милохин: Привет. Скажи Юле, чтобы разблочила меня. Или я приеду и сам это сделаю.

Черт знает, чем они там занимаются, но и Сонька не читает эсэмэски незамедлительно, как бы мне того ни хотелось.

Не могу я оставаться в бездействии. Сердце в груди так колошматит, что кажется, физически меня таскает. Всегда дружил с головой. Поступал по уму и по совести. Но, в создавшейся сейчас катастрофической ситуации, все труднее контролировать работу мозга. Он переключается на ту часть, которая за эмоциями шпарит и задает чисто механические процессы.

Глючит «железо». Выдает непрерывно только Гаврилину. Ее яркие и такие чистые глаза, робкую улыбку… Потом все остальное. Все, что у нас было. Как она смотрела, как изумлялась, моментами пугалась… Как кончала… Как сама трогала меня, как принимала, сосала мои пальцы…

«Глотай…»

Махнул через край? Испугал?

«Я должна буду сделать тебе так же?»

Она, наверное, такого в принципе не приемлет. И после первого раза, скорее всего, испугалась. Сука, дебил я… Потерянный дебилище. Она не сказала, а я сделал вид, что не понял.

Как исправить теперь? Нет, я исправлю. Знаю. Могу. Просто надо, чтобы она дала возможность объяснить. Сейчас, блядь. Два дня до понедельника я, мать вашу, не вытяну. Без шансов.

Когда сердце в бессилии, положив на зависимый от него организм, переходит на какую-то абсолютно автономную работу... Когда в голове ни одной здравой мысли не остается, только глухой и затяжной топот пульса… Когда физические действия лишаются адекватной координации… Срываюсь. Сажусь в тачку и еду к дому Гаврилиной.

Пользуясь свободными дорогами, сильно превышаю скоростной режим. Понимаю, что стоит скинуть, но, блядь, тише своего внутреннего мотора тащиться сейчас не в силах. Вот и получается, что практически лечу.

Резкое торможение всех функций происходит, когда приходит сообщение от Сони. Хорошо, что я соображаю, прежде чем читать, нырнуть в «дорожный карман» и остановиться.

Сонечка Гаврилина: У нас полный треш!!!

Сонечка Гаврилина: Юлю замуж выдают!!!

Сонечка Гаврилина: Сегодня сватали!!!

Сонечка Гаврилина: Не могу ей ничего передать. Она закрылась в ванной сразу, как гости ушли. Уже час там сидит.

Сонечка Гаврилина: Но ты не переживай, она тебя любит! Просто испугалась, когда мама ее ночью поймала с гулек в срамном платье. И сегодня, когда этого бугая привели…

Сонечка Гаврилина: Но ты не приезжай! Сейчас нельзя!

Сонечка Гаврилина: Я постараюсь ее уговорить, написать тебе.

Сонечка Гаврилина: Если она выйдет…

Сонечка Гаврилина: Ой, все! Не могу писать. Мама пришла!

Я, на хрен, не дышу все время, пока это читаю. Все, блядь, время. Непрерывно. А, когда вдыхаю, внутренности будто разрывает на ошметки. Острые осколки костей, пульсирующая и кровоточащая плоть.

И все… Никаких более действий – ни внешне, ни внутренне.

Что за ебаный пиздец? Какой, нахуй, замуж? Какой, блядь, бугай?

Вся эта хренотень, которая всем скопом именуется организмом, пересобирается обратно. За пару секунд все по местам. Типа, сука, готово к запуску и нормальной работе. Но, едва я делаю новый вдох - снова разрывает.

Сердце… Точнее, его остатки, глотку перекрывают. Распирают стенки. Горит там и странно вибрирует, будто не часть живого человека, а механическая погремуха.

Слизистые жжет дико - глаза, нос, ту же горлянку… Все нутро какой-то горечью заливает.

«Юлю замуж выдают…»

Как я должен оставаться на месте? Завожу двигатель и продолжаю движение в заданном направлении. Стараюсь не думать. Не анализировать больше ни хрена. Но оно, конечно же, само точит мозг.

Может, это шутка какая-то?! Юля уже однажды соврала насчет жениха… Только мелькают эти воспоминания, в памяти возникает образ этого самого дегенерата.

«…когда этого бугая привели…»

Неужели он? А если на этот раз реально?

Не зря меня беспокоила его приближенность к девчонкам Гаврилиным… Да твою ж мать! На хрен его сейчас! Не хочу даже думать.

Надо увидеть ее… Увидеть… Просто увидеть…

Сердце ни на секунду не утихает. Да, разлетаться с десятого раза прекращается. Видимо, последующая сборка слишком много сил забирает. Не хватает, чтобы минировать и рвать, блядь, на куски. Поэтому оно временно переходит в какой-то долбанутый режим - раздувается, будто огромная уродливая лягуха. С оглушающим клокотом и диким хрюканьем расширяется. С ухающим свистом и скрежетом сдувается.

Пока достигаю места назначения, мелькает даже мысль, что успел двинуться кукушкой. Однако, на месте перевожу дыхание и достаточно быстро собираюсь.

Даня Милохин: Юля пришла?

Сонечка Гаврилина: Да. Она отказывается снимать блок. Прости.

Даня Милохин: Скажи ей, пусть выйдет. В парке ее жду. Нет - зайду к вам.

Сонечка Гаврилина: Мама сняла ручку с нашего окна. Ни Юля к тебе, ни ты к нам… Прости. Поговорим в понедельник.

Даня Милохин: Я вообще-то через центральный вход собираюсь... Познакомимся с мамой. И с папой.

Блефую, конечно. Но мириться с ситуацией не намерен. Пока не увижу свою Дикарку, не уеду.

Сонечка Гаврилинв: Не приведи Господь!

Даня Милохин: У вас что, больше окон в доме нет? Пусть выйдет через спальню малышни.

Сонечка Гаврилина: Ладно. Стой там!

Сонечка Гаврилина: Точнее, иди дальше в парк! А то мы тебя видим.

Сонечка Гаврилинв: Маньяк!

Сонечка Гаврилина: Извини. Последнее Юля отправила. На самом деле, она так не думает. Просто у нее жуткий психоз.

Сонечка Гаврилина: Спрячься.

Отступаю в темноту, только чтобы не подставлять. Хотя, по правде, мозг снова взбалтывает, и я уже тупо соображаю, как должен действовать.

Сонечка Гаврилина: Сейчас она выйдет.

Уродская холодная лягуха за моими ребрами раздувается до таких невероятных объемом, словно ей, блядь, в жопу вставили штуцер и даванули компрессором весь выход давления за раз.

Твою ж мать…

В запаренном мозгу вдруг возникает Бабич. Только сейчас отчетливо допираю, как именно его мотало. Почему я раньше думал, что любовь - это сугубо кайф? Кто из нас идиот? Сука, поржать бы… Да не получается.

Едва эта мерзкая резиновая масса, которая временно исполняет обязанности моего мотора, сдувается, прилетает новая депеша.

Сонечка Гаврилина: Все пошла. Лови!

И снова я с хрипом наматываю. На максимум. Стою в застывшем воздухе неподвижно. А кажется, что таскает на разные стороны, словно в апокалиптическую бурю.

Сонечка Гаврилина: Но лучше не слушай, что она говорит сейчас!

Настраиваюсь, конечно. Если даже Соня так пишет… Накручиваю себя до железа. Даже лягуху пережимают эти сверхпрокачанные доспехи. И, когда я, наконец, имею счастье лицезреть свою Дикарку, не способен понять, в какое зверье долбанутая четырехкамерная мышца превращается. Ее попросту выбивает из всех образов. Она ни то, и не это… Она - все сразу.

Ступив в гущу парка, Юля замирает, чтобы как-то сориентироваться в темноте. Я шагаю из мрака, четче прежнего осознавая: сдохну, но моей будет.

- Привет… - выдыхает и вздрагивает.

Выставляя руки, слишком близко не подпускает. Слишком близко? Для меня теперь нет такого понятия. С Дикаркой стерлось. Ранить готов, так хочу внутрь нее. Какие, блядь, границы?

Стискивая зубы, замираю с ладонями Юли на груди. Они сейчас подобно электродов дефибриллятора - перетряхивают, взывая помешанном на ней сердце к усиленному режиму работы. Вот теперь его снова полосует и разбивает на куски. Остановиться не дает. Со всеми прорехами и дырами продолжает качать, как одурелое.

- Я обидел тебя? - это даже не вопрос. Со скрежетом разрываю пространство задушенным сожалением. - Прости.

- Дань… - она пытается что-то говорить.

Я не позволяю. Потому что слишком много подготовил сам. Рвусь выдохнуть, пока Дикарка все не растоптала. Она умеет, знаю.

- Мне правда жаль. Не хочу, чтобы ты от меня шарахалась. Меня, блядь, это убивает! Я не должен был, знаю. Похоть глаза залила. Я… Я, блядь, начну стараться. Обещаю. Хочешь, будем только целоваться? Хочешь?

- Нет, Дань… Подожди… - тараторит взвинчено. Жаль, толком не вижу здесь глаз. - Я не поэтому… Не только поэтому… Господи, что я несу?! - уследить за ходом ее мыслей действительно трудно. Понимаю лишь, что колошматит от эмоций. А хорошие они или плохие - хрен поймешь. - Все это изначально было ошибкой… Мы… Я не должна была…

- Что ты такое говоришь? - хриплю, не скрывая того, как рвет нутро. На полном ходу. Срываясь, хватаю Юлю за плечи. Придвигаюсь, насколько хочу. Насколько нужно! - Вот сейчас действительно несешь! Зачем?! Я ведь знаю, что ты меня тоже… - хочу заявить, что любит она меня, как и я ее. Но, если по-чесноку, кто мне - дураку - такое говорил?! Никогда не говорила. Более того, на все мои чистосердечные подкаты чаще всего странно реагировала. - Ты же любишь меня? - выбиваю этот вопрос немного по-жесткачу. Ловлю Юлю, когда она, содрогаясь, отшатывается. - Скажи, - требую, хотя права не имею. - Да, блядь… Конечно, любишь! Скажи!

Да, блядь… Привет всем Маугли мира! Нас, оказывается, охуеть как много! Опасная непреоборимая стая.

Сердце долбит. Тяжело. Отрывисто. Глухо. Отчаянно.

– Нет, Дань… Я не могу такого сказать… Прости…

Мало того, что Юля говорит рывками, так до моего мозга еще с перебоями доходит. Она уже замолкает. Шумно таскает воздух. Проливает слезы - блестят в темноте. Громко всхлипывает - не сдержалась. А я только догоняю весь смысл.

- Как нет? Почему нет? - туплю нещадно.

Мне не то, что мозг вынесло… У меня даже сердце не бьется. Вырвалось за пределы. Хочется зарядить по классике «все говорят: я самый лучший парень на земле…» Потому как, правда, сколько раз я это слышал? Самому казалось, что у меня-то проблем со взаимностью и прочим не будет. Я ведь не урод, не дебил… Ладно, не совсем дебил. Чаще всего – дружу с башкой. Я даже не мудак. Твою мать, тоже почти. С легкой натяжкой.

- Зачем ты встречалась со мной? Позволяла себя целовать, трогать… Для тебя ведь подобное, блядь, хуже смерти, - уже не парюсь над выбором слов. Выдаю то, что стучит в висках. - Зачем? М? Какой смысл во всем этом?

- Боже… Дань… Просто прекрати… - то ли плачет, то ли мне слышится.

Дергается, чтобы освободиться. Не отпускаю.

- Просто ответь честно… Блядь, пожалуйста… Юль, - впервые кажется, что ее имя как-то тяжело выговорить. Выбивает с этими звуками остатки воздуха. - Дикарка… Блядь, ответь ты!

- Что тебе еще сказать?! - выкрикивает неожиданно резко. - Меня сегодня засватали! Я дала клятву, что выйду за другого мужчину замуж! Ты знаешь, что это для меня и моей семьи значит?! Отступной нет, Дань! Нет!

Когда Юля эта вываливает, машинально отпускаю ее. Опускаются руки.

- Зачем же ты это, мать твою, сделала? - рявкаю, как только удается скопить силы.

Тише не могу. А после… Горло какой-то вязкой пленкой перекрывает. Сглатываю и сглатываю, а ощущение удавки не исчезает. Тошнота подпирает, когда в голове разлетаются «самолеты». Шатает, но я сковываю разбитое тело и целенаправленно шагаю снова к Юле.

- Я не могла иначе… - шепчет с рыданиями вперемешку. - Меня вынудили… Прости… И… Отпусти… Отпусти, если любишь. Не делай больнее. Не вынуждай рисковать… Меня уже наказали! Хуже некуда, понимаешь?! - в последний раз повышает голос. И вновь срывается на вымученный шепот: - Прости… Пожалуйста…