Глава 4. Уборка, ласточка, закат

Утро началось с того, что на весь дом, словно артснаряд, ударили песни из старого радио. Древний ящик на кухне, который бабушка ласково называла «Верой», орал на такой частоте, что, казалось, с потолка вот-вот посыплется штукатурка. Адель, услышав этот надрывный шансон из прошлого века, жалобно простонала и зарылась головой в подушку, а сверху накрылась одеялом, соорудив себе саркофаг.

Потому что, когда бабушка с утра пораньше включала «Веру», это значило только одно: конец света под названием «генеральная уборка». Происходило это событие редко, раз в полгода, но зато на него уходило всё отпущенное человечеством время. Паласы, которые помнили ещё царизм, пыль веков, полы, окна, кладовая с банками, гараж с дедовыми железяками — всё должно было сиять. Адель это очень сильно не любила. Просто терпеть не могла. По её шкале неприятностей уборка стояла между посещением стоматолога и разговором с класснухой о поведении.

— Аделечка, внуча, вставай, солнышко. Сегодня праздник чистоты! — пропела бабушка, заходя в комнату с такой лучезарной улыбкой, будто предлагала не полы мыть, а на Мальдивы лететь.

Адель вновь недовольно застонала, но делать было нечего. Спорить с бабушкой в режиме «радио Вера» бесполезно. Встав с кровати, Шайбакова поплелась в ванную, больше напоминая зомби, чем боевого подростка. Пока кудрявая чистила зубы, она машинально улыбнулась, вспоминая вчерашний вечер на речке.

Медленная вода, тёплый песок, смех. И Наташа. Адель никак не могла понять: это просто привязанность к новому человеку или что-то большее?.. Брр, даже думать не хочется. Но мозг думал сам. В голове, как на повторе, возник тот самый момент: когда футболка Булатовой предательски задралась, оголив полоску загорелой кожи на животе. У Адель внизу приятно, до одури, заныло. И тут её будто парализовало. Она стояла, пялилась на себя в зеркало с зубной щёткой во рту, а перед внутренним взором была только Наташа.

— Твою мать... — выдохнула Адель. — Я похожа на озабоченного подростка.

Спустя пять минут кудрявая вышла из ванной и пошла на кухню, где бабушка гремела посудой с ритмичностью рок-барабанщика.

— Я тут, ба.— Отлично. Давай-ка, всю вот эту посуду — в тот шкаф, — бабка указала на древний, потрёпанный шкаф на другой стене, который пережил войну и, возможно, Наполеона. — Только осторожно, не разбей! Там сервиз, между прочим, из ГДР.

Шайбакова молча кивнула. Сервиз из ГДР? Звучало как заклинание. Она аккуратно перекладывала тарелки, стараясь дышать через раз. Но это же Адель. Конечно, без жертв не обошлось. Одна тарелка, самая красивая, с синим ободком, видимо, устав от консервации, с противным звонким стуком выскользнула из рук и разлетелась на мелкие осколки.

— Ах ты ж... — прошептала девушка.

Сердце ухнуло в пятки. Паника накрыла с головой. Адель мигом присела на корточки и стала собирать осколки. Один, самый острый и коварный, отлетел ей в ногу. Из раны на лодыжке яркой змейкой полилась алая кровь.

— Твою мать! Козлина паршивая! — прошипела Адель, но собрала всё до крошки.

Хромая и проклиная свою неуклюжесть, она доковыляла до ванной за аптечкой. Девичий лайфхак: сначала перекись, потом зелёнка, а потом — аккуратный бантик из бинта. Адель старательно завязала его, будто это был не бинт, а модный аксессуар. «Красота спасёт мир», — буркнула она, возвращаясь на кухню.

Бабушка уже вернулась с огорода, и увидев бинт на ноге внучки, схватилась за сердце. Но Адель всё объяснила: «Разбила, поранилась, всё в порядке, давление не поднимать».

Эта уборка длилась, наверное, целую вечность. Адель мыла полы так, будто готовила их к операции, протирала пыль, отбивала палас (и заодно руки), и даже помогла деду в гараже. Он возился со своей «ласточкой» — старой колымагой, которую давно пора было сдать на металлолом. На предложение внучки дед лишь возмущённо фыркнул, надув усы:

— Какой металлолом? Её просто починить! Она не то, что ездить будет — она будет пархать, как настоящая ласточка!

Адель лишь устало махнула рукой и подала ему ржавый ключ.

__________

Вечер наконец наступил. Это случилось. Уставшая Адель развалилась на диване в позе морской звезды, раскинув руки и ноги в разные стороны, тяжело дыша, будто пробежала 10 км с мешком картошки за спиной.

— Вся в деда пошла, — усмехнулась бабушка, проходя мимо.

Для кудрявой это прозвучало как высшая похвала. Поправив растрёпанные волосы, она вышла во двор — подышать воздухом, в котором не пахнет уксусом и хлоркой. Адель присела на старые ступеньки крыльца, дряхлые, с выпирающими шляпками гвоздей, и уставилась на закат. Небо было безумным. Ярко-розовым, как сладкая вата, которую она любила в детстве.

Провалившись в свои мысли, Адель начала размышлять. А как там родители? Скучают? Или рады, что квартира без неё дышит? Как там друзья без её гиперактивности и тупых шуток? Но мысли предательски свернули туда, куда не надо.

Наташа.

Та самая, из-за которой низ живота скручивает в тугой, до боли приятный узел. Шайбакова никогда раньше такого не ощущала. Тем более — с девушками. Для Адель это было шокирующее открытие, размером с тот самый сервиз из ГДР. Она думала про Булатову целыми днями: утром в ванной, днём за супом, вечером среди грядок с огурцами. Всегда. С одной стороны — полная ерунда. А с другой… С другой — хотелось думать об этом снова и снова.

Слишком сильно задумавшись, Шайбакова не заметила, как веки стали свинцовыми. Голова дернулась вниз, и она чуть не клюнула носом в ступеньку. Встряхнувшись, кудрявая медленно встала. Ныла спина, гудела разбитая нога, болели даже те мышцы, о существовании которых она не подозревала. В голове остались только две вещи: крепкий сон и образ смеющейся Наташи на фоне речки.

Адель практически ползла до кровати, как раненый партизан до штаба. Дойдя до неё, она рухнула лицом в подушку — и через секунду уже спала. И храпела так, что старый дедов трактор, стоящий в гараже, от зависти заглох бы._________Доброе утро, а вот и новая глава подъехала, как вам??

На всякий случай объясняю:

«Мадонна» — обобщённое, народное название для фарфоровых сервизов, которые производились в Германской Демократической Республике (ГДР) во второй половине XX века.