Часть 14

В один ничем не примечательный понедельник, когда школьная рутина въелась в сознание настолько, что даже отсутствие Е Джуна стало привычным фоном, он вернулся. Не с громким заявлением, не со слезами или извинениями, а тихо, как тень, вползшая в знакомое пространство. Он просто занял свое место за партой, достал учебник и ручку, будто отсутствовал только вчера, а не пропустил целый месяц.

Сначала на него косились. Шепоток пробежал по рядам: «Смотри-ка, живой», «Думал, вообще уйдет». Но Е Джун держался с таким ледяным, отточенным спокойствием, что любопытство быстро угасло. Он был «обычным». Слишком «обычным». Он шутил с одноклассниками на переменах — сухие, отточенные шутки, которые заставляли смеяться. Он разговаривал с Ми Юн за соседней партой — коротко, вежливо, спрашивая о делах, и та, после секундной растерянности, отвечала ему тем же тоном — легким, непринужденным, будто между ними не было той истеричной сцены в классе и в парке. Он даже позволил себе пару раз подколоть Ха Юн, когда та передавала что-то Ха Ру.

— Осторожнее, — сказал он как-то, глядя, как она сует тому в сумку домашнее печенье. — Он так растолстеет, что не влезет в наш штаб в художке. Придется расширять дверной проем.

Ха Юн покраснела, а Ха Ру засмеялся и толкнул его плечом:

— А тебе-то откуда знать, что она мне печенье кладет? Шпионишь?

— Угадал, — брякнул Е Джун, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. Но она не дошла до глаз.

И все бы ничего, этот спектакль нормальности мог бы даже сойти за правду, если бы не один момент. Когда в коридоре, в столовой, в классе его взгляд случайно — или неслучайно — находил Сон Хуна, маска давала сбой. Всего на долю секунды. Он не отшатывался, не бледнел. Он просто... замирал. Внутренний мотор, который яростно вращался, чтобы он мог жестикулировать и улыбаться, на мгновение глох. Его глаза в это мгновение становились стеклянными, полными молчаливого вопроса и такого глубокого, выжженного стыда, что становилось физически тяжело смотреть. А потом щелчок — и он снова становился «обычным Е Джуном», поворачивался к соседу по парте или делал вид, что ищет что-то в сумке, давая себе пару лишних секунд, чтобы вдохнуть и доиграть роль до конца.

Сон Хун, со своей стороны, тоже освоился в новой реальности. К его собственному удивлению, с Ми Юн все и правда стало «просто». После того разговора в беседке между ними опустился понятный, почти невидимый занавес. Они были друзьями. Не бывшими влюбленными, которые мучительно избегают друг друга, а просто двумя людьми, у которых есть общие темы и общие друзья. Они могли помогать друг-другу в сложных моментах по учебе, обсуждать новую игру или пожаловаться на идиотскую контрольную. Было легко. Невесело, не восторженно, но легко. И он даже обнаружил, что видеть рядом с ней Иль Сона — того самого, с его наушниками и бесстрастным лицом — не причиняет боли. Это было похоже на наблюдение за удачной парой в кино: ты понимаешь, что они вместе, это имеет смысл, ты даже рад за них, и это не имеет к тебе совершенно никакого отношения. Они не целовались на глазах у всей школы, не ходили за ручку. Они просто существовали в одном пространстве, и этого было достаточно, чтобы понять: у них что-то точно происходит. И Сон Хун мог смотреть на это спокойно, с легкой, горьковатой усталостью, но без сожаления.

Он научился обходить острые углы в разговорах с Ха Ру, который теперь был не просто другом, а еще и связным, единственным человеком, кто знал все со всех сторон. Их беседы стали осторожнее, полными недомолвок. Иногда Сон Хун ловил на себе взгляд Ха Ру — внимательный, оценивающий, будто тот ждал, когда же он сорвется или, наоборот, наконец что-то решит.

Но все это хрупкое равновесие, эта выстроенная с таким трудом норма, рушилась в одно мгновение. В тот самый миг, когда его взгляд встречался со взглядом Е Джуна. Не того «обычного Е Джуна» из спектакля, а настоящего, того, что прятался за стеклянными глазами в момент заминки.

Сон Хун не мог этого выдержать. Он отводил глаза первым. Резко, почти по-детски, словно его поймали на чем-то постыдном. И причина была не в злости, не в отвращении, а в чем-то гораздо более беспокойном и личном — в смущении. Горячем, необъяснимом, ползущем по шее и щекам смущении.

А виной всему были сны.

После того дня, после откровенного разговора с Е Джуном, его подсознание, казалось, взбунтовалось. Ему стали сниться странные, яркие, гиперреалистичные сны. В них не было драмы, криков или стыда. Там была тишина. Тишина их старого штаба в художественном классе, или парка ночью, или даже его собственной комнаты. И в этой тишине они... целовались. Это не были похотливые или агрессивные образы. Это было медленно, почти нежно. Во сне не было удивления или отторжения. Было... принятие. Теплое, спокойное, пугающее своей естественностью.

Он просыпался от этих снов с бешено колотящимся сердцем, в холодном поту, с ощущением, что совершил что-то запретное. И самое ужасное — остаточное чувство ото сна, это странное тепло и покой, которые еще несколько минут витали в воздухе, прежде чем их смывала волна стыда и растерянности.

И теперь, каждый раз, встречаясь глазами с Е Джуном, он видел не просто друга. Он видел того парня из своих снов. Он вспоминал (нет, не вспоминал — его мозг предательски проецировал) эти ощущения на реального человека, стоящего в пяти метрах от него в школьном коридоре. «Как его губы чувствовались во сне? А его руки?». Эти мысли проносились со скоростью молнии, оставляя после себя лишь панику и всепоглощающее смущение.

Поэтому он отводил взгляд. Потому что долгий зрительный контакт был похож на попытку сшить вместе два разных мира: реальный, где они были неловкими друзьями с непроходимой пропастью между ними, и тот, сюрреалистичный мир его сна, где этой пропасти не существовало вовсе. И Сон Хун отчаянно цеплялся за реальность, боясь, что если будет смотреть слишком долго, границы сотрутся окончательно, и он уже не будет понимать, кто он в этой истории и что на самом деле чувствует. Он избегал этого взгляда, как избегают оголенного провода, — инстинктивно, зная, что один неверный контакт может ударить током, от которого уже не оправиться.

Ха Ру и Ха Юн давно превратились в тихих, но внимательных хроникеров этой странной войне без выстрелов. Они видели все. Видели, как Е Джун, вернувшись, выстроил вокруг себя прозрачную, но невероятно прочную стену из показного безразличия. Видели, как эта стена дает трещину ровно на ту долю секунды, когда его взгляд натыкается на Сон Хуна. И видели, как Сон Хун в ответ на этот взгляд совершает резкое, почти паническое движение головой, будто отшатываясь от чего-то горячего или постыдного.

За ланчем в столовой, отодвинувшись от общего стола, Ха Юн, ковыряя вилкой салат, тихо спросила:

— Что с ними происходит? Это уже даже не неловко. Это... болезненно выглядит. Они же не разговаривают вообще? Ни слова?

Ха Ру, следя взглядом за Сон Хуном, который в одиночестве доедал сэндвич у окна, тяжело вздохнул.

— Нет. Ни слова.

— Но почему? — настаивала Ха Юн, ее брови были сведены в тревожную складку. — Из-за той ссоры? Она же была месяц назад! Или... — она колебалась, боясь переступить невидимую черту, — или в их ссоре было что-то большее? Что-то, чего я не знаю?

Ха Ру посмотрел на нее. Он видел искреннее беспокойство за дружбу, которая явно трещала по швам. Но он был связан обещанием молчания.

— Это... сложно, — выдохнул он, выбирая слова. — Там есть нюансы, о которых я не могу говорить. Это не моя история. Но да, это больше, чем просто ссора. Это как... как если бы фундамент дома дал трещину. И теперь они оба боятся сделать лишний шаг, чтобы все не рухнуло окончательно.

Ха Юн кивнула, не стала давить. Но ее тревога никуда не делась. Она видела, как ее парень разрывается между верностью одному другу и беспокойством за другого.

Не выдержав напряжения, Ха Ру решил действовать. После уроков он буквально загородил Сон Хуну путь к выходу.

— Пошли в художку, — сказал он без предисловий. — Надо поговорить. Насчет Е Джуна.

Сон Хун хотел отказаться, отмахнуться, но увидел в глазах Ха Ру не любопытство, а усталую озабоченность. И он сдался. Ему и правда больше было не с кем поговорить.

В заброшенном художественном классе, том самом, где прозвучала роковая фраза, теперь царила серая, пыльная тишина. Ха Ру уселся на старый стул для натурщиков, Сон Хун прислонился к столу, заваленному гипсовыми обломками.

— Ну? — начал Ха Ру. — Что происходит у тебя в голове? Вы с ним как два призрака друг для друга. Он из себя буквально кремень высекает, чтобы держаться, а ты... ты от него как от заразного отпрыгиваешь. Что не так?

Сон Хун молчал, глядя в пол. Стыд, знакомый и липкий, подкатил к горлу.

— После того как он... сказал, — начал он с трудом, — я не знал, что думать. Я не злился. Не брезговал. Я просто... не понимал. А теперь... — он замолчал, подбирая слова. — Теперь, когда я на него смотрю, мне становится... не по себе. Но не потому что он мне противен. А потому что... я смущаюсь. Дико.

— Смущаешься? — Ха Ру приподнял бровь. — Из-за чего?

— Блять! — выпалил Сон Хун, и щеки его залил румянец. Он отвернулся. — Раньше я видел просто друга. А теперь... теперь я вижу человека, который... который ко мне что-то чувствует. И это знание меняет все. Я не знаю, как с ним теперь разговаривать, куда смотреть, что делать со своими руками! И... — голос его почти сорвался на шепот, — мне снятся странные сны. Где мы... общаемся не как друзья.

Он не стал вдаваться в подробности, но и сказанного было достаточно. Воздух в классе стал густым.

Ха Ру слушал, не перебивая, и его лицо постепенно менялось. Сначала было просто внимание, потом легкое удивление, а затем — медленно проступающее, острожное понимание. Он присвистнул.

— Погоди-ка. Давай по порядку. Ты говоришь, тебя не тошнит от мысли о его чувствах. Тебя не бесит. Тебя... смущает. И даже подсознание твое начало подкидывать картинки, где вы... ну, в общем, не просто тусуетесь. — Он сделал паузу, глядя прямо на Сон Хуна. — А ты не думал, братан, что ты можешь... ну, начать это все рассматривать не как проблему друга, а как... ну, как возможность? Для себя?

Сон Хун резко поднял голову, глаза широко раскрылись от шока и отрицания.

— Что?! Нет! О чем ты? Это же Е Джун! Мой друг! Это... это неправильно! Я не... я не такой!

— А «такой» — это какой? — мягко, но настойчиво спросил Ха Ру. — Чувства — они же не делятся на «правильные» и «неправильные». Они или есть, или их нет. Я не говорю, что ты в него влюблен. Я спрашиваю: а что, если все это замешательство и сны — не потому что тебе противно, а потому что где-то в глубине души тебе... интересно? Страшно, непонятно, но интересно?

Сон Хун замер. Он хотел снова отнекиваться, кричать, что это чушь. Но слова застряли в горле. Потому что где-то в самом темном углу его сознания, куда он боялся заглядывать, шевельнулся тот самый вопрос. А что, если? Что, если это смущение — не от отторжения, а от притяжения, которое он себе запрещает? Мысль была настолько чудовищной и новой, что у него перехватило дыхание. Его молчание было красноречивее любой речи.

Ха Ру увидел это замешательство и вздохнул.

— Ладно. Не отвечай. Просто... подумай об этом. Не как о чем-то грязном или ненормальном. А как о возможности понять себя получше. А с Е Джуном... может, просто попробовать поговорить? Не о чувствах. Хотя бы о чем-то нейтральном.

***

После того разговора с Ха Ру все стало только хуже. Если раньше смущение Сон Хуна было смутным и беспричинным, то теперь оно обрело форму, имя и теоретическое обоснование. Каждый раз, видя Е Джуна, он ловил себя на мысли: «А что, если Ха Ру прав? А что, если это во мне что-то шевелится?». И от этой мысли его бросало в жар. Он начинал анализировать каждую мелочь: как Е Джун поправил волосы, как он улыбнулся кому-то другому, как звучал его голос. И каждый раз этот анализ заканчивался внутренней паникой и еще более стремительным бегством взгляда.

Однажды в библиотеке они случайно оказались рядом, за одним столом. Е Джун, ища книгу, неловко задел его плечо.

— Ой, прости, — быстро пробормотал он, даже не глядя.

— Ничего, — выдавил из себя Сон Хун, почувствовав, как по плечу, куда только-что прикоснулся Е Джун, разливается жар. Он вжался в стул, уставившись в учебник так яростно, будто хотел испепелить его взглядом.

Е Джун все это замечал. Он видел, как Сон Хун напрягается в его присутствии, как избегает даже случайного касания, как его взгляд, полный какой-то сложной, непонятной паники, выхватывает его из толпы и тут же отшатывается. И он делал единственное, что, как ему казалось, оставалось: отступал. Он старался не попадаться на пути, не начинать разговоров первым, не встречаться с ним глазами дольше необходимой секунды. Он сводил свои контакты с Сон Хуном к абсолютному, вежливому минимуму, становясь мастером по незаметному исчезновению. Если раньше он пытался играть в нормальность, то теперь он играл в невидимку. Потому что хуже, чем быть отвергнутым, было видеть, как твое присутствие причиняет человеку, которого ты любишь, такую мучительную, очевидную неловкость. Он решил просто... не мешать. Не влезать. Не становиться еще одним источником напряжения в и без того перекошенном мире Сон Хуна. И в этом тихом, почти невидимом отступлении была своя, горькая форма заботы.

Ха Ру уже порядком устал от всего этого, поэтому нужно было решать что делать со всей этой неловкостью и совершенно детским поведением его друзей. Вечером того же дня в квартире Ха Ру царила атмосфера, которую можно было резать ножом.

Воздух был густым от невысказанных извинений, украдкой брошенных взглядов и громкого, натянутого молчания. Именно поэтому Ха Ру, мастер по ликвидации неловкостей, решил взять ситуацию в свои руки. Он настойчиво, почти силой, пригласил обоих — и Сон Хуна, и Е Джуна — к себе домой под предлогом «поиграть в новую игру и забыть про всякую ерунду».

Сам путь к этой затее был полон смущения. Сон Хун сначала уперся, бормоча что-то про уроки, но Ха Ру просто пришел к нему домой и почти выволок за рукав. Е Джун, получив сообщение, десять минут стоял перед дверью своей комнаты, собираясь с духом, прежде чем выйти. Встретились они у дома Ха Ру, обменявшись кивками, более похожими на нервные спазмы, чем на приветствия.

Хана, заранее посвященная в план брата, с энтузиазмом вписалась в компанию. «А я с вами! С вами так весело!» — заявила она, создавая необходимый фон, чтобы мальчикам было не так одиноко в своем тягостном молчании. Ни Сон Хун, ни Е Джун даже не заподозрили, что эта семейка затевает очередной свой адский, но благонамеренный спектакль.

Первый час прошел под аккомпанемент криков в дуэте «Марио Карт». Ха Ру и Хана старались изо всех сил — орали, обвиняли друг друга в читерстве, бросались чипсами. Постепенно, под этот шумовой фон, Сон Хун и Е Джун начали оттаивать. Плечи опустились, смех над особо эпичными падениями Ханы в лаву стал менее скованным. Казалось, лед тронулся.

И вот, ровно через час, когда атмосфера стала почти что домашней и расслабленной, Ха Ру и Хана синхронно вздрогнули, как по команде. Ха Ру шлепнул себя по лбу с такой силой, что звонко хлопнула ладонь.

— Блин! Родительские вещи! — воскликнул он с неподдельным ужасом.

— О боже, и правда! — подхватила Хана, хватая свой телефон. — Мы же обещали забрать их сумки у тети!

Они поднялись с дивана с такой стремительностью, что опрокинули миску с попкорном.

— Ребята, вы нас простите, это максимум на полчаса! — торопливо говорила Хана, натягивая куртку. — Сидите тут, не скучайте! Доедайте пиццу! Ждите нас!

— Да, да, не уходите никуда! — бросил Ха Ру, уже выскакивая в прихожую.

И через секунду дверь захлопнулась, оставив в квартире гробовую тишину. Смолк даже гул холодильника, по крайней мере так казалось. Сон Хун и Е Джун сидели на диване, уставившись в замерзший экран телевизора. Их разделяла дистанция в полметра, но она ощущалась как пропасть. Они изредка, синхронно поворачивали головы друг к другу, ловили взгляд и тут же, сгорая от стыда, отводили глаза — на пиццу, на потолок, на свои носки. Тишина гудела в ушах, становясь невыносимой.

Е Джун не выдержал первым. Он сглотнул ком в горле, и его голос прозвучал хрипло, нарушая звенящую тишину.

— Сон Хун...

Парень не повернулся, лишь издал короткое, неопределенное хмыканье — дескать, слушаю.

— Тебе же... неуютно в моей компании сейчас?

Сон Хун томно, будто выдохнув весь воздух из легких, вздохнул. Он медленно повернулся к Е Джуну, но смотрел не в глаза, а куда-то в район его подбородка.

— Нет. Не то чтобы неуютно...

— Тогда почему? — настаивал Е Джун, его пальцы нервно теребили шов на диване.

— Е Джун, — Сон Хун произнес его имя с какой-то усталой обреченностью. — Ты мне в симпатии признался. Всерьез. Ты думаешь, после такого я буду спокоен и расслаблен, как будто ничего не произошло?

— Да нет, конечно, — быстро ответил Е Джун. — Я... я тоже нервничаю в твоей компании. Дико.

— А почему? — передразнил его Сон Хун, и в его голосе прозвучала не злоба, а та же самая растерянность.

Е Джун посмотрел на него прямо. Глаза в глаза. И выдохнул правду, как приговор:

— Потому что ты мне нравишься.

Слова, будто раскаленная сталь, пронзили воздух. Сон Хун резко залился краской — от макушки до ворота футболки. Волна жара накатила на него с такой силой, что он физически не выдержал собственной реакции. Со стыдливым, почти паническим вскриком: «А-а-а, блять!» — он подскочил с дивана, намереваясь сбежать — хоть на кухню, хоть в ванную, хоть в открытый космос.

Е Джун инстинктивно подорвался вслед. Он успел схватить Сон Хуна за запястье, мягко, но крепко.

— Подожди...

— Отпусти! — забрыкался Сон Хун, пытаясь вырваться, но Е Джун, пользуясь преимуществом в силе и росте, развернул его к себе и взял за обе руки, обездвижив.

Сон Хун вынужден был успокоиться, тяжело дыша. Они стояли так, нос к носу, в центре комнаты, и Сон Хун, наконец, посмотрел ему в глаза — испуганные, смущенные, широко раскрытые.

— Блять, — выругался Сон Хун прямо в лицо Е Джуна, и, не в силах больше выдерживать этот взгляд и собственный пожар на щеках, в отчаянии уронил голову ему на грудь, пряча лицо.

И тут он услышал. Глухой, частый, бешеный стук. Сердце Е Джуна колотилось под его ухом с такой силой и скоростью, будто хотело вырваться из груди. В этот момент Сон Хун готов был поклясться, что заплачет — от всей этой нелепости, неловкости и от этой оглушительной, искренней дрожи под щекой. И вдруг он почувствовал, как руки Е Джуна осторожно обвили его спину. Объятие было плотным, теплым, удерживающим. Оно не давило, а скорее... заключало в безопасную крепость.

— Сон Хун, не убегай, пожалуйста, — прошептал Е Джун прямо в его волосы. Его голос был низким, нежным, и одна его ладонь медленно, успокаивающе гладила Сон Хуна по спине. — Просто не убегай.

— Просто это все так странно... — пробормотал Сон Хун в его футболку, уже не пытаясь вырваться. Его собственные руки нерешительно легли на бок Е Джуна.

— Что именно?

— Не знаю. Все. Я так странно себя чувствую. Совсем не так, как обычно.

— Расскажешь? — спросил Е Джун, все так же тихо, давая ему возможность.

— Мне стыдно это говорить... — голос Сон Хуна был приглушен тканью.

Е Джун медленно разомкнул объятия, но не отпустил его полностью. Он взял Сон Хуна за руку и мягко, но уверенно подвел обратно к дивану. Усадил. Сел рядом так близко, что их плечи почти соприкасались. Сон Хун сидел, сгорбившись, его колени дрожали. Он был на грани, как струна перед тем, как лопнуть.

— Из-за тебя... — начал он, с трудом выговаривая слова. — Я чувствую себя странно. Постоянно думаю. Представляю... всякие странные вещи. Из-за того, что ты сказал тогда.

— Эти странные вещи... они тебя раздражают? Напрягают? — осторожно спросил Е Джун, затаив дыхание.

— Нет... — Сон Хун покачал головой, все еще глядя в пол. — Скорее... смущают. И пугают. Потому что они мне... не противны.

Е Джун держался из последних сил. Вид Сон Хуна — такого растерянного, уязвимого, с длинными ресницами, отбрасывающими тени на раскрасневшиеся щеки, — был бесконечно мил и трогателен. Но он понимал, что за этой милотой скрывается настоящая тревога, смятение перед новыми, пугающими ощущениями.

— Что мне сейчас делать? — почти беззвучно спросил Сон Хун и поднял на него взгляд, собрав все свое мужество. В его глазах была полная потерянность.

— Сон Хун, — Е Джун мягко покачал головой. — Я не могу сказать тебе, что делать. Это твои чувства. Делай... что чувствуешь. Что подсказывает вот здесь. — Он легонько ткнул пальцем в грудь Сон Хуна, чуть выше того места, где все еще бешено колотилось его собственное сердце. Потом нежно, с какой-то невероятной нежностью, потрепал его по растрепавшимся волосам. — Просто будь честен. Хотя бы с собой.

— Блять, — снова выругался Сон Хун, и голос его дрогнул. — Я не знаю... Я не хочу терять тебя, наше общение... Я как будто сейчас заплачу от всей этой ерунды...

Е Джун точно не хотел видеть его слез. Не сейчас. Не из-за этого. Поэтому он, не раздумывая, снова притянул его к себе в объятия, крепко и надежно. И на этот раз Сон Хун ответил ему тем же — его руки обвили Е Джуна, пальцы впились в ткань его футболки на спине.

— Сон Хун, ты... — голос Е Джуна прозвучал напряженно. — Я и так держусь из последних сил, понимаешь?

Но Сон Хун, вместо того чтобы ослабить хватку, только сильнее сжал объятия, прижимаясь к нему. Е Джун почувствовал, как последние барьеры рушатся. Он перевел руки на лицо Сон Хуна, нежно приподнял его, заставив встретиться взглядом. Его глаза были томными, полными предупреждения и вопроса.

— Сон Хун... — это было его последнее предупреждение.

В ответ он получил лишь томный, влажный, совершенно потерянный взгляд. И этого было достаточно.

Е Джун сорвался. Он накрыл губы Сон Хуна своими в порыве, который копил в себе, наверное, годами. Поцелуй был неловким, стремительным, полным отчаяния и страсти. Сон Хун лишь слегка дрогнул от неожиданности, но не отстранился. Наоборот, его губы ответили неуверенным, но явным движением. Это было все, что нужно Е Джуну. Он углубил поцелуй, стал мягче, но настойчивее, одной рукой поддерживая его за шею.

Сон Хун почувствовал, как все тело будто обожгло током — от кончиков пальцев, сжатых на шее Е Джуна, до стоп. Потом жар сменился странной, тягучей слабостью. Его мысли превратились в белый шум. Он действовал уже на какой-то древней, животной инерции. Его пальцы вцепились в волосы Е Джуна, притягивая его еще ближе, отвечая на каждый его жест с той же слепой, инстинктивной жаждой.

Они могли бы продолжать так очень долго, растворившись в этом новом, головокружительном мире наедине друг с другом. Но мир внезапно напомнил о себе. Резкий звук поворачивающегося в замке ключа, щелчок, скрип открывающейся двери и громкие, притворно-беззаботные голоса:

— Все, вернулись! Вы не поверите, какая там была пробка...

Голос Ха Ру оборвался на полуслове. Звук шагов замер.

Сон Хун и Е Джун отпрянули друг от друга с такой резкостью, будто их снесло огромной волной. Они оказались на диване в полуметре друг от друга, но это расстояние ничего не скрывало. Оба были раскрасневшиеся до невозможности, с опухшими, влажными губами, тяжело и прерывисто дыша. Волосы Е Джуна были всклокочены, а воротник футболки Сон Хуна съехал набок.

В дверном проеме застыли Ха Ру и Хана. На лице Ха Ру медленно расплылась самая ехидная, торжествующая и довольная улыбка, какую только можно представить. Хана сначала округлила глаза, а потом прикрыла рот рукой, но по ее щекам тоже поползла неудержимая ухмылка.

В наступившей оглушительной тишине Ха Ру наконец нашелся.

— Ой. Помешали? — спросил он с неподдельным, сладким любопытством.

Сон Хун, поймав его взгляд, мгновенно вспыхнул новым, яростным румянцем. Сгорая от стыда и желания провалиться сквозь землю, он схватил первую попавшуюся подушку и швырнул ее в Ха Ру со всей силы.

— Иди нахуй! — прохрипел он, пытаясь за грубостью и матом скрыть свое смущение, панику и странное, дикое счастье, которое все еще пульсировало у него в крови.

Подушка, пушистая и безобидная, с глухим шлепком встретилась с лицом Ха Ру, заставив его на секунду моргнуть. Последнее, что он успел разглядеть сквозь белое облако пера, — это как Сон Хун, словно пружина, сорвался с дивана. Его лицо было алым от смущения и паники, а глаза — огромными, как у испуганного щенка. Не говоря ни слова, он рванул к двери, на ходу нащупывая свои кроссовки и куртку, и через секунду дверь захлопнулась, оставив в комнате гулкую тишину.

Е Джун инстинктивно сделал рывок вперед, его тело уже было развернуто в погоню. Но ноги словно вросли в пол. Разум парня стал полем битвы: «Нельзя. Напугаешь. Он и так в панике. Дай ему уйти. Но если он уйдет сейчас, все кончится.». Он замер в нелепой позе, одной рукой уже протянутой к двери, с лицом, полным мучительной нерешительности.

Хана, наблюдавшая эту пантомиму с каменным лицом, не выдержала. Она резко подошла и с размаху, без лишней злобы, но и без церемоний, пнула Е Джуна ногой по пятой точке.

— Ой!

— Ну и какого черта ты встал? — ее голос прозвучал резко, как щелчок по лбу. — Иди за ним, конченый идиот!

Е Джун, потирая ушибленное место, обернулся, все еще в растерянности.

— Но... он не хочет. Он сбежал. Я... я не могу его преследовать, это будет как...

— Е Джун, — перебил его Ха Ру, держа в руках подушку. На его лице блуждала довольная ухмылка, но в глазах была серьезность. — Ты слышал мою сестру. Иди. Быстро. Пока он не успел слишком много надумать в одиночестве.

Этот приказ, данный двумя голосами сразу, сломал паралич. Е Джун больше не думал. Он вылетел из квартиры, даже не закрыв за собой дверь, оставив довольных Ха Ру и Хану.

Сначала он шел быстрым шагом, почти бежал. Выскочив со двора на улицу, огляделся. И увидел его. Знакомую куртку, знакомую стрижку. Сон Хун шел не бегом, а почти шаркающей, неуверенной походкой, словно не зная, куда и зачем. Он был в паре сотен метров, скрывающийся за углом.

Е Джун перешел на бег. Его кроссовки гулко стучали по асфальту, холодный воздух обжигал легкие. Он обогнал угол и увидел Сон Хуна впереди. Тот услышал шаги, обернулся, и в его глазах мелькнула та же паника, что и на диване. Он даже ускорился, но было поздно.

— Сон Хун! Подожди! — Е Джун настиг его, перехватив за руку выше локтя. Хватка была нежной, но твердой, не дающей вырваться.

Сон Хун остановился, вырвать руку не стал. Он просто стоял, тяжело и прерывисто дыша. Его плечи тряслись, а когда он поднял на Е Джуна взгляд, тот увидел, что глаза его блестят — не от злости, а от слез, которые вот-вот прорвутся. Он не плакал, но все было на грани.

— Отпусти, — прохрипел он, но в его голосе не было силы, только растерянность.

— Нет, — тихо сказал Е Джун. Он не отпускал руку, а другой положил ладонь ему на плечо, стараясь быть как можно мягче. — Подожди. Просто успокойся. Давай поговорим. Спокойно. Без... без них.

Сон Хун зажмурился, сглотнул ком в горле. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова. Все, что происходило, было слишком большим, слишком быстрым. Они перешли черту, которую он сам не мог определить. Дружба осталась где-то позади, в комнате с диваном и игровой приставкой. А впереди была пугающая неизвестность. Что теперь? Как смотреть друг на друга? Как дышать рядом? Его пугали не чувства Е Джуна — к ним он, кажется, уже начал как-то привыкать. Его пугали его собственные реакции. Его тело, которое не оттолкнуло поцелуй. Его сердце, которое сейчас колотилось не только от страха. Что с ним было не так?

— Не пойдем назад, — выдохнул Е Джун, будто читая его мысли. — Пойдем ко мне. Родителей нет. Там тихо.

Сон Хун снова кивнул, уже почти машинально. И они пошли — не отдаляясь, двумя сбитыми, растерянными тенями на фоне вечернего города.

***

Квартира Е Джуна встретила их тишиной и привычным запахом домашнего уюта, который сейчас казался насмешкой. Они прошли прямо в комнату. Е Джун щелкнул выключателем, зажглась мягкая лампа на столе, отбрасывая тени на постеры с группами и полки с манхвой. Он сел на кровать, жестом приглашая Сон Хуна.

Тот не сел. Он стоял посреди комнаты, сжав кулаки, и слезы, которые он сдерживал, наконец хлынули. Не рыданиями, а тихими, горькими потоками.

— Я не знаю, — выговорил он сквозь слезы, голос дрожал. — Я не знаю, что теперь делать. Что это было? Что будет? Мы... мы же не можем просто сделать вид, что ничего не было. Но и... — он замолчал, бессильно махнув рукой, не в силах выразить этот хаос.

— Я тоже не знаю, — честно признался Е Джун. Он сидел, сгорбившись, глядя на свои руки. — Я не знаю, было ли это... мгновением. Аффектом. Или... — он осмелился поднять на него взгляд, — или в тебе что-то... дрогнуло. Я не могу читать твои мысли, Сон Хун. Но сидеть и гадать — хуже всего.

Он медленно поднялся и сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Сон Хун не отступил, лишь слегка замер, следя за его движениями.

— Если я... — Е Джун сглотнул, его собственное сердце колотилось где-то в горле. — Если я предложу тебе встречаться. Быть не просто друзьями. Ты... согласишься?

Эффект был мгновенным. Сон Хун вспыхнул таким густым, алым румянцем, что, казалось, светился в полумраке комнаты. Он издал странный, задыхающийся звук.

— Ч-что? Нет, я... то есть... как? Это же... — он начал метаться взглядом, ища спасения. Увидев на кровати скомканное одеяло, он с отчаянной скоростью накинул его на голову, как капюшон, скрывая свое пылающее лицо. Из-под одеяла донесся приглушенный, сдавленный голос: — Боже, нет... ты с ума сошел...

Но он не ушел. Он стоял на том же месте, закутанный в темно-синий кокон, дрожащий от смущения и переизбытка эмоций.

Е Джун смотрел на это зрелище, и что-то в груди у него дрогнуло — нежность, смешанная с надеждой. Он подошел ближе. Медленно, осторожно, как к пугливому животному, взял край одеяла и мягко стянул его с головы Сон Хуна. Тот не сопротивлялся, лишь прикрыл глаза, не в силах выдержать прямой взгляд.

Е Джун не стал настаивать на зрительном контакте. Он просто взял его руку — ту самую, что только что держал на улице. Его пальцы осторожно обвили его запястье, чувствуя под кожей бешеный пульс.

— Сон Хун, — сказал он тихо, но очень четко. — Давай встречаться.

Повисла пауза. Самая долгая в их жизни. Сон Хун стоял с закрытыми глазами, его ресницы были влажными от слез. Он что-то бормотал себе под нос, обрывки фраз: «...это безумие... что я делаю... все с ума посходили...». Потом он глубоко, с дрожью, вдохнул.

И открыл глаза. Они были красными, заплаканными, полными страха и чего-то еще — чего-то решительного и капризного одновременно. Он выдернул руку из хватки Е Джуна, но не для того, чтобы оттолкнуть. Он просто скрестил руки на груди, отворачиваясь, и пробормотал так тихо, что Е Джун едва расслышал, уловив больше по движению губ:

— ...Возьми тогда ответственность за мое состояние, придурок.

Слова повисли в воздухе. Не «да». Не «я согласен». Но и не «нет». Это был вызов. Капитуляция. Признание поражения в борьбе с собственными чувствами и... разрешение.

Е Джун замер на секунду, обрабатывая. Потом по его лицу медленно, неотвратимо, как восход, расползлась улыбка. Сначала неуверенная, потом все шире, пока не озарила все его лицо, добитое синяками и усталостью.

— Ладно, — сказал он, и в его голосе зазвучали нотки того самого, старого, беззаботного Е Джуна, которого все так давно не слышали. — Значит, так и быть. Отвечаю. За твое состояние. За весь этот бардак в твоей голове. И за мой тоже.

И он снова протянул руку, но уже не чтобы взять за запястье, а просто раскрыл ладонь, предлагая ее. Сон Хун, все еще не глядя на него, с недовольным фырканьем, но без колебаний, опустил в нее свою. Их пальцы сплелись — неловко, нерешительно. Это было начало чего-то нового, страшного, непонятного и невероятно волнующего. И пока они стояли так, в тишине комнаты, держась за руки, оба понимали: обратного пути нет. Они шагнули в неизвестность. Вместе.