Часть 15

Весь этот вечер застрял у Е Джуна в голове намертво. Не вечер даже — тот единственный, хрустальный и невероятный момент, который перевернул все с ног на голову. После того, как Сон Хун, стоя посреди его комнаты под бешеным стуком собственного сердца, тихо сказал «Возьми тогда ответственность за мое состояние, придурок» мир словно сбросил с себя серый, пыльный фильтр. Все стало ярким, легким и каким-то невинно-радостным, будто его внезапно окунули в чистый, прохладный сироп из солнечного света.

Но потом, как только слова были произнесены, наступила тишина. Густая, звонкая, неловкая. Они стояли в метре друг от друга, и Е Джун видел, как по лицу Сон Хуна пробегают тени смущения, растерянности. Он сам не знал, что делать дальше. Сделать шаг? Обнять? Он неловко протянул руку, его пальцы коснулись тыльной стороны ладони Сон Хуна — легкое, обжигающее прикосновение. Е Джун замер, не дыша. Потом его собственные пальцы сомкнулись вокруг руки Сон Хуна, медленно, неуверенно, будто боялись спугнуть хрупкую птицу, которая только что согласилась сесть ему на ладонь.

Они просто стояли так, держась за руки, и это было одновременно и самое простое, и самое сложное действие в мире. Ладонь Сон Хуна была теплой, чуть шершавой у основания пальцев, и Е Джун чувствовал, как по его собственной коже бегут мурашки, спиралью поднимаясь к локтю и растворяясь где-то в области сердца, которое колотилось, как сумасшедшее.

Минута, другая. И вдруг Сон Хун резко, будто ошпаренный, разомкнул пальцы. Рука выскользнула, оставив после себя ощущение пустоты и тепла.

— Мне... Мне пора, — пробормотал он, отводя взгляд в сторону, к занавеске, которая колыхалась от сквозняка. Щеки его пылали таким румянцем, что Е Джун почувствовал приступ нежности, такой острой, что перехватило дыхание. — Уже поздно...

— Я тебя провожу, — выпалил Е Джун, не дав договорить. Раньше он бы просто кивнул, сказал «окей» и затаившись у окна, наблюдал бы, как тот удаляется в темноту. Но теперь все было иначе. Теперь у него было право. Или так ему казалось. Право заботиться. Право оберегать. Право быть рядом чуть дольше.

— Не надо, — автоматически возразил Сон Хун, уже натягивая куртку. — Я не девочка.

— Знаю, — сказал Е Джун, уже тоже собираясь. Он взял свой свитшот. — Но я все равно пойду. Или ты стесняешься?

Сон Хун бросил на него быстрый взгляд, в котором было столько всего — паника, стыд, и где-то в глубине — искорка облегчения.

— Замолчи, — буркнул он беззлобно. — Идем, если так хочешь.

Дорога заняла минут двадцать. Они шли в метре друг от друга, и между ними висела эта новая, необъяснимая материя — их только что рожденные, хрупкие чувства. Иногда их локти почти соприкасались, и оба вздрагивали, отскакивая, как два одноименных полюса магнита. Говорили о ерунде. О школе, о надоевшем проекте, о том, что завтра, наверное, будет снег. Слова были пустыми и безопасными, но под ними текло что-то другое — напряженное, лихорадочное.

— Ладно... я тут, — Сон Хун остановился у своего дома. Фонарь мигнул над его головой, выхватывая из темноты смущенные черты лица.

— Ага, — сказал Е Джун, засовывая руки в карманы. Он чувствовал себя идиотом. Что теперь делать? Обнять? Пожать руку? Повторить что-то?

Сон Хун тоже не знал. Он переминался с ноги на ногу, смотрел то на Е Джуна, то на свою обувь.

— Так... спасибо, что проводил. И... за все.

— Не за что, — выдавил из себя Е Джун. Его голос прозвучал хрипло. — Спи... хорошо.

— Ты тоже.

Еще одна пауза, которая растянулась в вечность. Потом Сон Хун резко кивнул, развернулся и почти побежал к дому. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком.

Е Джун стоял еще минут пять, просто глядя на темное окно его комнаты на втором этаже. Потом развернулся и пошел назад. И тут, в одиночестве, под холодными звездами, его накрыло. Сначала просто теплой волной. Потом улыбкой, которая расползлась по лицу сама собой, глупой, неуправляемой, до ушей. Он шел и улыбался темному переулку, мусорным бакам, спящей кошке на заборе. Он чувствовал себя идиотом. Счастливым идиотом. В груди что-то распирало, легкое и воздушное, будто его наполнили гелием. Он чуть не засмеялся вслух, но сдержался, только ткнул кулаком в воздух.

Но когда он вернулся в свою тихую, пустую квартиру, восторг сменился другим. Острым, животным, всепоглощающим. Одиночество комнаты только усилило это. Он повалился на кровать, уткнувшись лицом в одеяло, которое все еще пахло тем, другим — его шампунем, его еле уловимым присутствием.

И началось. Сердце. Оно не просто стучало. Оно бухалось о ребра, как сумасшедший узник в камере, бешенное и неудержимое. Каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, где еще жило воспоминание о прикосновении. Е Джун ворочался, пытался найти удобную позу, но ее не было. Он закрывал глаза — и видел его смущенную улыбку. Открывал — и в темноте проступало его лицо.

Он пытался думать о чем-то другом. Об учебе. О планах на завтра. О новой игре. Бесполезно. Каждая мысль упрямо сворачивала на одну и ту же колею, ведущую к нему. К его руке в своей. К его словам. К его испуганным, но доверчивым глазам.

Ночь тянулась бесконечно. Он то впадал в лихорадочную эйфорию, представляя себе, как все могло бы быть, то нырял в пучину тревоги: «А вдруг он передумает? А вдруг я все испорчу? А что, если завтра он будет вести себя как ни в чем не бывало?». Сердце то взлетало к горлу от счастья, то падало в пятки от страха.

Он вставал, пил воду, подходил к окну, смотрел на тот же город, под которым только что шел с ним. Теперь все вокруг казалось другим. Более значимым. Более опасным. Более прекрасным.

***

Утро встретило Е Джуна хрустальным холодком и бешеным, неумолимым стуком в висках. Он почти не спал, перебирая в голове каждый миг вчерашнего вечера, как драгоценные камни — каждое слово, каждый взгляд, мимолетное прикосновение. Его тело гудело от нервного истощения, но внутри бушевала странная, лихорадочная энергия. Он одевался с особой тщательностью, дольше обычного возился с волосами у зеркала, ловя собственный взгляд — одновременно испуганный и ликующий.

Школа. Ворота. Его ноги несли его туда сами, обгоняя мысль. Он замедлил шаг за пару метров, вдыхая прохладный воздух полной грудью. Его глаза, будто сканеры, нервно прочесывали толпу у входа, выискивая один-единственный силуэт. Высокий, чуть сутулый, с неизменными наушниками... Его сердце колотилось где-то в горле. Но знакомого силуэта не было видно.

Вместо этого его почти сбил с ног вихрь в лице Ха Ру. Друг появился перед ним как из-под земли, широко ухмыляясь, и сразу впился в него пристальным, слишком понимающим взглядом. Вчерашняя провокация Ха Ру — этот неловкий, задушевный разговор, который он так ловко организовал, — висела между ними незримым облаком.

— Ну что, герой? — протянул Ха Ру, блокируя ему путь и засовывая руки в карманы джинсов. Его глаза блестели от неподдельного любопытства. — У тебя лицо... Оно странное. То ли спать не ложился, то ли выиграл джекпот. Или и то, и другое сразу.

Е Джун попытался сделать безразличное лицо, но чувствовал, как предательская теплота разливается по щекам.

— Что? — буркнул он, больше чтобы разрядить напряженную тишину, чем чтобы что-то узнать. Он снова бросил взгляд поверх головы Ха Ру, все ища, все надеясь.

— Не «что», а «что да как»! — Ха Ру подошел ближе, игриво ткнул его локтем в бок. — Я же вчера создал атмосферу, практически свечку в руках держал. Неужели ты ничего не скажешь своему лучшему свату? Я жду подробностей! Самые сочные детали!

Е Джун хотел отшить его, сказать свое обычное «отвали» или «не твое дело», но слова застряли в горле. Потому что в этот момент из-за спины Ха Ру, будто из самой толчки, появился он.

Сон Хун.

Он стоял в паре шагов, не прячась, но и не приближаясь. Его лицо было серьезным, а уши — предательски алыми, как два спелых персика. Он смотрел прямо на Е Джуна, и в его взгляде не было привычной закрытости или легкой насмешки. Была какая-то новая, хрупкая открытость и море смущения.

— П-привет, — сказал Сон Хун, и его голос дрогнул на первом слоге.

Время для Е Джуна остановилось. Звуки школьного двора — смех, крики, хлопанье дверей — отступили куда-то в белый шум. Он видел только его. Теплота в груди вспыхнула ярким, ослепительным пламенем.

— Привет... — выдохнул он в ответ, и его собственный голос прозвучал тихо и непривычно мягко.

Ха Ру, повернув голову от одного к другому, медленно выдохнул. Широкая ухмылка сползла с его лица, сменившись сперва удивлением, а потом теплым, почти что умиленным пониманием. Ему не нужны были слова. Все было написано на их лицах — эта новая, электризующая неловкость, этот обмен взглядами, в которых плескался целый океан невысказанного.

— О-о-окей... — протянул Ха Ру, делая преувеличенно тактичный шаг назад. — Я, пожалуй, пойду. Там... Ха Юн зовет. Видите? Машет. Очень настойчиво. — Он кивнул в сторону совершенно пустого места у крыльца, а затем ободряюще хлопнул Е Джуна по плечу. — Потом расскажете. Обо всем. Или не расскажете. Но я и так все понял. Поздравляю, придурки.

И он быстро ретировался, оставив их вдвоем в самом центре бурлящего школьного потока, но в абсолютно своем, отдельном мире.

Тишина, наступившая после ухода Ха Ру, была оглушительной. Она была густой, сладкой и невероятно напряженной. Е Джун чувствовал, как каждое слово, которое он может произнести, весит тонну. Просто спросить «как спалось?» казалось теперь задачей титанической сложности. Но молчать было еще страшнее.

— Ну... как... дела? — наконец выдавил из себя Е Джун, и фраза прозвучала до идиотизма банально.

— Норм... — также тихо ответил Сон Хун, глядя куда-то мимо его плеча, но уголок его губ дрогнул в почти неуловимой улыбке. — Ты?

— Тоже... — соврал Е Джун, понимая, что выглядит и чувствует себя как развалина после бессонной ночи. Он сделал шаг ближе, и Сон Хун не отодвинулся.

— На... на большой перемене куда пойдем? — спросил Е Джун, уже смелее. Раньше это был просто рутинный вопрос друзей, решающих, бежать ли в столовую за булками или прятаться от учителей на старом стадионе. Теперь же в этих словах был скрыт новый смысл: «Ты хочешь быть со мной? Мы будем вместе?».

— Не знаю... — сказал Сон Хун, наконец подняв на него глаза. В его темных зрачках Е Джун увидел то же смятение, ту же робкую надежду. — Может, в наш уголок на третьем этаже? Там тихо.

«Наш уголок». Два простых слова, и от них у Е Джуна перехватило дыхание. Раньше это было просто место, где они с Ха Ру и Сон Хуном прятались от всех. Теперь это звучало как интимное убежище. Их убежище.

— Да, — быстро согласился Е Джун, кивая. — Давай туда. Я... я куплю твой любимый сок.

Сон Хун смущенно ковырнул носком кроссовка асфальт, но кивнул.

— Ладно. Спасибо.

Они еще несколько секунд просто стояли, пока вокруг них кипела жизнь. Потом прозвенел звонок, резкий и бесцеремонный, разрывая хрупкий пузырь, который они создали.

— Побежали, — сказал Сон Хун, и в его голосе снова проскользнула знакомая, дружеская нота, но теперь она была окрашена чем-то теплым, личным.

— Побежали, — эхом отозвался Е Джун.

И они пошли к входу уже не порознь, а почти рядом, их плечи иногда почти касались, и каждый такой мимолетный контакт отправлял по спине Е Джуна разряды тихого, счастливого электричества. Разговор был о привычных, обыденных вещах — о первом уроке, о злом физике. Но каждое слово, каждый взгляд теперь имел двойное дно, был наполнен новым, трепетным смыслом. Они были все теми же друзьями, но между ними уже зияла бездна нового, неизведанного чувства.