Часть 13

Сон Хун проснулся с ощущением тяжелого камня на душе. Солнце назойливо лезло в окно, высвечивая пылинки в воздухе, но сегодня даже мысль о прогуле занятий не радовала. Его мозг, как заевшая пластинка, снова и снова прокручивал ту фразу. «Да нравишься ты мне! Доволен?!». Эти слова, сказанные ему, висели в его сознании, вызывая странный коктейль из растерянности, смущения и... глупой, непонятной ответственности. Но больше всего его бесило другое. Е Джун, этот идиот, просто забил на школу. Из-за него. Из-за всего этого. Прячется, как улитка в раковину. И это было уже слишком.

Попрощавшись с отцом, который в этот редкий для него выходной с утра увлеченно возился с кофеваркой, Сон Хун вышел из дома. Вместо того чтобы свернуть на знакомую дорогу к школе, он решительно направился в противоположную сторону. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах, а ноги, казалось, стали ватными и непослушными. Каждый шаг давался с усилием, но назад пути не было. Сегодня он должен был все разъяснить.

Оказавшись перед знакомой дверью в квартиру Е Джуна, он замер. Десять долгих минут он просто стоял, перебирая в голове все возможные варианты начала разговора. В конце концов, он просто сжал кулаки и резко нажал на звонок. Пронзительный звук растворился в тишине за дверью. Ни шагов, ни шорохов. Сон Хун нахмурился и снова нажал. И еще. И еще раз, уже не отрывая пальца, превращая звонок в непрерывную, настырную трель. Он был готов звонить до вечера.

Наконец, послышалось недовольное шуршание, глухое бормотание, и щелчок замка. Дверь распахнулась на цепочке, и в щели показалось заспанное, помятое лицо Е Джуна. Его глаза, покрасневшие от недосыпа или, возможно, от слез, встретились со взглядом Сон Хуна и расширились от чистого ужаса. Он инстинктивно дернул дверь на себя, чтобы захлопнуть, но Сон Хун успел упереться ладонью в деревянное полотно.

— Опасно не спрашивать, кто за дверью, тем более если не ожидаешь гостей, — произнес Сон Хун вместо приветствия, его голос прозвучал суше, чем он планировал.

Е Джун замер, его пальцы все еще сжимали край двери. Он выглядел потерянным и пойманным с поличным.

— Я... да, наверное, — пробормотал он, избегая прямого взгляда.

Между ними повисла тягостная пауза, наполненная только гулом холодильника из глубины квартиры. Е Джун нервно сглотнул и, наконец, сдался. Он расстегнул цепочку и отпрыгнул от двери, жестом приглашая войти, словно впуская в свое логово хищника.

Они устроились на большом кожаном диване в гостиной, сохраняя между собой дистанцию, достаточную для того, чтобы туда мог сесть еще один человек. Сон Хун нервно теребил шов на своих штанах, его взгляд блуждал по комнате — по пыльному телевизору, по одинокой кружке на столе. Е Джун, понимая, зачем тот здесь, отчаянно пытался разрядить обстановку. Он уставился в экран выключенного телефона.

— Что в школе нового? — спросил он фальшиво-бодрым тоном, изображая интерес.

— Ходил бы, знал, — отрезал Сон Хун, не глядя на него.

Е Джун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он попробовал снова:

— Как у вас с Ми Юн?

Это была ошибка. Сон Хун резко повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнули искры.

— Боже, ты серьезно? — его голос зазвучал резко, почти с издевкой. — Думаешь, я пришел сюда говорить с тобой о школе и Ми Юн?

Е Джун сжался, его плечи поднялись к ушам.

— Нет, наверное... — прошептал он, уставившись в пол.

Сон Хун глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он развернулся на диване всем корпусом, чтобы смотреть прямо на друга, и заставил себя не отводить взгляд. Его собственные нервы были натянуты как струны.

— Ты тогда сказал, ну... Что я нравлюсь тебе. Это правда?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и прямой. Е Джун содрогнулся, как от удара.

— Сон Хун, прости, — его голос сорвался на шепот. — Я правда не хотел, чтобы это случилось так. Я не хотел, чтобы ты вообще...

— А как? — перебил Сон Хун, его тон был не злой, а скорее недоуменный. — Как ты это хотел?

— Я бы предпочел, чтобы ты вообще не знал, — выдавил Е Джун. Его лицо исказила гримаса боли. — Прости, это отвратительно... все это... Отвратительно.

Он не выдержал и зарылся лицом в ладони, пытаясь спрятаться от мира, от этого взгляда, от самого себя. Его пальцы впились в волосы.

— Так, Е Джун, прекрати, — Сон Хун сказал это твердо, но без злобы. Он медленно потянулся и легонько ткнул его в колено. — Я не тот человек, который будет судить кого-то за чувства. Тем более, прекрати извиняться. Я просто хочу понять. Как и почему это произошло. Просто... расскажи.

Е Джун замер. Медленно, словно преодолевая невероятное сопротивление, он оторвал лицо от ладоней. Его глаза были влажными, но он впервые за этот разговор посмотрел прямо в глаза Сон Хуну.

— Честно... не знаю, — начал он, его голос был хриплым и срывающимся. — Думаю, в средней школе я это понял. Я просто... понял, что смотрю на тебя не так, как на Ха Ру. Или на кого-то еще. Сначала мне казалось, это из-за того, что мы с тобой общаемся дольше, ты ближе. Однако... — он сглотнул ком в горле. — Однако в голове стали проявляться совсем не дружеские сценарии. Мысли. Картинки.

Сон Хуна слегка передернуло. Щеки залил легкий румянец.

— То есть ты... представлял... — он не смог договорить.

— Да, Сон Хун, — Е Джун закрыл глаза, выдавливая из себя признание, будто вытаскивая занозу. — Я представлял, как обнимаю тебя. Как ты обнимаешь меня. Как... мы целуемся. Прости, что говорю тебе сейчас об этом, но... ты просил откровенности. И я хочу ее дать. Хочу, чтобы ты понимал, насколько это для меня... реально.

Он сделал протяжный, дрожащий вдох, словно перед прыжком с высоты.

— Меня это пугало до чертиков. Каждый день я спрашивал себя: «Почему я такой ненормальный? Почему мое сознание такое искаженное?». Я решил, что похороню это. Что если я буду встречаться с девушками, то все пройдет. Но не прошло. А когда ты стал сближаться с Ми Юн, я подумал — вот она, отличная возможность. Порадоваться за тебя и наконец-то отказаться от своих чувств. Сначала я даже думал, что стало получаться. Но потом... потом меня просто понесло. Я стал сам на себя не похож. Ревновал. Злился на нее, а потом ненавидел себя за эту злость. Поэтому, Сон Хун, я правда, правда прошу прощения за свое поведение. За то, что так косо смотрел на Ми Юн, за то, что заставлял тебя чувствовать, будто мы с Ха Ру тебя игнорируем... Я просто не знал, что мне делать.

Сон Хун молча слушал, его взгляд был прикован к узору на ковре. Он вздохнул, запустив пальцы в собственные волосы, пытаясь переварить этот поток откровений. В голове был хаос.

— Е Джун, дай мне секунду обду...

— Еще, — резко перебил его Е Джун, словно боясь, что его остановят. В его глазах вспыхнула отчаянная решимость. — Я переведусь в другую школу. Если тебе будет неудобно, если станет тяжело. Я все понимаю. То, что парень... испытывает такое к парню... Это может быть отвратительно. Поэтому я... я уйду.

Он замолчал, затаив дыхание, ожидая реакции. И замер, увидев, как лицо Сон Хуна исказила вспышка чистейшей, неподдельной ярости. Не словом, а движением. Сон Хун медленно, словно пантера, начал подвигаться по дивану в его сторону. Его выражение было настолько злым и сосредоточенным, что у Е Джуна перехватило дыхание. Он инстинктивно отпрянул к спинке дивана, но отступать было некуда.

Когда Сон Хун оказался в сантиметре от него, он резко выставил руку и со всей дури дал другу подзатыльник. Удар получился звонким и неожиданно сильным. Е Джун ахнул, скорчившись от боли, и схватился за затылок.

— Ай! Блин!

— Ты идиот? — прошипел Сон Хун, его глаза горели. В этот момент он со странной ясностью понял Ми Юн и ее желание стукнуть его, когда он нес чушь.

Е Джун, потирая болезненное место, неуверенно кивнул, глядя на него снизу вверх:

— Да. Я идиот.

— Блять, Е Джун! — Сон Хун повысил голос, ткнув пальцем ему в грудь. — Я тебя прошу переводиться? Я где-то, хоть одним словом, намекнул, что прошу тебя не появляться передо мной? А?

— Нет, но... — попытался возразить Е Джун.

— Вот именно, что НЕТ! — Сон Хун почти кричал, выпуская наружу всю накопившуюся за эти дни тревогу и раздражение. — Тогда какого хуя ты продолжаешь бесить меня и нести эту чушь про «отвратительно» и «переведусь»? Ты человек! Ты можешь чувствовать что угодно и к кому угодно! И да, мне... — он запнулся, ища слова, ярость в нем поутихла, сменившись усталой растерянностью. — Да, мне странно. Неловко. Непривычно. Это как... смотреть на тебя через новое, кривое стекло. Но это не значит, что ты должен исчезнуть! Просто... — он откинулся назад, выдохнув. — Просто дай мне время это переварить. Осмыслить. Окей?

Е Джун слушал, не дыша. И вдруг, сам того не ожидая, он почувствовал, как на его губы наползает улыбка. Слабая, дрожащая, но самая настоящая за все эти долгие, напряженные дни. Она появилась вопреки всему — вопреки страху, стыду и боли в затылке. И в этот момент, глядя на раздраженное, но не отвращенное лицо лучшего друга, в его голове пронеслась ясная, как вспышка, мысль: «Вот именно за это. Именно за это ты мне и нравишься, Сон Хун». За эту прямоту. За эту честность. За то, что даже в самой неловкой ситуации ты не прячешься за ложную вежливость, а бьешь по затылку и говоришь, как есть.

— Ну, а теперь... не хочешь поиграть в приставку?

Е Джун буквально опешил. Он моргнул несколько раз, будто пытаясь убедиться, что правильно расслышал. Голова еще гудела от тяжелого разговора, от стыда и облегчения, а в ушах, казалось, до сих пор звенел тот самый подзатыльник. И теперь — приставка? Как будто бы ему только что не вскрыли самую глубокую и болезненную тайну жизни Е Джуна.

— Серьезно? — выдавил он, его голос прозвучал хрипло. Он смотрел на Сон Хуна, ища в его глазах насмешку или притворство, но видел лишь смущенную, немного усталую решимость.

Сон Хун развел руками, изображая беззаботность, которая давалась ему с явным трудом. Он жестом показал на окно, за которым было обычное будничное утро.

— Мой отец сегодня дома, — сказал он, как будто это что-то объясняло. — А как ты видишь, я тут, ради тебя, школу прогулял. Наказания не избежать, так уж хоть оттянуться надо по полной. Да и... — он запнулся, отвернулся, потирая шею. — Да и просто поиграть. Как раньше.

Эти последние слова, сказанные почти шепотом, дрогнули в воздухе. «Как раньше». До всей этой сложности. До неловких взглядов и невысказанных мыслей.

Е Джун смущенно кивнул. Он медленно поднялся с дивана, чувствуя, как подкашиваются ноги — то ли от эмоционального истощения, то ли от неожиданного поворота событий. Не говоря ни слова, он направился в сторону своей комнаты, не оборачиваясь, зная, что Сон Хун последует за ним. Так и произошло. Знакомый скрип половицы под его шагом был и утешителен, и странно тревожен.

Комната Е Джуна поглотила их, как всегда — полумрак, шторы, не до конца отдернутые, запах его парфюма, чипсов и пластика от техники. Они включили приставку, свет экрана осветил их лица мерцающим синим светом. Выбрали гоночную игру — что-то простое, где не нужно думать, только рефлексы. И начали играть.

На поверхности все было... почти нормально. Почти как раньше. Е Джун кричал: «Да ты жульничаешь!» на очередной виртуальный таран, а Сон Хун фыркал: «Это тактика, лузер!». Они пили колу прямо из банок, оставляя мокрые кольца на столе, и спорили о лучшем игровом автомобиле. Но напряжение никуда не делось. Оно висело между ними плотным, невидимым одеялом. Их смех звучал чуть громче, чем нужно, а паузы между репликами были чуть дольше. Взгляды скользили мимо, а не встречались. Каждый погруженный в геймплей парень на самом деле был погружен в свои мысли, в только что пролитую между ними правду, которая теперь лежала тут же, в комнате, как третий, невидимый игрок.

Так пролетели часы. Солнечные лучи за окном сменили угол, поползли по стене, растянулись и погасли. В комнате стало почти темно, освещенной лишь экраном телевизора и светодиодами на приставке..

Внезапно Сон Хун, украдкой посмотрев на время в углу экрана, резко отложил джойстик. Звук пластика о дерево стола прозвучал громко в тишине.

— Мне, — он кхыкнул, прочищая горло. — Мне нужно идти. Отец, наверное, уже заждался.

— А, да, конечно... — Е Джун автоматически поставил игру на паузу, и на экране замерли их виртуальные машины на финишной прямой. Неловкость, которую они так старательно игнорировали, хлынула обратно, заполнив пространство. Он встал, заслонив свет от экрана. — Проводить тебя? — спросил он уже без задней мысли, по привычке, как делал всегда.

— Не нужно, спасибо... — Сон Хун тоже поднялся, потянулся, и его кости хрустнули. Он оглядел друга быстрым, оценивающим взглядом — помятая футболка, взъерошенные волосы, тени под глазами. И не удержался. Уголок его рта дрогнул в ехидной, почти привычной ухмылке. — Лучше потрать это время на то, чтобы сходить, наконец, в душ. Ты выглядишь так, будто месяц в лесу выживал, а не дома отсиживался.

Е Джун покраснел до корней волос и быстро, смущенно оглядел себя, будто впервые за день увидел свое состояние. Его жест — обнять себя за плечи, поправить несуществующие складки на футболке — был таким детским и растерянным, что Сон Хуна это внезапно позабавило. На его лице мелькнула настоящая, невынужденная улыбка, быстрая, как вспышка.

— Ладно, иди уже, — проворчал Е Джун, отводя взгляд и махнув рукой, чтобы скрыть смущение.

Сон Хун кивнул, больше ничего не сказав. Он вышел из комнаты, пробормотал что-то на прощание Е Джуну и оказался на улице. Вечерний воздух был прохладным и резким после душной комнаты.

Он не пошел, он почти побежал. Быстрым, сбивчивым шагом, почти не замечая знакомых дворов и домов. Сердце стучало где-то в висках, странно совпадая с ритмом шагов. Дома он проскочил мимо кухни, где отец, удивленно подняв бровь, спросил: «А поесть?». Сон Хун только бросил на ходу: «Позже, пап, не голоден!» — и влетел в свою комнату.

Дверь захлопнулась с глухим стуком. Он прислонился к ней спиной, словно отгораживаясь от всего мира, и медленно скатился на пол. Потом поднялся, на автомате скинул школьную форму, натянул старые мягкие спортивные штаны и футболку для сна. И повалился на кровать, натянув одеяло с головой, как в детстве, когда нужно было спрятаться от монстров.

И тут его накрыло. Волна жара, острой, почти физической неловкости и смятения. Он залился густым, пылающим румянцем, почувствовав, как уши и шея стали огненными. Под одеялом было темно и душно, но это было единственное безопасное место.

В голове был полнейший, оглушительный сумбур. Обрывки фраз Е Джуна: «Я представлял, как мы целуемся». Его собственный крик: «Ты идиот?». Ощущение от удара ладонью по его затылку — тепло волос, упругость кожи. Синий свет экрана на его профиле в темноте. Его смущение после шутки про душ. Как он выглядел, когда признавался — испуганный, раздавленный, но с каким-то странным облегчением.

«Он любит меня. Любит. Не как друга. А по-настоящему». Эта мысль, наконец оформленная, ударила с новой силой. И вместе с ней — вихрь вопросов. А что теперь? А как смотреть ему в глаза? А почему у меня щемит в груди, когда я об этом думаю? Это отвращение? Страх? Или... что-то еще?

Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, и издал тихий, сдавленный стон, полный растерянности. Мир, такой понятный еще вчера — школа, друзья, первая девушка, расставание — вдруг перевернулся и рассыпался на тысячи острых, незнакомых осколков. И самый большой, самый сложный осколок теперь носил имя его лучшего друга.