Часть 12

Школьное утро нависало над Е Джуном тяжелым, свинцовым колоколом. Каждый шаг по скрипучим паркетным коридорам отдавался звоном в его ушах — звоном, в котором смешались вчерашний стыд, боль от обработанных ран и сокрушительная нежность того самого прикосновения. Он видел Сон Хуна у шкафчиков — тот стоял, перекидываясь парой слов с одноклассником, и его взгляд, скользнув по Е Джуну, стал на мгновение внимательным, почти вопрошающим, а затем намеренно отстраненным. Это был взгляд после вчерашнего «перемирия», полного недоговоренностей. И этот взгляд стал последней каплей.

Е Джун чувствовал, как трещины внутри него расходятся, грозя разломить его на части. Он не мог больше. Не мог притворяться, не мог ждать, не мог носить эту тайну, которая превращалась в черную дыру, засасывающую все: его разум, его поступки, его дружбу.

Он увидел Ха Ру, выходившего из столовой с пачкой сока в руке. Не раздумывая, Е Джун направился к нему.

— Ха Ру. Нужно поговорить. Срочно. — Его голос звучал прерывисто, хрипло. — Только мы.

Ха Ру, сразу поняв по его тону, что дело плохо, лишь кивнул.

— Художка? — тихо спросил он.

— Художка, — подтвердил Е Джун.

И они пошли. Мимо класса, до которого уже успел дойти Сон Хун, почувствовавший это движение, этот тайный сговор краем глаза. Он видел, как Е Джун что-то быстро сказал Ха Ру, как тот мгновенно стал серьезным, как они, не глядя по сторонам, скрылись за поворотом коридора. Вчерашние слова — «я расскажу тебе» — пронзили его, как ледяная игла. Расскажет? А Ха Ру? Получается, Сон Хун тут все-таки лишний? Ощущение предательства, жгучее и горькое, снова накатило волной. Он не выдержал. Медленно, стараясь не привлекать внимания, он пошел следом.

Заброшенный художественный класс пах старой краской, пылью и одиночеством. Солнечный луч, пробиваясь сквозь грязное окно, освещал летающую в воздухе пыль и два напряженных силуэта. Е Джун стоял посреди комнаты, его пальцы впились в волосы.

— Я не могу, Ха Ру, — его голос отчаянно срывался. — Я больше не могу это держать в себе. Оно меня съедает. Вчера... вчера я подрался с каким-то парнем из параллели, из-за полной хуйни! Я стал каким-то... агрессивным, непредсказуемым. Я срываюсь на людей. Я вру Сон Хуну в глаза. Я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Я себя не узнаю.

Он повернулся к другу, и в его глазах стоял настоящий, животный страх.

— Я боюсь, что в следующий раз сделаю что-то необратимое. Скажу что-то. Или сделаю.

Ха Ру подошел ближе, положил тяжелую, теплую ладонь ему на плечо.

— Е Джун, слушай меня. Пора. Пора быть честным. Не с Ханой, не со мной. С ним. Вне зависимости от того, что будет дальше, как он отреагирует... — он посмотрел ему прямо в глаза, — я от тебя не отвернусь. Никогда. Ты слышишь? Что бы ни случилось. Мы друзья. Но эту гангрену нужно вырезать, иначе она убьет тебя и убьет вашу дружбу, что может быть намного страшнее результата от правды.

— Но как? — прошептал Е Джун. — Как посмотреть ему в глаза и сказать это? После вчерашнего... он будет ждать чего угодно, но только не...

— Просто скажи. Без предисловий. Как...

Ха Ру не успел договорить. Дверь в класс с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме, запыхавшийся, с лицом, искаженным обидой и гневом, стоял Сон Хун.

— О! — вырвалось у него, горькое и ядовитое. — Опять по душам? Опять секретики? А я что, на афише для декораций? «Расскажу тебе», да?! Похоже, я в очереди последний!

Е Джун побледнел, как полотно. Он отпрянул, будто его ударили. Все его настройки, вся хрупкая решимость рассыпались в прах при виде этой ярости.

— Сон Хун, это не так... — начал было он, но голос ему изменил.

— А как?! — крикнул Сон Хун, входя в комнату. Его голос гремел под сводами пустого класса. — Вчера ты клялся, что объяснишь! А сегодня первым делом — бежишь к Ха Ру! Что за игра? Я для тебя что, шутка? Или просто идиот, кому можно вешать лапшу на уши?

— Сон Хун, успокойся, — попытался вмешаться Ха Ру, вставая между ними. — Ты все не так понял.

— Я все понял идеально! — парировал Сон Хун, его взгляд сверлил Е Джуна. — Вы все что-то знаете! Все! А я хожу кругами, как дурак, и пытаюсь угадать! Что такого ужасного ты натворил, а? Украл что-то? В долг влез? Связался с кем-то? Говори!

Е Джун молчал. Он смотрел на разгневанное лицо Сон Хуна, и внутри него все опускалось. Это было не так. Не тот момент. Не те слова. Он хотел исчезнуть.

— Я не могу... сейчас... — прошептал он и сделал шаг к двери, желая только одного — сбежать.

Но Сон Хун был быстрее. Он резко шагнул вперед и преградил ему путь, уперев ладонь в косяк двери.

— Нет уж! Хватит убегать! Ты либо говоришь здесь и сейчас, что за чертовщина происходит, либо... либо мы действительно больше не друзья! Я устал от этих игр!

Отчаяние, тлеющее в Е Джуне, смешалось с обидой и этой невыносимой, давящей близостью. Его нервы, натянутые до предела, лопнули. Все страхи, все запреты — все испарилось в один миг под давлением этого крика.

Он поднял голову. Его глаза, полные слез ярости и боли, встретились с взглядом Сон Хуна.

— ДА НРАВИШЬСЯ ТЫ МНЕ! — выкрикнул он так громко, что эхо отразилось от стен класса, наполненных немыми гипсовыми головами. — ДОВОЛЕН? ВОТ МОЙ УЖАСНЫЙ СЕКРЕТ! Я ВЛЮБЛЕН В ТЕБЯ! НЕ КАК В ДРУГА! ПОНИМАЕШЬ? Я СХОЖУ С УМА ОТ ТОГО, ЧТО НЕ МОГУ ТЕБЯ ОБНЯТЬ, А Я ПИЗДЕЦ КАК ХОЧУ! ВСЕ ИЗ-ЗА ЭТОГО!

Он толкнул Сон Хуна в грудь, не сильно, но с такой силой отчаяния, что тот отшатнулся, на секунду потеряв равновесие. А Е Джун, вырвавшись из ловушки дверного проема, рванул в коридор. Его шаги, быстрые и неровные, затихли вдалеке.

В классе воцарилась гробовая тишина. Ха Ру стоял, зажмурившись, как будто пытаясь стереть только что услышанное. Сон Хун не двигался. Он стоял, прислонившись к косяку, его рука все еще была вытянута в пустоту, где только что стоял Е Джун. Его лицо было абсолютно пустым, лишенным каких-либо эмоций — ни гнева, ни отвращения, только полный, оглушающий шок. Слова висели в воздухе, тяжелые, как свинец, и каждое впивалось в него, как гвоздь.

Медленно, очень медленно, он повернул голову к Ха Ру. Его губы дрогнули, пытаясь сформировать вопрос, на который он уже знал ответ.

— Он... он что? — выдавил он наконец, и его голос был чужим, хриплым. — Ты... ты знал? И это... это в том самом смысле? Не как... «нравится, потому что друг»?

Ха Ру тяжело вздохнул, открыл глаза. В них читалась усталость и грусть.

— Да, — тихо сказал он. — Знал. И да, Сон Хун. В том самом смысле.

Сон Хун оторвался от косяка и сделал несколько неуверенных шагов вглубь класса, будто ища точку опоры в этом внезапно перевернувшемся мире. Он подошел к грязному окну и уставился на пустой школьный двор.

— Боже... — прошептал он, прижав ладони к лицу, а потом опустив их. — Так вот что... Так вот из-за чего все...

Он обернулся к Ха Ру.

— И что делать?

— Сначала всем нужно остыть, — осторожно, но твердо сказал Ха Ру. — И тебе, и ему. А потом... потом тебе нужно будет поговорить с ним. Лично. И решить для себя. Что для тебя важнее: шок от того, что он чувствует, или то, кто он для тебя. Спрашивать нужно не меня, что делать в этой ситуации, Сон Хун.

Сон Хун ничего не ответил. Он просто стоял у окна, глядя на пустой школьный двор, думая о днях, когда мир был намного проще.

***

Оставшуюся часть учебного дня Сон Хун провел в состоянии, которое можно было описать только как «сенсорный отказ». Слова Е Джуна гудели в его голове навязчивым, оглушительным гулом, заглушая голос учителя, смех одноклассников, даже звонок с урока. Он видел мир как через толстое, искажающее стекло: знакомые лица были чужими, привычные коридоры — лабиринтом. Он механически перекладывал учебники, отвечал, когда к нему обращались, но внутри был лишь хаос из обрывков фраз: «Нравишься ты мне», «Влюблён в тебя», «Не как в друга».

И сквозь этот внутренний ураган, словно слабый радиосигнал из другой реальности, пробилось сообщение на телефоне. От Ми Юн.

«Можем встретиться после уроков? В той же беседке. Мне нужно кое-что сказать».

Он уставился на экран, едва осознавая смысл букв. Казалось, что весь мир разом решил вывалить на него свои откровения и разборки. Он хотел отказаться, написать «не сегодня», но пальцы сами вывели: «Ладно».

Когда последний звонок прозвенел, словно освобождая всех из плена, Сон Хун двинулся к выходу на автопилоте. Его тело помнило дорогу к той самой осенней беседке в глубине школьного двора, где листья теперь лежали на земле плотным, шуршащим ковром.

Ми Юн уже ждала. Она сидела на той же холодной каменной скамье, но на этот раз ее поза была менее скованной. Она не прятала взгляд, когда он подошел. На ее лице читалась решимость, смешанная с грустью, но не было той паники, что была прежде.

— Привет, — тихо сказала она.

— Привет, — ответил он, садясь на приличном расстоянии.

Пространство между ними все еще ощущалось.

Наступила пауза, но на этот раз Ми Юн не тянула. Она вдохнула полной грудью прохладный воздух и начала, глядя куда-то мимо него, на оголенные ветви плюща.

— Я все обдумала. Эти несколько дней... я пыталась понять, что со мной не так. Почему мне было так не по себе. — Она повернулась к нему, и в ее глазах была непривычная ясность. — И я поняла, что это не ты. Ты замечательный, Сон Хун. Искренний, милый, внимательный. Именно таким я тебя и представляла... но когда это стало реальностью, я не смогла принять это. Не смогла принять саму себя в роли чьей-то девушки. Мне казалось, я должна быть какой-то другой. Идеальной. А я... я просто я. И мне в этой роли было тесно.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Поэтому я не готова. Не готова к отношениям с тобой. И, наверное, вообще ни с кем. Мне нужно разобраться в себе одной, без этого... давления. Без этого ярлыка.

Сон Хун слушал, и ее слова падали в уже и без того переполненную чашу его мыслей. Они были понятными, логичными, даже знакомыми — Е Джун тоже недавно говорил что-то подобное про «время» и «понимание». Но от этого не становилось легче. Была легкая, тупая боль — не от потери любви, которой, как он теперь понимал, и не было в полной мере, а от потери той возможности, того светлого будущего, которое он уже начал втайне рисовать в своем воображении.

— Я... я пытаюсь понять, — медленно проговорил он, глядя на свои руки. — Ты уверена, что это не из-за... всей этой истории с Е Джуном? Его крики, этот скандал?

Ми Юн мягко покачала головой.

— Нет. Это стало последней каплей, спусковым крючком, но не причиной. Причина была во мне. И я не хочу, чтобы ты думал, что это твоя или чья-либо еще вина. Ты ничего не сделал плохого. Просто... мы не сошлись. Вернее, я не сошлась сама с собой.

Она посмотрела на него, и в ее взгляде появилась надежда, тонкая и хрупкая.

— Но я бы очень хотела, чтобы мы остались друзьями. Если ты, конечно, не против. Мне будет тебя не хватать... как человека. Как того, с кем можно просто поговорить.

Сон Хун молчал, переваривая. Друзья. После всего. После этих свиданий, этих надежд, этой неловкости. Сможет ли он? Видеть ее просто как Ми Юн, а не как «бывшую девушку» или «ту, которая отказала»?

— Ладно, — наконец выдохнул он. Его голос звучал устало, но без злобы. — Друзья. Думаю... да. Думаю, так будет правильно.

На его лице не было ни радости, ни облегчения. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость. Он сидел сгорбившись, его плечи были напряжены, а взгляд — отсутствующим, будто он видел не сад, а какие-то внутренние, мучительные картины.

Ми Юн пристально посмотрела на него. Его состояние было слишком явным, чтобы его не заметить. Это была не просто грусть от ее слов.

— Сон Хун, — осторожно позвала она. — Ты... ты в порядке? Ты выглядишь... разбитым. Это все из-за меня? Или... что-то еще произошло?

Он вздрогнул, будто очнувшись. Его глаза встретились с ее взглядом, и на мгновение в них мелькнула такая бездонная боль и растерянность, что у Ми Юн екнуло сердце. Но затем он натянуто улыбнулся — бледной, ничего не выражающей улыбкой.

— Все нормально. С тобой... с нами — все в порядке, как и договорились. Просто... — он замялся, глядя куда-то поверх ее плеча, — просто есть некоторые вещи. Другие вещи.

Его голос звучал глухо, отстраненно. Было ясно, что за этими «вещами» скрывался целый мир боли, куда более глубокой, чем их несостоявшиеся отношения.

Ми Юн поняла, что лезть дальше не стоит. Она уже причинила ему достаточно боли своей нерешительностью. Теперь его территория была ограждена. Она кивнула, не настаивая.

— Поняла. — Она поднялась. — Если захочешь поговорить... о чем угодно... ты знаешь, где меня найти. Как друга.

Он кивнул в ответ, не глядя на нее.

— Спасибо.

Ми Юн еще секунду постояла, глядя на его сгорбленную спину, потом тихо развернулась и ушла, оставив его одного в беседке. Ее собственное сердце было на удивление спокойно. Была грусть, была легкая горечь, но главное — было ощущение честности перед собой. И еще — тревога. Не за себя, а за этого странного, милого парня, который сидел сейчас, словно нес на плечах невидимую, неподъемную тяжесть, о которой не мог никому рассказать. Она уходила, чувствуя, что закрыла одну сложную главу, но где-то рядом, в жизни Сон Хуна, только что началась другая — куда более темная и запутанная. А он остался сидеть в одиночестве, разрываясь между двумя правдами: той, что только что сказала ему Ми Юн, и той, что выкрикнул ему в лицо Е Джун. И пока он не знал, какая из них ранила его сильнее.

***

Жизнь, с ее упрямой и безжалостной настойчивостью, продолжалась. Золотая осень сменилась хмурой, промозглой поздней, а затем и первым хрупким снежком, таявшим на асфальте еще до того, как коснуться земли. Школьные коридоры по-прежнему гудели от голосов, звонки делили время на отрезки, а на доске объявлений появились плакаты о предстоящем зимнем бале — событии, которое раньше вызвало бы у Сон Хуна приступ нервного волнения, а теперь лишь пустое эхо где-то на задворках сознания.

Он научился функционировать на автопилоте. Ходил на уроки, делал домашку, даже изредка перекидывался парой фраз с одноклассниками. Но внутри оставался странный, непробиваемый вакуум. Он стал наблюдателем в собственной жизни.

И наблюдал он, в частности, за Ми Юн. Она изменилась. Не драматично, но заметно. Тяжелая, давящая неуверенность, казалось, испарилась с ее плеч. Она снова смеялась — тихо, но искренне. И все чаще рядом с ней в столовой или у выхода после школы можно было увидеть Иль Сона. Они не держались за руки, не обнимались — они просто шли рядом, разговаривая или молча, в своей собственной, тихой синхронности. Иль Сон что-то говорил, а она слушала с легкой, заинтересованной улыбкой, которую Сон Хун помнил по их первым, еще неловким встречам.

Однажды, в библиотеке, их пути пересеклись у стеллажа с художественной литературой. Ми Юн потянулась за книгой, а Иль Сон, стоя рядом, тут же взял ее и подал ей, молча, одним движением. Их пальцы не коснулись, но между ними пробежала такая легкая, почти невидимая нить понимания, что Сон Хуну стало щемить в груди. Не от ревности в привычном смысле. А от осознания, что там, где он оставил лишь неловкость и напряжение, кто-то другой смог создать что-то спокойное и... безопасное. И, наблюдая за ней, за этим новым, более легким выражением ее лица, он ловил себя на мысли: «И хорошо. Пусть будет счастлива». Это была усталая, но искренняя мысль.

Другой постоянной картиной были Ха Ру и Ха Юн. Они стали тем самым якорем нормальности, который лишь подчеркивает абсурдность всего остального. Они держались за руки, не стесняясь, шептались на задних партах, и Ха Ру светился таким глупым, беззаботным счастьем, что на него иногда было больно смотреть. Счастье казалось таким простым для них: встретились, решили пару трудностей на пути, понравились друг другу, все получилось. Просто. Как в инструкции, которую Сон Хун, видимо, читал невнимательно или получил с браком.

Но самой заметной, зияющей дырой в этом новом раскладе был один человек. Вернее, его отсутствие.

Е Джун не появлялся в школе уже месяц.

Сначала думали — на пару дней, отойдет от скандала. Потом — на неделю. Потом пролетел и месяц. Его парта в классе стояла пустой, заваленная чужими учебниками и бумажками. Первое время учителя спрашивали, одноклассники шептались. Потом все привыкли. Жизнь затерла и эту дыру, заменив ее рутиной.

Но не для всех. Однажды после физкультуры, в раздевалке, затянутой запахом пота и хлорки, Сон Хун, меняя футболку, не выдержал и спросил у Ха Ру, который завязывал шнурки на корточках:

— Как он там? Ты же к нему ходишь иногда.

Ха Ру замолчал на секунду, потом туго затянул узел.

— Физически — жив, — ответил он, не глядя. — Ходит, ест, спит. Родителям говорит, что готовится к поступлению сам, что в школе стресс. Они, кажется, верят.

— А... не физически? — с трудом выдавил Сон Хун, снимая кроссовок.

Ха Ру поднял на него взгляд. Его лицо было серьезным, усталым.

— Сон Хун, а ты как думаешь? Будь ты на его месте... Выкричишь такую... такую вещь в лицо человеку, с которым вырос, и сбежишь. А потом будешь сидеть в четырех стенах месяц, не отвечая ни на какие звонки, кроме моих раз в неделю. Будет ли человек в порядке?

Сон Хун молчал, глядя на свой второй кроссовок. Нет. Не будет. Он это понимал. Он и сам носил в себе гудящий шок от того дня, а что уж говорить о Е Джуне, который был источником этого взрыва. Его не было месяц, но его призрак витал везде: в пустом месте за столом в столовой, на пустых качелях в парке, в каждом неловком молчании между Сон Хуном и Ха Ру.

— Мне нужно с ним поговорить, — тихо сказал Сон Хун, больше себе, чем Ха Ру.

— Да, — просто согласился Ха Ру. — Нужно. Только вот вопрос — а о чем? И как?

В этом и заключалась вся загвоздка. Сон Хун ломал голову над этим каждый день, проваливаясь в сон и просыпаясь с той же нерешенной задачей. Он прокручивал в памяти тот день в художке, крик, толчок в грудь. Что он должен чувствовать? Отвращение? Гнев? Брезгливость? Честно анализируя себя, он не находил ничего подобного. Была огромная, всепоглощающая растерянность. Как пазл, который рассыпался, и все детали вдруг оказались от другой картинки. Е Джун — его друг, братишка, тот, с кем они выросли вместе, с кем они строили крепости из одеял и мечтали о мотоциклах. Как эта картинка совмещалась с другой: Е Джун, который смотрел на него так? Который страдал молча все эти годы? Это было как пытаться сложить в уме два плюс два и получить квадратный корень из минус единицы — результат не укладывался в привычную систему координат.

Он не чувствовал отвращения. Он чувствовал... вину. Вину за то, что не заметил. Вину за то, что надавил. Вину за то, что его реакция — шок, молчание — заставила Е Джуна сбежать. Вину за то, что сейчас, когда тому, наверное, хуже всего, он, Сон Хун, сидит и не знает, с какой стороны подступиться.

С чего начать? «Привет, как дела?» — звучало бы как издевательство. «Я не отвергаю тебя» — слишком пафосно и не до конца правда, потому что он и сам не знал, что значит «принять» в этой ситуации. «Давай забудем, вернем все как было» — невозможно. Все, что он мог придумать, звучало фальшиво, глупо или беспомощно.

Он ловил себя на том, что иногда, проходя мимо класса и пустой парты Е Джуна, его рука сама тянулась стукнуть его по спине, как как он делал это раньше, с шутливым «поднимайся, придурок!». Но рука повисала в воздухе, а в горле вставал комок.

Жизнь продолжалась. Но для Сон Хуна она разделилась на «до» и «после». И в этом «после» самым сложным вопросом было — не «что я чувствую?», а «как мне теперь с этим быть?». И ответа, как и самого Е Джуна в школе, не было.