Часть 11

Утро для Ми Юн началось не со звонка будильника, а с тяжелого, но уже знакомого ощущения в груди — как будто она проглотила гладкий, холодный камень. Однако, когда она шла в школу, сквозь туман пробивалось странное понимание: камень все еще был внутри, но его острые грани, впивавшиеся в нее последние дни, казалось, немного сгладились. Не стало легко. Стало... определенно. Было принято решение, произнесено вслух. Пусть это решение — «пауза» — звучало как приговор для чего-то хрупкого, но оно было ее решением.

Она не улыбалась, но и не прятала взгляд. Просто шла, чувствуя усталость в каждой клеточке, но уже не ту паническую, сбивающую с ног усталость, а скорее утомление после долгого, изматывающего пути. Откровенный разговор с Сон Хуном был правильным решением. Его реакция — не гнев, а тихое, горькое принятие — удивила ее и заставила чувствовать себя виноватой еще сильнее, но и подарила какую-то невероятную, щемящую благодарность.

На большой перемене они с Ха Юн  устроились на скамейке в тихом углу школьного двора. Ха Юн принесла термос с чаем и печенье в бумажном пакете.

— Ну? — осторожно начала Ха Юн, наливая чай в пластиковые стаканчики. Ее взгляд скользил по лицу подруги, выискивая признаки надлома. — Как ты?

Ми Юн взяла предложенный стакан, согревая о него ладони.

— Лучше, — сказала она честно. — Не хорошо. Но лучше. Как... как после сильной грозы, когда уже не льет, но все вокруг мокрое, разбитое, и небо еще хмурое. Но дышать уже можно.

Ха Юн понимающе кивнула. Она отломила кусочек печенья, покрутила его в пальцах, а потом, решившись, выложила то, что давило на нее все утро.

— Сон Хун сегодня подходил к нам. Ко мне и Ха Ру. Он был... не в себе. Совсем. Рассказал про вашу паузу.

Ми Юн вздрогнула, ее пальцы сжали пластик так, что он хрустнул.

— И? — спросила она тихо, боясь услышать, что он сказал о ней что-то ужасное.

— И он в ярости. Но не на тебя, — поспешила добавить Ха Юн, видя ее испуг. — Вернее, не только. Он сбит с толку, ему больно, и он... он не понимает, что происходит вокруг. Особенно с Е Джуном.

Ха Юн опустила голос, хотя вокруг никого не было.

— Он прямо допрашивал Ха Ру: «Где Е Джун? Почему он скрывается? Что за секреты?». А Ха Ру... — она вздохнула, глядя на кружку, — Ха Ру не мог ничего сказать. Он дал слово. И они поругались. Сон Хун сказал, что мы все теперь с секретами и, наверное, уже не друзья. И ушел. У Ха Ру после этого... — ее голос дрогнул, — у него было такое лицо, будто его самого разорвали на части.

Ми Юн закрыла глаза. Чувство вины, которое только-только начало отступать, нахлынуло с новой, сокрушительной силой. Оно было уже не абстрактным, а вполне конкретным: вот он, Сон Хун, страдает. Вот они, друзья, ссорятся. И все это — фон, на котором разворачивалась ее внутренняя драма.

— Из-за меня, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Из-за моих капризов, из-за того, что я не могу разобраться в собственной голове... у них рушится дружба. Я все испортила.

— Эй, эй, стоп! — Ха Юн резко положила свою руку поверх ее холодных пальцев. Ее голос прозвучал неожиданно строго. — Ми Юн, слушай меня. Ты не виновата. Ты слышишь? Ты имеешь полное право запутаться. Полное право на свои чувства, даже если они тебе самой кажутся дурацкими и неправильными. Ты не «капризничала». Ты пыталась быть честной. Сначала с ним, теперь — с самой собой. Это огромная работа. И это твое право.

Она выждала паузу, давая словам просочиться сквозь слой вины.

— А то, что происходит между парнями... это их история. Их проблема. У них там своя кухня, свои недоговоренности и свои обиды. Ха Ру застрял между двух огней, потому что дал обещание, а не потому что ты что-то не так сделала. Сон Хун злится, потому что чувствует себя обманутым и выброшенным из общего круга, а не потому что ты попросила о паузе. Они — взрослые, ну, почти взрослые, парни. Они сами должны разобраться в своих мужских... этих... коммуникационных проблемах! — она выпалила последнее словосочетание, слегка смутившись своей же серьезности.

Ми Юн смотрела на нее, и в ее глазах медленно проступало понимание. Оно не снимало всей тяжести, но перераспределяло вес.

— Ты считаешь, мне не стоит лезть? Пытаться что-то объяснить им? Помирить их?

— Я считаю, что тебе нужно дышать, — твердо сказала Ха Юн. — Ты едва выплыла. Не взваливай на себя ответственность за чужое настроение и чужое молчание. Ты поговорила с Сон Хуном — честно. Это максимум, что ты могла сделать в этой ситуации. Дальше — его территория. Его чувства, его работа с ними. Так же, как сейчас — твоя территория. Твои чувства. И твоя работа. Позволь им разобраться самим. А себе — позволь просто быть. Не идеальной. Не героиней ромкома. А просто Ми Юн, которой сейчас тяжело и которая имеет на это право.

Она допила свой чай и посмотрела на подругу с нежной, но непоколебимой поддержкой.

— А я здесь. Чтобы напоминать тебе об этом, когда ты снова начнешь брать на себя вину. Только прошу тебя, доверяй мне и держи в курсе. Договорились?

Уголки губ Ми Юн дрогнули в слабой, едва заметной, но самой настоящей за эти дни улыбке. Она не ответила. Просто кивнула и обхватила свой стаканчик с чаем покрепче, чувствуя, как тепло от него медленно растекается по замерзшим пальцам, а камень в груди, хоть и не исчез, но перестал давить так невыносимо. Мир вокруг все еще был мокрым и разбитым после грозы, но, возможно, солнце когда-нибудь выглянет. И, возможно, ей не придется расчищать все завалы в одиночку. Пока что было достаточно того, что рядом сидит тот, кто не требует от нее немедленных ответов, а просто сидит, греет руки о чашку и напоминает, что она — обычный человек.

***

Следующие несколько дней Ми Юн изобрела для себя новый маршрут. Вместо привычной давки в метро она стала уходить со школы через дальние ворота и идти домой длинной, петляющей дорогой, мимо маленького парка с облезлыми лавочками. Это был ее способ создать буферное пространство — физическое и ментальное. Здесь она могла дышать полной грудью, не боясь наткнуться на чей-то знакомый, полный вопросов взгляд. Особенно — взгляд Сон Хуна. Его образ теперь вызывал не трепет, а тяжелую, гнетущую смесь вины и растерянности. Лучше было избегать.

Но оказалось, на этих тихих улочках она не была одинока. Все чаще ее путь пересекался с Иль Соном. Сначала это казалось совпадением — он просто шел в том же направлении, углубленный в свои мысли или музыку в наушниках. Потом совпадения стали слишком частыми. В один из дней он просто подошел, вынув один наушник, и спросил: «Опять пешком? Метро надоело?». Она кивнула, и они зашагали рядом, не договариваясь. Так это и началось.

Иль Сон стал ее невольной отдушиной. Он был идеальным собеседником — молчаливым, когда нужно, и невероятно точным, когда говорил. Он не пытался ее утешить сладкими словами, не выпытывал подробности, не смотрел на нее с состраданием, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Он просто слушал. А она, к своему удивлению, говорила. Сначала обрывками, потом все свободнее. Она разбирала вслух свои действия: «А вот здесь я ошиблась, наверное... Я могла бы сказать иначе... Зачем я вообще тогда согласилась?». Он не перебивал. А потом, когда она замолкала, выжимая из себя всю горечь, он выдавал свой вердикт — спокойный, аналитический, лишенный эмоций.

"— Ты не обязана была знать заранее, как себя почувствуешь, — говорил он, глядя куда-то вдаль. — Это как ожидать, что будешь знать вкус незнакомого фрукта, пока его не попробуешь. Глупо винить себя за это."

В его словах не было одобрения или осуждения. Была просто холодная, почти математическая логика. И это было то, что ей сейчас отчаянно было нужно — не эмоции, а структура. Каркас, на который можно было бы опереться, пока ее собственный мир шатался.

В один из таких дней, когда они медленно брели по аллее, Ми Юн почувствовала странную легкость. Она посмотрела на своего спутника — на его невозмутимое, отстраненное лицо, на взгляд, который видел все, но будто не был вовлечен ни во что.

— А почему у тебя нет друзей? — спросила она вдруг, без злого умысла, из чистого любопытства. — Ты всегда один. И всегда как-то... в стороне.

Иль Сон не удивился. Он лишь слегка приподнял бровь.

— Это неинтересно, — ответил он просто. — Все это — группировки, сплетни, обязательства, эмоциональные качели. Слишком много шума и слишком мало смысла. — Он посмотрел на нее, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — А ты... ты забавная. Тебя весело слушать. Весь твой внутренний театр.

Ми Юн не обиделась. Наоборот, она тихо фыркнула, понимая, насколько это было похоже на правду.

— Да уж, — вздохнула она, подбрасывая ногой шишку. — Моя жизнь и вправду сейчас — один сплошной забавный сериал. Только рейтинги у него, наверное, низкие.

— Нет, — поправил он, и теперь в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая ирония. — Просто смешно, насколько вы все паритесь из-за вещей, которые решаются одним прямым разговором.

И в этот самый момент, будто сама судьба решила проиллюстрировать его слова, из-за поворота аллеи показалась знакомая фигура.

Это был Е Джун. Он шел, засунув руки глубоко в карманы, его плечи были напряжены, а взгляд мрачно устремлен в асфальт. Он, видимо, тоже выбрал прогулку как способ «разгрузиться», убежать от своих демонов. И вот он поднял голову.

Его взгляд скользнул по Ми Юн, потом по Иль Сону, который шел рядом, и снова вернулся к ней. В его мозгу, уже на взводе от ревности, вины и невысказанной боли, картинка сложилась мгновенно и однозначно: она. С ним. Смеется. В то время как Сон Хун, его лучший друг, мучается и не может найти себе места.

Что-то в нем щелкнуло. Рациональность, и так висевшая на волоске, оборвалась.

Он резко изменил траекторию и быстрыми шагами направился к ним. Ми Юн, увидев выражение его лица, инстинктивно отступила на шаг. Но было поздно.

— Что это такое? — прозвучал его голос, хриплый и полный яда. Он еще не кричал, но каждый звук был острой бритвой. — Прогулки наедине? Уже нашла, с кем будет веселее?

— Е Джун, подожди... — начала Ми Юн, но он ее не слушал.

Он шагнул вперед и схватил ее за руку выше локтя. Не со всей силой, не чтобы сделать больно, а резко, повелительно, пытаясь оттянуть от Иль Сона.

— Ты вообще думаешь о ком-нибудь, кроме себя? О Сон Хуне хоть на секунду?

Иль Сон, до этого молча наблюдавший за сценой с каменным лицом, больше не смог оставаться в стороне. Его принцип невмешательства дал трещину, когда он увидел, как пальцы Е Джуна впиваются в руку девушки. Он быстрым, четким движением встал между ними и оттолкнул Е Джуна в плечо, заставив того отпустить хватку и отшатнуться.

— Хватит, — произнес Иль Сон. Его голос был низким, спокойным, но в нем впервые слышались стальные нотки. — Отпусти ее. И включи голову.

Для Е Джуна это было как спичка, брошенная в бензин. Все, что копилось в нем неделями — и его собственная боль, и ярость за Сон Хуна, и чувство беспомощности — вырвалось наружу единым слепым порывом. Он бросился на Иль Сона с криком, который был больше похож на рык отчаяния.

Драка была некрасивой, больше похожей на грубую потасовку. Они сцепились, толкая друг друга, пытаясь повалить. Листья хрустели под их ногами. Ми Юн в ужасе металась рядом, пытаясь их растащить, хватая то одного, то другого за куртки, но ее отбрасывало, как щепку. Ее крики: «Прекратите! Е Джун! Иль Сон, хватит!» — тонули в их тяжелом дыхании и глухих ударах.

И тогда она разрыдалась. Не тихо, не сдерживаясь, а громко, надрывно, от бессилия, страха и накопившегося стресса. Слезы хлынули ручьем, ее тело содрогалось от рыданий.

Этот звук, чистого женского отчаяния, пронзил туман ярости в голове Е Джуна, как ледяной нож. Он замер, его кулак, занесенный для очередного удара, застыл в воздухе. Он посмотрел на заплаканное, искаженное гримасой страдания лицо Ми Юн, потом на слегка помятого, но все так же спокойно-холодного Иль Сона. И его накрыло. Очередная ошибка. Очередной срыв. Он медленно опустил руку, отступил на шаг, и все его тело обмякло, будто из него вынули стержень.

Иль Сон, видя, что порыв прошел, тоже расслабил плечи. Он поправил сбившуюся набок куртку и вытер ладонью сбитую с губ капельку крови.

— Готов поговорить как взрослые? — спросил он, и в его тоне не было ни злорадства, ни гнева. Была лишь усталая констатация факта. — Потому что кидаться друг на друга — это как-то... примитивно. И бесполезно.

Е Джун, тяжело дыша, кивнул. Он даже не мог вымолвить слова. Стыд жег его изнутри ярче любой злости.

— Ладно, — Иль Сон повернулся к Ми Юн. — С ним поговоришь? Или нет?

Ми Юн, все еще всхлипывая, кивнула, вытирая лицо рукавом. Иль Сон пожал плечами, бросил на Е Джуна последний оценивающий взгляд и медленно отошел в сторону, на расстояние, с которого мог видеть, но не слышать.

Е Джун подошел к Ми Юн, не решаясь поднять глаза.

— Прости... — прошептал он, и его голос был поломанным. — Я... я не хотел... Просто, когда увидел... Я думал... о Сон Хуне. Ему и так хреново. А тут ты... с другим...

Он запутался в своих мыслях, не зная, как объяснить этот ураган внутри.

— Я снова все испортил. Прости.

Ми Юн, успокоив дыхание, взглянула на него. В ее глазах уже не было страха, только усталость и печаль.

— Я прощаю тебя, Е Джун. Но, пожалуйста... хватит уже. Хватит набрасываться на людей. Мы просто разговаривали. Иль Сон... он просто слушает. Это все. Я разговаривала с Сон Хуном, мы поставили на паузу отношения.

Она сделала паузу. — И я тоже прошу прощения. За то, что все так вышло. За то, что из-за меня столько недопонимания.

Потом она тихо добавила, глядя прямо на него: — Ха Ру тоже друг. И он тоже переживает. Но он так себя не ведет.

Е Джун вздрогнул, словно ее слова были ударом. Он сглотнул.

— Все люди разные, — глухо ответил он. — У всех... свои демоны. И свои способы с ними справляться.

Больше говорить было нечего. Воздух между ними был исчерпан. Иль Сон, видя, что разговор закончился, подошел. Он молча протянул руку Е Джуну. Тот, после секундного замешательства, пожал ее — крепко, почти до хруста костяшек, будто в этом рукопожатии было и извинение, и признание поражения, и какое-то странное мужское перемирие.

Потом они разошлись. Иль Сон жестом показал Ми Юн идти вперед и зашагал рядом, восстанавливая разрушенную тишину их обычной прогулки. Е Джун же повернулся и побрел в противоположную сторону, к своему дому, чувствуя тяжесть нового груза вины на уже согнутой спине. Он снова был один. Но на этот раз одиночество было наказанием, которое он сам и выбрал своим срывом.

***

День, который и так казался бесконечным и мучительным, завершился для Е Джуна не тишиной забвения, а новой точкой напряжения. После той дурацкой драки с Иль Соном, после извинения перед Ми Юн, он брел к дому, чувствуя себя не человеком, а скомканным, грязным листком бумаги, который вот-вот унесет осенним ветром. Каждый синяк на щеке пылал немым укором, разбитая губа ныла, напоминая о его потере контроля. Он мечтал только об одном: провалиться в темноту своей комнаты, включить музыку на максимум и выжечь этим шумом все сегодняшние образы.

Но судьба, казалось, решила, что он еще недостаточно наказан. Подойдя к своему дому, он замер. На холодных бетонных ступенях, под тусклым светом лампочки сидел знакомый силуэт, сгорбленный и неподвижный. Сон Хун. Он сидел, уткнувшись лбом в колени, обхватив голову руками, и выглядел таким же потерянным и уставшим, как и сам Е Джун.

В груди Е Джуна что-то дико екнуло — смесь паники, вины и невыносимой нежности. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Беги, — просигналил мозг. Он резко развернулся, намереваясь слиться с вечерними сумерками, сделать вид, что не видел, отложить этот разговор на никогда.

Но было поздно.

— Е Джун.

Голос Сон Хуна прозвучал негромко, но с такой металлической твердостью, что у того похолодели ноги. Он услышал за спиной быстрые шаги, и в следующее мгновение крепкая рука схватила его за капюшон куртки, резко развернув к себе.

— Куда собрался? — спросил Сон Хун. Его лицо в свете фонаря было бледным, а глаза горели смесью усталости и подавленной ярости. — Увидел меня и решил смыться? Серьезно?

— Отпусти, — пробормотал Е Джун, пытаясь вырваться, но без особого энтузиазма. Он чувствовал себя именно тем «побитым щенком», каким, вероятно, и выглядел.

— Нет, не отпущу! — Сон Хун тряхнул его за куртку, не сильно, но достаточно, чтобы показать свое раздражение. — Ты что, ребенок малый? Все вокруг ходят с тайнами, отворачиваются, прячутся! Ха Ру что-то знает, Ми Юн...ты... ты вообще в невидимку играешь! Мы что, больше не друзья, а? Я такой ужасный, что вы все решили от меня отгородиться?

Е Джун слушал этот поток слов, и каждое из них било точно в цель, в самое больное место. Он видел, как Сон Хун мучается, и понимал, что сам стал одной из главных причин этих страданий. Эта мысль была острее любого физического удара.

— Сон Хун... это не так, — хрипло выдохнул он, наконец встретившись с его взглядом.

— А как тогда? Объясни! Почему Ха Ру в курсе, а я — нет? Что за секреты у вас вселенские, что даже со мной, с лучшим другом, нельзя поделиться?

Именно в этот момент Сон Хун, пристально вглядываясь в его лицо, заметил следы сегодняшнего «приключения». Его гнев на миг сменился шоком.

— Боже... а это что? — он отпустил куртку и осторожно, почти непроизвольно, прикоснулся пальцами к краю разбитой губы Е Джуна, потом к свежему синяку на скуле. — И щека... и одежда... Ты подрался?

Е Джун резко отпрянул от прикосновения, как от ожога.

— Неважно. Сон Хун, пожалуйста... Давай пойдем. Не здесь. — Он обвел взглядом двери квартир, из которого вот-вот мог выйти кто-то из соседей. — В парк. На качели. Там... поговорим.

Сон Хун молча кивнул, его лицо все еще было омрачено бурей эмоций. Они пошли, не разговаривая.

Добравшись до детской площадки, пустынной и жутковатой в вечерних сумерках, они уселись на те самые скрипучие качели. Е Джун оттолкнулся ногой и начал медленно раскачиваться, глядя на свои потрепанные кроссовки.

— У меня не было намерения отдаляться от тебя, — начал он, подбирая слова с болезненной осторожностью. — Никогда. Ты... ты самый важный человек. Просто... есть одна вещь. Очень большая и очень... сложная. Секрет. И я... я не готов его раскрыть. Еще нет.

Сон Хун, сидя неподвижно, сжал металлические цепи качелей до белизны в костяшках.

— А Ха Ру? Он уже в курсе? — в его голосе снова зазвучала обида. — Значит ему ты доверяешь больше? Или я меньше заслуживаю?

— Нет! — Е Джун резко повернулся к нему, и качели жалобно заскрипели. — Это не про доверие к тебе! Это про... про мой страх. Мне страшно, Сон Хун. До чертиков страшно сказать это именно тебе.

— Всем сейчас страшно! — вырвалось у Сон Хуна, и он вскочил с качелей, не в силах усидеть. — Ми Юн боится своих чувств, я боюсь все потерять, ты боишься сказать... Замечательно! Мы все просто кучка трусов, которые портят все, чего касаются! И что? Мы так и будем ходить кругами? Я должен просто ждать, пока ты соизволишь перестать бояться? А если это время никогда не наступит?

Он наседал, его тень падала на Е Джуна, давящая и требовательная. Е Джун чувствовал, как его защита дает трещины. Он так хотел выкрикнуть правду, сбросить этот камень, посмотреть, что будет. Но страх — страх увидеть отвращение в этих глазах, страх разрушить все окончательно — был сильнее.

— Мне нужно время, — повторил он, уже почти умоляюще. — Просто дай мне немного времени. Обещаю... когда приду в себя, когда... когда смогу, я расскажу. Я расскажу тебе.

Сон Хун смотрел на него долго-долго, его грудь тяжело вздымалась. В конце концов, он проиграл. Не потому что был слабее, а потому что в глазах Е Джуна он увидел настоящую, животную панику. Он не мог ломиться в эту дверь, зная, что за ней кто-то кричит от ужаса.

— Ладно, — глухо сказал он, отворачиваясь. — Ждать. Как всегда. Прекрасно.

Он пнул ногой пустую банку из-под газировки, и та с грохотом умчалась в кусты.

Между ними повисла тяжелая, гнетущая пауза, нарушаемая только скрипом качелей и далеким гулом города. Сон Хун снова сел, уставившись в темноту.

— Так почему ты побитый? — спросил он уже без прежней ярости, скорее с усталым беспокойством. — Кто это сделал?

Е Джун замер. Правда — про Ми Юн, про Иль Сона, про его жалкий срыв — вертелась на языке. Но выдать ее значило втянуть Сон Хуна в еще больший водоворот, подставить Ми Юн под подозрения. Он не мог.

— Пьяный тип, — соврал он, глядя в сторону. — Нашелся на улице. Докапывался. А у меня... настроение было ниже плинтуса. Не сдержался. Ввязался. Глупо.

Сон Хун глубоко, сдавленно вздохнул, как человек, который устал от всей этой лжи, полуправд и подросткового драматизма. Он ничего не сказал. Просто встал.

— Жди тут, — бросил он через плечо и быстрым шагом направился к выходу из парка.

Е Джун, ошеломленный, остался сидеть. Он не понимал, что происходит. Может, Сон Хун настолько разозлился, что просто ушел? Он опустил голову на руки, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы бессилия. Все, чего он касался, превращалось в прах.

Прошло минут десять, может, больше. Он нервно бродил по парку, встав с качелей. Потом остановился, присев на лавочку, нервно ерзая.  И вдруг он услышал шаги. Поднял голову. Сон Хун возвращался, в руках у него болтался маленький белый пластиковый пакет из круглосуточной аптеки. Он подошел и, не говоря ни слова, достал оттуда влажные антисептические салфетки, пластыри и тюбик с заживляющей мазью.

— Дай сюда лицо, — сказал он просто, разрывая упаковку салфетки.

Е Джун остолбенел.

— Ч-что?

— Что? Подвинься. — Сон Хун сел рядом на лавочку. — Ты же все равно это сделаешь криво, а завтра все загноится. Лицо подставь.

— Я... я сам, — забормотал Е Джун, охваченный диким смущением. Близость Сон Хуна, его сосредоточенный вид, сама абсурдность ситуации — все это сводило его с ума.

— Е Джун, я сказал, дай лицо, — повторил Сон Хун, и в его тоне не было места для возражений. — Или ты хочешь, чтобы я тебя еще и силой держал?

Е Джун, понимая, что сопротивление бесполезно, сдался. Он медленно повернулся, подставив разбитую щеку. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, его слышно в ночной тишине.

Сон Хун аккуратно, с неожиданной, для его обычно резких движений, нежностью, протер ссадины холодной салфеткой. Е Джун вздрогнул от прикосновения и от резкого запаха антисептика.

— Не дергайся, — пробормотал Сон Хун, придерживая его за подбородок. Его пальцы были теплыми и твердыми.

Потом он нанес мазь, его движения были точными и бережными. В этот момент, глядя на его сконцентрированное лицо, на тень ресниц, падающих на щеки, на плотно сжатые в сосредоточенности губы, Е Джун почувствовал, как все внутри него переворачивается. Боль, страх, стыд — все отступило, сменившись одной всепоглощающей, горькой и сладкой одновременно мыслью, которая пронеслась в голове с кристальной ясностью: «Ты мне очень нравишься. До боли. До безумия.».

Он закрыл глаза, позволив этому чувству на мгновение затопить его, пока пальцы лучшего друга залечивали раны, которые тот же самый друг, сам того не ведая, нанес ему в самое сердце. Это была самая жестокая и самая прекрасная пытка из всех, что он знал.