Часть 10

Ми Юн выбежала со школьного двора так быстро, что ветер свистел в ушах и выжимал слезы из глаз. Она бежала, не разбирая дороги, пока не оказалась в знакомом тихом дворе-колодце по пути к дому. Это было ее детское место — несколько покосившихся качелей, песочница с потрескавшимся бортиком и пара лавочек под старыми тополями. Здесь было безопасно и пусто.

Она плюхнулась на холодное железное сиденье качели, которое скрипнуло под ее весом. И тут ее накрыло. Слезы текли сами по себе — горячие, обильные, от злости на Е Джуна, от растерянности, от стыда и от этой давящей, необъяснимой тяжести в груди. Она плакала, потом утирала лицо рукавом школьного пиджака, смотрела на голые ветви тополей и думала. Думала о том, что ее собственное смятение, ее неспособность понять себя, теперь вносит разлад во всю их компанию. Друзья ссорятся из-за нее. Из-за ее глупых, неясных чувств. Она чувствовала себя вирусом, который заражает всех вокруг.

Так она и просидела, пока солнце не начало клониться к крышам домов, окрашивая небо в грязновато-оранжевый цвет. Вечерний холод пронизывал тонкую ткань пиджака, заставляя ее ежиться. И только тогда, сунув руку в карман за телефоном, чтобы посмотреть время, она осознала с ужасом — сумка. Телефон. Все осталось в классе..

— Блеск... — прошептала она с горькой усмешкой. Идеальный финал к идеально провальному дню.

— Тяжелый денек? — раздался спокойный, чуть насмешливый голос прямо за ее спиной.

Ми Юн вздрогнула так сильно, что качели заскрипели. Она резко обернулась, вытирая остатки слез тыльной стороной ладони. На тропинке стоял Иль Сон. Сейчас он стоял, засунув руки в карманы своего черного худи, и смотрел на нее без назойливого любопытства, скорее с легкой долей понимания.

— Тяжелее некуда, — хрипло ответила она, не в силах сделать вид, что все в порядке.

Иль Сон медленно, каким-то лисьим, бесшумным шагом приблизился. Он сел рядом на соседнюю качелю. Сиденье тоже жалобно скрипнуло, когда он мягко опустился на него, оттолкнулся носком ботинка и слегка раскачался.

— Да уж, — протянул он, глядя куда-то в пространство перед собой. — Практически вся школа к третьему уроку уже знала, что Е Джун чуть не сорвал с петель дверь в кабинете, орал на тебя, а потом Сон Хун его чуть ли не прибил. Школьный фольклор обогащается. — Он повернул голову к ней. — Кстати, вот.

Он снял со своего плеча и протянул ей знакомую сумку. Ми Юн с облегчением, смешанным со смущением, приняла ее.

— Спасибо... Где ты его...

— Увидел на парте, когда заходил посмотреть что за оры и крики, но немного опоздал. Догадался, где можно попробовать найти хозяйку, просто шел по тому пути, где мы однажды пересеклись и меня оклеветали, включил голову, чуть-чуть поискал. И видишь, нашел.

Ми Юн, не отвечая, расстегнула молнию и почти с мольбой залезла внутрь. Телефон был на месте. Экран, стоило его коснуться, вспыхнул ослепительным светом в сгущающихся сумерках. Десятки уведомлений. Куча пропущенных звонков и сообщений. Ярче всего горели иконки от Сон Хуна и Ха Юн.

«Ми, где ты?», «Все хорошо?», «Позвони, пожалуйста, я волнуюсь», «Е Джун — идиот» — это от Сон Хуна. Сообщения шли с интервалом в 10-15 минут, последнее — всего полчаса назад.

«зай, ты где? отзовись!», «я тебя ищу», «Е Джун все рассказал Ха Ру, я в курсе. давай встретимся» — это от Ха Юн.

Сердце Ми Юн болезненно сжалось. Она быстро набрала сообщение подруге: «Я в порядке. Дома. Просто нужно побыть одной. Потом обязательно поговорим, спасибо ❤️». Отправила. Сон Хуну... Она пролистала его сообщения еще раз. Каждое читалось как крик души. Она хотела ответить, пальцы замерли над клавиатурой, но... слова не шли. Что сказать? «Извини, что из-за меня вы там все разругались»? Или «Я все еще не уверена»? Она выдохнула и сунула телефон обратно в сумку, не ответив.

— Можешь рассказать, что случилось, — раздался рядом тихий голос. Иль Сон все так же мягко раскачивался, глядя в сторону. — Если хочешь. Могу просто выслушать. Иногда это полезнее, чем совет.

Он сказал это без давления, без скрытого интереса. Просто констатация факта. И что-то в Ми Юн прорвало. Может, от усталости, может, от того, что он был нейтральной стороной, посторонним.

Она начала говорить. Сначала сбивчиво, потом всё быстрее. Как она впервые столкнулась с Сон Хуном и они поссорились в книжном магазине и потом на станции. Как потом он постоянно попадался на глаза и она невольно начала за ним наблюдать. Как он был смешным, когда волновался. Как её заинтересовал этот контраст. Как в ту ночь на горе, глядя на огни города, ей вдруг показалось, что это — оно. И как потом, после этого робкого «давай попробуем», всё пошло не так. Как вместо радости пришла тревога, как каждое его сообщение стало давить, как она начала бояться сделать что-то не так, как почувствовала себя в клетке собственного решения.

— ...И сама виновата, дура, — закончила она, и голос её снова дрогнул. — Зачем я вообще так поступила? Зачем сказала «да», если не была уверена? Теперь всё испортила.

Иль Сон слушал молча, не перебивая. Когда она замолчала, во дворе стало слышно, как где-то далеко лает собака и шуршат опавшие листья под ногами прохожих.

— Не говори так, — наконец сказал он. Его голос был тёплым и твёрдым. — Откуда ты могла знать, что будет именно так? Мы не можем предугадывать свои чувства на два шага вперед. Мы же люди, а не алгоритмы. У нас внутри всегда сумбур, особенно в первый раз. Ты не дура. Ты просто человек, который попал в ситуацию сложнее, чем ожидал.

Ми Юн подняла на него взгляд. В его словах не было сладкой жалости или пустого утешения. Была какая-то грубая, но честная правда. И после эмоциональных качелей сегодняшнего дня эта правда показалась ей твёрдой почвой под ногами. В его понимании, ясном и спокойном, была надежда. Не только Ха Юн, но и кто-то ещё смог увидеть не капризную строптивую девчонку, а просто запутавшегося человека.

— Вот именно, что всё сумбурно, — выдохнула она. — А кто виноват — непонятно. Я, он, обстоятельства...

— Никто не виноват, Ми Юн, — перебил он мягко. — Ни ты, ни твой новоиспечённый парень, ни его взбешённый друг. Вы все просто эмоционально перегружены этой... недосказанностью. Вы ходите кругами, гадаете, что думает другой, копаетесь в себе, но не говорите друг с другом напрямую. Просто начните разговаривать. Не по переписке. Глаза в глаза. Спокойно и начистоту. Это, поверь, лучший способ решить любую проблему между людьми. Даже самую страшную.

— А как сделать так, чтобы никому не было больно? — спросила она почти шёпотом, глядя на свои сцепленные пальцы. Это был её главный, мучительный страх.

Иль Сон на секунду задумался, глядя на темнеющее небо.

— Да никак, — сказал он на удивление просто. — Кому-то обязательно будет больно. В таких историях без этого почти не бывает. Но это проходит. Серьёзно. Боль проходит, а честность и уважение к себе и другому — остаются. И это куда важнее в долгосрочной перспективе, чем временное желание всем угодить и сохранить картинку.

Он встал, качели с легким скрипом освободились.

— Тебе пора домой. Уже темно, — сказал он скорее как констатацию, чем как приказ. — И подумай над тем, что сказать Сон Хуну. Не завтра. Когда будешь готова. Но скажи.

Он кивнул ей на прощание и тем же бесшумным шагом скрылся в арке между домами. Ми Юн осталась сидеть в почти полной темноте, сжимая в руках ремешок своей сумки. Его слова, жесткие и лишённые розовых соплей, висели в холодном воздухе. «Кому-то обязательно будет больно». От этой мысли стало страшно, но почему-то уже не так беспомощно. Потому что в этом был ключ. Принять этот риск. Быть честной. И надеяться, что «это пройдёт» — касалось не только возможной боли Сон Хуна, но и её собственного, тягостного смятения.

***

С того самого случая прошли сутки. Е Джун нервничал и содрогался при виде Ми Юн, как и девушка резко отворачивалась, игнорируя, стараясь не замечать. Он хотел взять себя в руки, извиниться, но что-то его постоянно останавливало.

Тишина в раздевалке после седьмого урока была особенной — густой, пыльной и гулкой. Не та, что между репликами, а та, что впитывает в себя стук собственного сердца. Е Джун закрывал свой шкафчик с таким сосредоточенным видом, будто выполнял сложнейшую хирургическую операцию. Металл звенел слишком громко.

— Йо, придурок!

Голос Ха Ру прозвучал как выстрел, нарушая этот хрупкий покой. Он подошёл, опершись плечом о соседний шкафчик, и принялся жевать жвачку с таким демонстративным безразличием, что оно само по себе было криком.

— Пошли ко мне, — заявил он, не спрашивая. — Родители в командировке. Хана сказала, что купила какую-то адскую острую лапшу, которую не рискнет есть одна. Будет скучно умирать в одиночестве.

Е Джун даже не обернулся. Он смотрел на внутреннюю дверцу шкафчика.

— Не, — ответил он односложно, голос плоский, будто выгоревший. — Не в настроении. Дома дела.

— Какие дома дела? Твои единственные «домашние дела» — это пялиться в потолок, — парировал Ха Ру, теряя маску беззаботности. Он шагнул ближе, перекрывая путь к выходу. — Слушай, я не буду тебя мучать. Никаких разговоров, если не захочешь. Просто... будем вместе, вместо того, чтобы гнить в одиночестве. Будем смотреть тупые видео с котами. Или играть во что-то, где можно просто бездумно рубиться.

Е Джун наконец повернул к нему голову. В его глазах, обычно таких живых, теперь была какая-то мутная усталость, будто он не спал неделями. Он молча смотрел на Ха Ру, и в этой тишине было столько крика, что Ха Ру невольно сглотнул. Но он выдержал этот взгляд, не отводя глаз. Не настаивая, но и не отступая. Просто — он здесь.

И Е Джун дрогнул. Не физически, а внутри. Эта стена отчуждения, которую он так тщательно выстраивал, дала трещину. Возможно, потому что Ха Ру знал. И в этой осведомленности была странная свобода — не нужно притворяться, не нужно подбирать слова. Можно просто быть сломанным.

— Ладно, — выдавил он. — Только... без всего этого. Без сочувствующих взглядов. Договорились?

— Клянусь своим игровым аккаунтом, — пафосно произнес Ха Ру, прикладывая руку к груди, и тень улыбки на миг дрогнула на лице Е Джуна.

***

Квартира Ха Ру пахла жареным чесноком, лапшой и свежевымытым полом. В гостиной царил уютный хаос: игровой контроллер валялся под журнальным столиком, на диване лежала куча футболок, а с экрана телевизора, приглушенного на минимум, молча двигались персонажи аниме. Ха Ру плюхнулся на диван и потянулся за пультом.

— Итак, план такой: полный релакс и...

Он не успел договорить. Из кухни вышла Хана, вытирая руки о полотенце. Она была в спортивных штанах и просторной футболке, ее влажные огненные волосы были собраны в небрежный хвост. Ее взгляд, острый и всевидящий, как у хищной птицы, мгновенно просканировал Е Джуна. Она остановилась, скрестив руки, и ее брови поползли вверх.

— Это из-за него? — спросила она прямо, без предисловий, тонко кивнув куда-то в пространство.

Е Джун замер на полпути к дивану. Секунду он просто стоял, а потом его плечи обмякли. Он издал короткий, безрадостный звук, что-то среднее между смешком и стоном.

— Ну, раз уж при твоем брате уже нет смысла что-то скрывать... Да. Из-за него.

Ха Ру фыркнул, с преувеличенной обидой откинувшись на спинку дивана.

— Вот всегда так! — воскликнул он, разводя руками. — Я тут неделями как псин верный хожу за ним, выбиваю из него признания по крупицам, рискую получить в лицо! А ты, Хана, появляешься, один взгляд кидаешь — и все, диагноз готов! Где справедливость?

— Справедливость в том, что я наблюдательнее тебя, мой дорогой братец, — парировала Хана, подходя и бесцеремонно усаживаясь в кресло напротив Е Джуна, поджав под себя ноги. — Я не пытаюсь его растормошить. Я просто вижу. А он... — она устремила на Е Джуна пристальный, но не жесткий взгляд, — он сейчас весь — одна большая открытая рана. И не нужно быть гением, чтобы это понять.

Е Джун опустился на диван, сгорбившись. Он уставился на свои руки, сцепив пальцы так, что костяшки побелели.

— Я... я сорвался на Ми Юн, — прошептал он так тихо, что его слова едва не потонули в тиканьи настенных часов. — Орал на нее. Как последний урод. Она ничего не сделала. Просто... она рядом с ним. Она должна быть счастлива... А по итогу...она растеряна. И это сводит меня с ума.

Он поднял голову, и в его глазах стояла настоящая, животная боль.

— Простите, что вываливаю все, я просто не знаю, как мне быть. Как дышать. Каждое ее слово... оно как наждак по нервам. Я с ума схожу. И самое ужасное... — он замолчал, глотая ком в горле, — самое ужасное, что иногда мне кажется... лучше бы он знал. И просто... игнорировал меня. Презирал. Отвернулся. А эта... эта неизвестность, эта хрупкость... Я не знаю, что с этим делать. Куда идти. Какой следующий шаг.

Тишина в комнате стала плотной, наполненной. Ха Ру перестал жевать жвачку. Хана не сводила с Е Джуна глаз.

— Зря ты на нее наорал, — мягко, но без осуждения констатировала Хана. — Но ты и сам это понимаешь.

— Понимаю, — кивнул Е Джун, снова уставившись в пол. — Теперь я не только несчастный влюбленный урод, но и агрессивный несчастный влюбленный урод. Отличное комбо.

Ха Ру потянулся и ткнул его в бок локтем.

— Эй, хватит вешать на себя ярлыки. Ты человек, а не персонаж в игре со статусами. Ты запутался. Испугался. Сорвался. Бывает.

— Но что делать-то дальше? — вырвалось у Е Джуна, и в его голосе впервые прозвучал отчаянный, почти детский вопль. — Сидеть и ждать, пока само рассосется? Извиняться перед Ми Юн, глядя ей в глаза, зная, что часть меня ее ненавидит просто за то, что она существует?

— Для начала — перестать корить себя каждую секунду, — сказала Хана. Ее голос звучал по-взрослому спокойно. — Ты не совершил преступления. Чувствовать — не преступление. Действовать под влиянием чувств — да, иногда бывает ошибкой. Как с Ми Юн. Но ошибки можно исправлять. Не знать, что делать дальше — это нормально. Не у всех в жизни есть готовая инструкция.

Они разговаривали до глубокой ночи. Лапша остыла и слиплась в мисках. Чай, который принесла Хана, сменился газировкой, а потом снова чаем. Ха Ру пытался разряжать обстановку дурацкими историями из прошлого, из времен, когда все было проще. Хана задавала точные, порой неудобные вопросы: «А чего ты на самом деле боишься? Что Сон Хун отвернется? Или что он... ответит? И не сможешь с этим справиться?»

Е Джун отвечал отрывочно, с трудом, но говорил. Он выкладывал наружу свой страх быть изгоем, страх разрушить ту единственную стабильную опору, что у него была — их компанию. Страх собственных желаний, которые казались ему теперь и опасными, и постыдными.

— Просто... дай всем время, — сказала Хана на прощание, когда за окном уже давно стемнело. Она стояла в дверном проеме, закутавшись в большой плед. — И себе дай время. Не требуй от себя готовых решений. Иногда нужно просто... переждать шторм. Даже если кажется, что лодку вот-вот перевернет. А если начнет захлестывать — мы здесь. Мы — твоя спасательная шлюпка, как бы пафосно это ни звучало.

Ха Ру проводил его до двери. Перед тем как Е Джун вышел в прохладную ночь, Ха Ру схватил его в охапку и коротко, но крепко обнял, похлопав по спине.

— И запомни, балда, — буркнул он ему в ухо. — Какой бы дурацкой и безнадежной ни была вся эта хрень... ты не один в этом бардаке. Мы в этой лодке, понимаешь? Все. Вместе. Так что не вздумай тонуть молча.

Е Джун кивнул, не в силах выговорить ни слова. Когда он шагнул на улицу, груз в его душе не исчез. Боль не утихла. Но ощущение ледяного, абсолютного одиночества — того, что он заперт в своем аду наедине с собой — отступило. Его не спасли. Ему не дали волшебную таблетку. Но ему дали нечто более важное в этой кромешной тьме: тихую пристань, где не нужно было носить маску, и якоря в виде двух людей, которые, казалось, говорили: «Мы видим тебя. Весь твой беспорядок. И мы никуда не денемся». Это не было решением. Но это было топливом, чтобы не сдаться до того, как решение найдется.

***

Сон Хун чувствовал себя так, будто застрял в бесконечной загрузке компьютерной игры. Все вокруг — коридоры, звонки, смех одноклассников — казалось пиксельным и далеким, искаженным статикой его собственной тревоги. Прошло два дня. Сорок восемь часов. Сорок восемь часов с тех пор, как Ми Юн, рыдая, выбежала из класса, и его мир, такой хрупкий и новый, треснул пополам.

Он звонил ей множество раз, но звонки игнорировались. Он писал ей. Сначала осторожно: «Ты в порядке?». Потом с нарастающей паникой: «Ми, давай поговорим». «Пожалуйста, просто дай знать, что все хорошо». В ответ — тишина. Звенящая, оглушительная. Он ловил ее взгляд в школе — в столовой, у шкафчиков, но она тут же отворачивалась, ее лицо становилось замкнутым и напряженным, и она растворялась в толпе с ловкостью призрака. Она не просто избегала его — она мастерски пряталась. И каждый такой успешный побег был маленьким ножом в его сердце.

«Что я сделал не так?» — этот вопрос стучал в его висках маршевым ритмом. Он перебирал в памяти каждое их взаимодействие за последнее время. Слишком много писал? Показался навязчивым? Сказал что-то глупое? Или... виноват Е Джун? Его необъяснимая, яростная вспышка гнева на нее. Может, он сказал ей что-то ужасное, что-то, что изменило все? Мысли путались, превращаясь в один большой, болезненный комок непонимания.

После последнего урока он медленно, как лунатик, побрел к своему классу, чтобы забрать забытую куртку. В голове гудело. Он не знал, как действовать дальше. Прекратить писать? Подождать? Или вломиться к ней домой, как в плохой дораме, и потребовать объяснений? Последнее казалось особенно жалким и отчаянным.

И тут он увидел ее.

Она стояла у стены рядом с его кабинетом, будто пытаясь стать частью интерьера. Она не пряталась. Она ждала. Руки ее были крепко сцеплены перед собой, пальцы так сильно переплелись, что побелели костяшки. Она смотрела себе под ноги, но когда он приблизился, она подняла голову. Ее глаза были огромными, темными от недосыпа и внутренней бури. В них не было злобы. Была усталость, вина и такой сильный страх, что Сон Хуну захотелось не спрашивать ни о чем, а просто обнять ее.

— Привет, — выдохнула она, и ее голос прозвучал хрипло, неузнаваемо.

— Привет, — ответил он, замирая в двух шагах от нее. Он боялся сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть.

Ми Юн обвела взглядом пустой, но все еще небезопасный из-за редких проходящих учеников коридор.

— Можем... Можем пойти куда-нибудь? Где тише. Поговорить.

— Конечно, — мгновенно согласился он. — Куда угодно.

Они вышли во внутренний дворик школы, к старой беседке, обвитой голыми плетистыми розами. Здесь пахло сыростью и опавшей листвой. Сели на холодную каменную скамью, оставив между собой пространство, которое сейчас казалось шире любой пропасти.

Тишина повисла снова, но на этот раз она была преднамеренной, тяжелой, полной невысказанного. Ми Юн, кажется, собрала всю свою волю в кулак. Она не смотрела на него.

— Сон Хун, — начала она, и каждое слово давалось ей с огромным трудом. — Мне нужно... Мне очень нужно, чтобы мы взяли паузу.

Он почувствовал, как у него екнуло внутри, будто он провалился в пропасть. Но он молчал, давая ей договорить.

— Это не из-за тебя, — поспешно добавила она, наконец бросив на него короткий, полный муки взгляд. — Ты ничего плохого не сделал. Ты был... ты идеальный. Слишком, наверное. Это я. Все во мне. Я... я не могу чувствовать себя комфортно. Я как будто надела чужую, очень красивую одежду, и она мне жмет везде, и я не могу в ней дышать. Я виню во всем себя. Каждую минуту. Я виновата перед тобой, что ввязалась в это, не поняв до конца... не поняв себя.

Сон Хун слушал, и его мозг лихорадочно пытался обработать информацию. Не из-за него. Не из-за Е Джуна?

— Ми Юн, — осторожно начал он. — Это... из-за того, что тогда произошло? Е Джун на тебя накричал. Он сказал тебе что-то... что-то ужасное?

Она резко покачала головой.

— Нет. Нет, Сон Хун. Это не из-за него. Он был последней каплей, но не причиной. Он... он просто озвучил вслух то, что я и сама чувствовала. Что я веду себя как эгоистка. Что я тебя мучаю. И он был прав. — Голос ее дрогнул. — Но проблема началась гораздо раньше. В тот самый момент, когда я сказала «давай попробуем». Мне казалось, я готова. Мне казалось, я хочу этого. А потом пришел этот... этот ужасный, давящий груз. Ожиданий. Моих собственных, в первую очередь. Я постоянно думаю: «А правильно ли я себя веду? А что я должна чувствовать? Почему мне так тяжело?». Я зациклилась на этом. И мне стало невыносимо тяжело.

Она наконец подняла на него глаза, и в них стояли слезы.

— Я не понимаю, что со мной происходит. И пока я не разберусь в этой каше у себя в голове... я не могу быть с тобой. Это будет нечестно. По отношению к тебе. Это уже и так нечестно.

Сон Хун смотрел на нее — на эту умную, сильную, всегда такую уверенную Ми Юн, которая сейчас выглядела совершенно потерянной и разбитой. Его собственная обида и недоумение начали медленно отступать, сменяясь чем-то другим. Жалостью? Нет, не совсем. Пониманием, что ее боль — настоящая. Она не притворяется, не играет. Она действительно страдает.

Он хотел спросить: «А если разберешься? Вернешься?». Хотел умолять дать ему шанс помочь, что-то исправить. Но слова, которые она только что сказала — «это будет нечестно» — повисли в воздухе предупреждением.

Он глубоко вдохнул. Осенний воздух обжег легкие.

— Пауза, — произнес он, пробуя это слово на вкус. Оно было горьким. — Хорошо.

Она смотрела на него с немым вопросом и страхом в глазах: а вдруг он сейчас накричит, как Е Джун? Вдруг назовет её эгоисткой?

— Я не буду тебе писать, если ты не захочешь, — тихо сказал он. — Не буду искать встреч. Даю тебе это пространство. Все, что тебе нужно.

— Сон Хун... — ее голос сорвался.

— Но, Ми Юн, — он перебил ее, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала твердая, взрослая нота. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Разберись. Пожалуйста. Для себя. Не для меня. А для себя. А когда... когда поймешь, каким бы ни было твоё итоговое решение... — он сделал паузу, собираясь с духом, чувствуя, как что-то рвется у него внутри, но продолжая, — я его приму. Честно. Без обид. Ну, постараюсь без обид.

Он улыбнулся. Натянуто, криво, но улыбнулся. Это было благородно. И от этого стало еще больнее.

Ми Юн не выдержала. Слезы, которые она сдерживала, покатились по ее щекам. Она кивнула, не в силах выговорить ни слова, затем резко встала и, прикрыв лицо рукой, почти побежала прочь, оставив его одного в холодной беседке.

Сон Хун остался сидеть. Он смотрел на ее удаляющуюся спину, и в его груди было странное, противоречивое чувство. Была острая, свежая боль от расставания — пусть и временного. Была горечь и растерянность. Но под всем этим — тонкая, едва уловимая нить какого-то нового, горького уважения к ней. И, как ни странно, к самому себе. Он поступил не как обиженный мальчик, а... как кто-то, кто старается быть взрослым в ситуации, где все вели себя как дети. Это знание не лечило боль, но давало слабую опору в том одиночестве, которое теперь его ждало. Он встал, засунул руки в карманы и медленно пошел домой, чувствуя, как ветер пронизывает его насквозь, но внутри уже зрела тихая, стальная решимость — выдержать эту паузу. И выжить в ней.

***

Ночь после разговора с Ми Юн была не временем для сна, а бесконечным коридором из мыслей. Сон Хун ворочался в кровати, чувствуя, как простыни свинцовой тяжестью наваливаются на него. В голове гудело навязчивое эхо ее слов: «Пауза», «Виновата перед тобой», «Не понимаю, что со мной происходит». Это было хуже, чем прямой отказ. Отказ — это ясно. А это — болото неопределенности, в котором он увязал с головой. И поверх этого, как острая застрявшая заноза, — ситуация с Е Джуном. Его странный, яростный взгляд, его крик, а потом это молчаливое, виноватое избегание. Сон Хун чувствовал себя так, будто стоит на зыбком песке, и под ногами у него рушатся сразу два фундамента — едва начавшиеся отношения и многолетняя дружба. Он смотрел в потолок, пока за окном черный цвет ночи не начал медленно разбавляться грязно-серым предрассветным светом.

Утро в школе было размытым, как плохая фотография. Он шел по коридорам на автопилоте, и звуки вокруг — грохот шкафчиков, смех, звонки — доносились будто из-под воды. И тут его взгляд, блуждающий и несфокусированный, зацепился за знакомую сцену в холле.

Ха Ру стоял, прислонившись к стене, а перед ним, слегка запрокинув голову, смеялась Ха Юн. Он что-то говорил, размахивая руками, а она слушала, и на ее лице играла такая теплая, беззаботная улыбка, что на ее фоне весь мир казался черно-белым. Ха Ру поправил прядь волос у нее на лице, и ее щеки залил легкий румянец. Картина была идеальной. Идиллической. Как кадр из того самого «счастливого кино», в котором, как казалось Сон Хуну, еще пару дней назад, он наконец-то получил главную роль.

И его пронзило. Не злость. Не обида на них. А острая, жгучая, тошнотворная зависть. К этой простоте. К этой ясности. К тому, что у них все получается легко и естественно, в то время как его собственная жизнь рассыпается на глазах, как замок из песка под набежавшей волной. Эта зависть была такой физической, что у него свело живот.

Он не выдержал. Не смог больше носить в себе этот клубок из боли, непонимания и одиночества. Подход к ним был необдуманным, порывистым. Он подошел, и его тень упала на пару.

— Привет, — хрипло бросил он.

Улыбки на их лицах замерли, сменившись настороженным вниманием. Ха Ру мгновенно оценил его вид: затуманенный взгляд, тени под глазами, напряженный рот.

— Сон Хун, эй, как ты? — спросил Ха Ру, и в его голосе сквозь привычную бодрость пролезла тревога.

— Плохо, — отрезал Сон Хун, без предисловий. Он даже не посмотрел на Ха Юн, хотя понимал, что она — лучшая подруга Ми Юн, и это добавляло ситуации еще один слой неловкости. Но ему было все равно. Его прорвало. — Мы с Ми Юн... взяли паузу. Она сама попросила. Говорит, не понимает своих чувств. Что сама во всем виновата.

Он выпалил это, глядя куда-то мимо них, в пространство. Ха Юн тихо ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Ох, Сон Хун... Мне так жаль. Я... я знала, что она не в себе, но чтобы так...

— Ты видела ее такой раньше? — резко перевел на нее взгляд Сон Хун. — Замкнутой? Бегущей ото всех?

— Никогда, — честно покачала головой Ха Юн. Ее глаза выражали искреннее сочувствие. — Она всегда знала, чего хочет. Была уверенной. Я... я даже не знаю, как ей сейчас помочь. Она и со мной почти не говорит.

Это признание немного успокоило бурю ревности и обиды в душе Сон Хуна. Значит, дело не только в нем. Она отстранилась ото всех.

— И кроме всего этого, — продолжил он, и голос его стал ниже, злее, — где, блять, Е Джун?

Вопрос повис в воздухе, колючий и неудобный. Ха Ру и Ха Юн обменялись быстрым, красноречивым взглядом. Ха Ру слегка поежился.

— Его сегодня не будет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Неважно себя чувствует.

— С каких это пор он «неважно себя чувствует» и пропускает школу? — Сон Хун фыркнул. — И почему я узнаю об этом последним? Почему ты знаешь, а я нет? Он что, тебе звонил? Тебе доверяет, а мне — уже нет?

— Сон Хун, подожди... — начал Ха Ру, поднимая руки в умиротворяющем жесте.

— Нет, ты подожди! — голос Сон Хуна дрогнул от накопившейся ярости и боли. — Что происходит, а? У всех внезапно появились свои секреты, свои тайные клубы, куда меня не зовут! Ми Юн что-то там «не понимает». Е Джун то срывается и орет, то «неважно себя чувствует» и скрывается. Ты, — он ткнул пальцем в Ха Ру, — ходишь вокруг да около и что-то знаешь! Мы вообще друзья? Или я был дураком, который думал, что мы одна команда, а на самом деле каждый теперь сам по себе?

Он почти кричал. Проходящие мимо ученики оборачивались. Ха Юн потянулась, чтобы положить руку ему на локоть, но он дернулся.

— Сон Хун, пожалуйста, успокойся. Е Джун... ему нужно время. Просто время разобраться. Не сейчас.

— Разобраться в чем? — впился в него Сон Хун взглядом. — В чем ему нужно разбираться, Ха Ру? Что он такого натворил, что даже со мной не может поговорить? Или что я такого сделал? Скажи!

Это был прямой вызов. Ха Ру замер. Его лицо отражало настоящую внутреннюю борьбу. Он видел боль и отчаяние в глазах лучшего друга. Каждая клетка его тела хотела выложить все: рассказать про Е Джуна, про его мучительную тайну и все последующие страдания. Это могло бы все объяснить. Но он дал слово. Он пообещал. И это слово было крепче, чем даже это дружеское сострадание.

— Я не могу, — выдохнул Ха Ру, и его голос стал тихим, почти шепотом. Он смотрел в пол, не в силах выдержать взгляд Сон Хуна. — Это не моя тайна. И я не могу ее рассказать. Даже тебе. Прости.

Слова «даже тебе» прозвучали как приговор. В глазах Сон Хуна что-то погасло. Вся злость, все напряжение сменились леденящим, пустым разочарованием.

— Понятно, — произнес он плоским, безжизненным тоном. — Очень понятно. Отлично провели время. Продолжайте.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Его спина была прямая и неестественно напряженная.

Ха Ру сделал шаг вперед, чтобы догнать его, остановить, но рука Ха Юн мягко, но настойчиво удержала его за запястье.

— Не сейчас, — тихо сказала она. — Ему нужно остыть. Ты сейчас только хуже сделаешь.

Ха Ру обернулся к ней, и на его обычно беззаботном лице читалась настоящая, детская растерянность и боль.

— Но он же прав, — прошептал он. — Он думает, что мы его предали. Что мы не друзья. А я... я не могу ничего сказать. Я разрываюсь, Юн. Я хочу помочь им обоим, и от этого не могу помочь никому!

Ха Юн не стала расспрашивать. Она не спросила: «А что за тайна?». Она просто подошла ближе, обняла его и прижалась лбом к его плечу.

— Ты сделал то, что считал правильным, — сказала она, ее голос был твердым убежищем в его хаосе. — Ты держишь слово. Это правильно. А Сон Хун... ему просто очень больно. Дайте ему время. И себе тоже.

Ха Ру обнял ее в ответ, крепко, почти отчаянно, ища в ее тепле хоть какую-то опору. Он был благодарен ей до слез за то, что она не лезла в душу, а просто была рядом. Но внутри него действительно все разрывалось. Он чувствовал себя предателем по отношению к Сон Хуну, чувствовал тяжесть доверия Е Джуна, и этот внутренний конфликт грозил разорвать его на части. Он стоял, прижавшись к своей девушке, и смотрел в пустой коридор, куда ушел его лучший друг.