Часть 2

Солнце только-только начало растапливать ночную прохладу, но подземка жила своим, вечным климатом — спертым воздухом, пропитанным запахом масла, пыли и миллионов чужих жизней. Сон Хун стоял у самой кромки желтой предупреждающей полосы, чувствуя, как тяжелый бас из наушников буквально вдавливает ему в грудь ритм, пытаясь вытеснить нервное подергивание где-то под ребрами. Первый учебный день в старшей школе. Событие, которое он ждал и боялся в равной степени, как странный аттракцион с неизвестным финалом. Ждал, потому что это был билет куда-то дальше, к взрослой жизни, где, казалось, должно было быть больше свободы. Боялся, потому что свобода эта пахла неизвестностью, новыми лицами, повышенными требованиями и его собственной прилипчивой неловкостью, которая обострялась в такие моменты до состояния физической боли.

Двери вагона со скрежетом разъехались, впуская волну утренней суеты. Он влился в поток, нашел свободное место у дверей и ухватился за холодный, отполированный тысячами рук поручень. В наушниках сменился трек, но тревога не уходила. Чтобы заглушить ее, он уткнулся в экран телефона, пролистывая бесконечную, бессмысленную ленту: политические сводки, которые его не касались, глупые мемы с котами, и сплошная, однообразная стена сторис и постов — «С первым днем учебы нас!», «В добрый путь!», «Ни пуха, ни пера!». Он фыркнул так, что сидевшая напротив пожилая женщина неодобрительно на него посмотрела.

«Почему вообще с этим поздравляют? — пронеслось у него в голове, а взгляд блуждал по мелькающим в темноте тоннеля огням. — Как будто мы все не ждали этого дня как каторги.».

На следующей станции в вагон ворвался настоящий шторм. Гул голосов, смех, шуршание новых ранцев и скрип подошв по грязному полу. Вагон мгновенно заполнился пестрой толпой школьников в формах. По крою, цвету и значкам можно было безошибочно определить их принадлежность к тому или иному учебному заведению. Сон Хун машинально отпрянул глубже, прижимаясь к стеклу, но его взгляд, скользящий по лицам, внезапно наткнулся на одно и замер. У противоположных дверей, прислонившись к стеклянной перегородке, стояла девушка. Черные, как смоль, волосы спадали ровно до поясницы, а прямая челка, похожая на занавес, скрывала ее брови. На ней был темно-синий пиджак с едва заметной красной окантовкой по рукавам — та самая форма. Школа Нанган.

Сердце Сон Хуна совершило резкий, болезненный кульбит, ударившись о ребра. «Вчерашняя девушка? Ми Юн, кажется...» В памяти всплыла хаотичная картинка: узкий проход между стеллажами, разбросанные пакеты, ее взгляд, полный ярости и унижения, и его собственная неуклюжая попытка помочь, обернувшаяся еще большим конфузом. А теперь она стояла здесь, в полуметре от него, и на ее лице не было и следа вчерашней бури. Только легкая утренняя отрешенность и полная погруженность в экран смартфона. Свет от дисплея выхватывал из полумрака вагона четкий профиль, прямой нос, пухлую нижнюю губу.

«Надо же, — подумал он с невольным удивлением. — Она не всегда злится... Выглядит... спокойной. Или просто еще спит на ходу?»

Пальцы сами потянулись к телефону. Он вышел из музыкального приложения и, облизнув внезапно пересохшие губы, зашел в общий чат — «Три идиота». Ха Ру и Е Джун. Его спасательный круг, его штаб кризисного управления во всех социальных катастрофах. Вчерашний вечер они потратили на составление для него краткого, но емкого руководства под условным названием «Алгоритм действий при повторной встрече с объектом конфуза».

Ха Ру: БРО, ГЛАВНОЕ — НЕ ПАНИКОВАТЬ. Дыши. Извинись нормально, без этих своих поклонов до пола, а то выглядит, как будто ты на похоронах собственной репутации.Е Джун: Согласен. И смотри в глаза. Ну, или в переносицу. Это почти то же самое, но менее напряжно.Ха Ру: Да, и будь честен. Скажи, что вчера просто обделался от неожиданности. Девушки это... вроде как ценят. Искренность.

«Нужно собраться, — мысленно процитировал он советы, делая такой глубокий вдох, что у него закружилась голова. — Просто извинись и будь честен. Как на устном экзамене. Только экзаменатор — красивая девушка, которая уже считает тебя неуклюжим идиотом».

Ладони вспотели, оставив влажные отпечатки на матовом корпусе телефона. Он вытер их о брюки, сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Оттолкнувшись от поручня, он сделал первый шаг. Потом второй. Пространство между ними, это условный метр, заполненный людьми и звуками, начало сокращаться. Каждое его движение казалось угловатым, преувеличенным, как в плохом сновидении.

И вот он уже перед ней, перекрывая ей свет от окна и часть обзора. Она медленно подняла глаза от экрана. Сначала в них было лишь рассеянное любопытство, мгновенное сканирование помехи. Потом — фокус. Узнавание. Оно было не мгновенным, а нарастающим, как темная волна. Зрачки расширились, брови поползли вверх. Он открыл рот. И из него, громче, чем грохот колес, громче, чем весь шум вагона, вырвалось:

— ПРИВЕТ!

Слово прозвучало как выстрел. Несколько голов поблизости повернулись. Пара старшеклассников усмехнулась. Девушка вздрогнула так, что чуть не выронила телефон. Сон Хун почувствовал, как по его лицу, шее, ушам разливается густой, горячий стыд.

— Ой, то есть... з-здравствуй... Я... — голос, который должен был быть уверенным, предательски сдал, превратившись в хриплый, сбивчивый шепот. Он запнулся, чувствуя, как горит все его существо.

Ее глаза, большие, карие, с длинными ресницами, которые он сейчас впервые разглядел, округлились уже не от неожиданности, а от нарастающего, живого возмущения.

— Ты?! — ее голос прозвучал резко и звонко, перекрывая шум. — Ты меня сталкеришь? Серьезно? Со вчерашнего дня выследил? Это уже не смешно!

— Блин, нет же, я не преследую! — он замахал руками, как ветряная мельница в ураган, что только усилило комичность картины. — Я просто еду в школу! Клянусь! Это... это судьба такая. Или злая ирония... Смотря с чьей стороны посмотреть... — он сглотнул ком, вставший в горле. — Можем поговорить, пожалуйста? Одну минутку. Честное слово.

Он изо всех сил пытался удержать ее взгляд, как советовал Е Джун, но глаза предательски соскальзывали то на ее аккуратно завязанный галстук с небольшой медальонкой, то на бейдж на пиджаке, где четко читалось: «Ан Ми Юн».

Ми Юн молча, не сводя с него глаз, изучала его лицо. Вчера он был в маске, натянутой на лицо. Сейчас — нет. Чуть взъерошенные утренней спешкой волосы, прямые, темные брови, довольно выразительные глаза, которые сейчас смотрели с таким испуганным раскаянием, что это было почти невыносимо. Смущение и неловкость делали его похожим на щенка, который напакостил и теперь ждет, что его прогонят, но все еще надеется на ласку. Это было неожиданно. И это на секунду обезоружило.

— Только не говори мне, — проговорила она медленно, выдерживая паузу, и каждый звук был отточен, как лезвие, — что ты учишься в школе Нанган... Этого не может быть. Это слишком.

Он молча, словно виноватый школьник у доски, указал пальцем сначала на свой нагрудный кармашек с тем же самым логотипом — стилизованной сосной, потом перевел палец на ее бейдж.

— Судя по всему... да. — голос сорвался на фальцет. — Ан Ми Юн.

— О боже, — она простонала, закатив глаза к потолку вагона, словно ища там ответа или хотя бы сочувствия. Ее плечи обмякли. — Какой кошмар... Какой абсолютный, беспросветный ужас...

В этот момент динамики хрипло объявили их станцию. Двери еще не начали открываться, но Ми Юн уже резко, как пружина, рванулась к выходу, ловко лавируя между пассажирами. Ее движения были быстрыми, резкими и безошибочными — чистое, не замутненное сомнениями, бегство.

Сон Хун остался стоять на том же месте, чувствуя себя пустым местом. Идиотом. Пятном на репутации человечества. «Ну что ж, — пронеслось в голове тупой, тяжелой глыбой. — Первый шаг сделан. Прямо в пропасть. В самую точку». Вагон быстро пустел. Но где-то в глубине, под грудой унижения, зашевелилось знакомое упрямство. Та самая черта, что заставляла его переписывать конспекты по три раза, пока они не становились идеальными, или добиваться победы в игре, даже когда все казалось проигранным. Он резко встряхнул головой, словно сбрасывая оцепенение, и, буквально выпрыгнув на платформу в последний момент перед смыканием дверей, бросился догонять удаляющуюся синюю спину.

— Ми Юн! Эй, постой! Можешь выслушать меня, п-пожалуйста! Я не займу много времени, честное слово!

Он тащился за ней по длинному, эскалаторному коридору, как навязчивая тень от которой нельзя отмахнуться. Она ускоряла шаг, не оборачиваясь, высоко подняв голову. Но вокруг, на пути к выходу, уже копились их будущие одноклассники и просто ученики Нангана. Шепотки, украдкой брошенные взгляды, сдержанные ухмылки. Ми Юн почувствовала их на своей спине раньше, чем увидела — особая, колючая аура всеобщего внимания. Она замерла на середине ступенек, ведущих к выходу на улицу, и резко обернулась. Ее лицо, такое отрешенное в вагоне, теперь исказилось от чистого, неподдельного раздражения, в котором читалось и желание прекратить этот фарс, и досада.

— Ладно! — выдохнула она, и в этом слове слышалось напряжение натянутой струны. Она остановилась так резко, что он чуть не врезался в нее. — У тебя есть ровно одна минута! Отсчет пошел!

Она скрестила руки на груди в защитной позе и демонстративно, утрированно, посмотрела на большие цифры на экране своего телефона. Сон Хун засуетился. В голове смешались все советы друзей, превратившись в кашу. Честность. Искренность. Прямота. Он выпрямился во весь рост, вдохнул полной грудью, расправил плечи... И согнулся в глубоком, почти девяностоградусном поклоне, которого так опасался Ха Ру, замкнувшись в своем позоре, как в коконе.

Над ними повисла звенящая тишина, нарушаемая только городским гулом и шагами прохожих, которые теперь замедлялись, чтобы получше рассмотреть спектакль. Ми Юн от неожиданности даже разжала скрещенные руки и опустила их по швам.

— Что? — выдавила она, не понимая.

— Я-я просто не то чтобы хорошо общаюсь с людьми... — его голос доносился снизу, из района потрескавшегося асфальта. — А с девушками... ну, ты, наверное, уже поняла, что я полный профан... Понимаешь, вчера я просто растерялся, а сегодня хотел как лучше, а получилось... к-короче, прости! Виноват! Очень!

Ситуация достигла пика сюрреалистичности. Парень в почтительном поклоне посреди тротуара. Девушка, которая не знает, смеяться ей, злиться или просто развернуться и уйти. И хор зрителей, который уже не скрывал своего интереса, образовав полукруг.

— Хватит! — зашипела Ми Юн, остро, физически ощущая на себе десятки любопытных глаз. Ее щеки запылали. — Что ты делаешь? Подними голову, ты привлекаешь вгтмание! Я не хочу быть частью этого шоу!

Он не шевелился, застыв в своей немой просьбе о прощении.

— Я сказала, поднимись! — ее голос сорвался, в нем появились нотки паники. — Я не злюсь, окей? Ну, почти не злюсь! Просто встань ровно, ради всего святого!

Сон Хун резко выпрямился, словно на пружине. Лицо было багровым от прилива крови, волосы растрепались. Но впервые за все это утро он смог, не отводя взгляда, посмотреть прямо на нее. И увидел, что ее щеки тоже горели ярким румянцем. Не от гнева, а от жгучего, всепоглощающего смущения. Ее длинные ресницы подрагивали, а губы были плотно сжаты, пытаясь сдержать дрожь. В этот момент, сквозь туман собственного стыда, он с абсолютной, кристальной ясностью подумал, что она невероятно, сногсшибательно красива. Особенно вот так, смущенно-раздраженная, живая, настоящая, без защитной маски высокомерия или гнева.

— П-правда? — его голос все еще дрожал, но уже не так сильно. — Ты точно не злишься? Ты не будешь меня ненавидеть до конца учебного года?

— Да-да, сто раз да, — она махнула рукой, отводя взгляд в сторону, к безразличным фасадам домов. — Только, умоляю, прекрати это цирковое представление. И... кстати. Меня тоже прости.

Он не поверил своим ушам. Она извиняется?

— У меня, есть такая дурацкая привычка... — она продолжила, с трудом подбирая слова. — Быстро заводиться. Как порох. Вспыхиваю, а потом уже поздно. Но! — она снова посмотрела на него, и ее взгляд снова стал жестким, предупреждающим, хотя в уголках глаз еще пряталось смущение. — Это не значит, что мы теперь лучшие друзья или что-то в этом роде. А еще — не ходи за мной, я умоляю. А лучше вообще ко мне не подходи, пока мы оба учимся. Ладно? Давай расстанемся на такой вот... цивилизованной ноте. Мир, взаимные извинения. И точка.

Его сердце, только начавшее биться ровнее, снова оборвалось и упало куда-то в бездну.

— Н-но... — он попытался найти слова, уцепиться за что-то. Может, спросить, в каком она классе? Предложить... ничего он не мог предложить. — Может...

— Никаких «но» и никаких «может»! — она отрезала, и в ее тоне снова зазвучала холодная сталь, не терпящая возражений. — Я абсолютно серьезно. У меня последний, выпускной год, и я не планирую тратить его на... на подобные драмы. Понял?

Развернувшись на носках с такой решимостью, будто отрезала последнюю нить, она зашагала прочь, быстро растворяясь в толпе у величественных, темных ворот школы Нанган. На этот раз он не побежал следом. Он просто стоял, наблюдая, как ее стройная фигура в синем пиджаке становится все меньше и меньше, пока окончательно не исчезла в темном проеме, поглощенная школой.

Толпа вокруг, лишившись бесплатного утреннего спектакля, с неохотой расходилась, обсуждая увиденное. Сон Хун вздохнул, так глубоко, что заныли легкие, и побрел к тем же воротам, чувствуя усталость, как после марафона, который он проиграл еще на старте. По дороге его мысли, сбиваясь и путаясь, ныряя в прошлое и будущее, кружились только вокруг нее. Черные, как ночь после грозы, волосы, которые, наверное, пахнут чем-то чистым и свежим, вроде дождевого воздуха или зеленого яблока. Глаза, в которых он увидел не только вспышку гнева, но и удивление, и растерянность, и ту самую, такую человеческую, уязвимость. Фарфоровая кожа, тронутая алым румянцем смущения. Она была прекрасна, и это осознание било по голове с новой, непреложной силой. Вчера это был просто конфуз, сегодня — открытие. И это открытие ему... нравилось. Очень.

Но ее слова висели в воздухе между ними, как ледяной, невидимый барьер: «Лучше вообще ко мне не подходи». Она ясно, четко, без полутонов обозначила границу. Неприступную стену с колючей проволокой поверху. Он всегда был неуклюж с девушками. Даже с его внешностью, которую осторожно называли «милой в стиле недотроги» или «перспективной, если бы не замкнутость», он умудрялся превращать любой диалог в квест на выживание с единственным неправильным выбором. Но сейчас, впервые, это было не просто стеснение или страх. Это было желание. Желание заговорить, узнать, увидеть эту смесь гнева и смущения снова, понять, что скрывается за этой броней. И оно наталкивалось на прямой, жесткий отказ.

Он подошел к своему шкафчику, механически открывая кодовый замок. «Может, стоит попробовать? — нашептывал один внутренний голос, робкий, но настойчивый, как первая трава сквозь асфальт. — Не сразу. Ненавязчиво. Улыбнуться в коридоре. Сказать «привет». Она же сама извинилась, значит, не все еще потеряно. Может, она просто испугалась всей этой нелепости?»

«Нет, — тут же отвечал другой, более привычный и практичный голос, голос горького опыта и самосохранения. — Она ясно дала понять. «Не подходи». Ты уже стал для нее источником публичного позора и нежелательного внимания в самый первый учебный день. Дай человеку спокойно прожить этот год. Забудь. Лучше сразу, чем потом мучиться и терзать ее своим присутствием. Ты уже достаточно навредил».

Сон Хун захлопнул дверцу шкафчика со звуком, похожим на выстрел. Далекий, пронзительный звонок на первый урок разрезал утреннюю суету. Их история началась с нелепого столкновения в книжном магазине и закончилась у школьных ворот, так и не успев начаться по-настоящему. Логика, горький опыт и элементарное чувство такта твердили хором: «Отступи. Оставь ее в покое».

***

Девушка двигалась стремительно, чувствуя за спиной хищные тени. Ее взгляд, обычно спокойный и проницательный, сейчас метался из стороны в сторону, выискивая в толпе знакомый силуэт, место, где можно было бы перевести дух и сбросить с плеч груз всеобщего внимания.

В воздухе витало напряжение — едва уловимое, но ощутимое. Ми Юн не любила быть в центре внимания, предпочитая оставаться в тени, наблюдая, анализируя, но не участвуя. Сплетни и недопонимания были для нее острыми шипами, способными разорвать тонкую ткань ее душевного равновесия, которое она так тщательно выстраивала.

Сегодняшний инцидент, хоть и оставил неприятный осадок, все же принес некое странное облегчение. Как будто гнойник вскрылся. Сон Хун — так, кажется, его звали? Странный, противоречивый юноша. Его личность казалась сотканной из несоответствий. Смущение, окрашивающее уши яркой краской, и внезапные всплески громкости. Попытка быть галантным, оборачивающаяся комичным поклоном. Явное желание загладить вину и полная неспособность сделать это изящно. Может, это просто глубокая, болезненная застенчивость? Или что-то еще? Мысль о том, что его язвительность вчера в книжном могла быть такой же защитной реакцией растерянного человека, как и ее собственная вспышка гнева, заставила ее на мгновение задуматься.

Школьный двор встретил ее привычным, оглушительным какофонией голосов, смеха, хлопающих дверей и скрипа кроссовок по асфальту. Ми Юн шла, погруженная в свои мысли, словно плыла против течения этой шумной реки, пытаясь собрать воедино разрозненные, острые кусочки произошедшего. Она надеялась, что этот день, как и вчерашний, останется лишь нелепым пятном в памяти, которое со временем поблекнет и исчезнет, оставив после себя лишь легкое, ироничное послевкусие недоумения.

На крыльце, словно яркое, жизнерадостное пятно в сером утреннем тумане школьных будней, сияла Ха Юн. Ее глаза, большие и выразительные, светились искренней, почти детской радостью при виде подруги, а руки сами собой взлетели вверх в широком, приветственном жесте, словно она ловила невидимый праздничный салют. Улыбка, беззаботная и теплая, озарила ее лицо, когда Ми Юн, не в силах устоять против этой заразительной энергии, ответила на объятие и мягко рассмеялась, чувствуя, как часть тревоги тает.

— Приве-е-ет! — голос Ха Юн звенел, как самый задорный колокольчик на свете, в то время как ее руки крепко, по-медвежьи, обвивали стройную фигуру подруги.

— Привет, — Ми Юн фыркнула, но не вырывалась. — Так обнимаешь, как будто не виделись целый год, а не сутки.

— А я и правда скучала! — призналась Ха Юн, наконец отпуская ее, но продолжая удерживать пронзительный, изучающий взгляд. — Что с тобой? У тебя вид, будто тебя только что выгрузили из стиральной машины на сильном отжиме. Все в порядке?

Ми Юн вздохнула, сдаваясь под напором этого искреннего интереса. Опустившись на скамейку рядом, она, сбивчиво, с паузами, поведала об утренней встрече в метро, о нелепом поклоне, о толпе зевак и о своем собственном смущении. Удивление Ха Юн было неподдельным — ее аккуратно подкрашенные брови взлетели к линии челки, а глаза широко раскрылись, став похожими на два блюдца.

— Сон Хун? Вот уж точно не думала, что вчерашние разборки в книжном были с ним... Ты же вчера только фыркала и материлась, имени не назвала.

— Разве я тебе не сказала его имя вчера? — нахмурилась Ми Юн.

— Не-а, — покачала головой Ха Юн, и ее черные волосы раскачивались в такт. — Ты сказала что-то вроде «какой-то деревянный идиот».

— Ой... Ну, Сон Хун. А ты... ты его знаешь? — в голосе Ми Юн прозвучала настороженность.

— Конечно знаю! — воскликнула Ха Юн, как будто это было так же очевидно, как то, что небо голубое. — Мы же в одном классе, Ми Юн. Он сидит у окна, третий ряд. Тот самый, друг твоего придурочного друга детства, Ха Ру.

— Черт... — прошептала Ми Юн, закрывая лицо ладонями. — Как тесен мир... Никогда раньше его не замечала... — Она опустила руки и посмотрела на подругу. — Кстати, о придурке. Он все еще тебя донимает?

На лице Ха Юн появилась гримаса, смесь усталости и раздражения. — О, не начинай. Сил моих нет... Он вчера опять слал какие-то дурацкие сообщения со смайликами. Я их даже не открывала.

Ми Юн знала эту историю — Ха Ру преследовал ее подругу с самой первой линейки в старшей школе, словно верный, но очень надоедливый щенок. Она давно подозревала, что за всей этой показной дурашливостью скрывается самая обычная, неумелая влюбленность, но Ха Юн упорно, почти фанатично, считала его просто неисправимым, назойливым идиотом, не стоящим ни капли ее внимания.

Девушки поднялись и направились в сторону своих шкафчиков. Ха Юн, загадочно глядя куда-то вдаль поверх голов проходящих мимо учеников, поделилась неожиданным наблюдением:

— Знаешь, а он вообще-то... не такой, каким кажется в такие моменты.

— Кто? Ха Ру? — удивилась Ми Юн, надевая свою обувь.

— Нет, о чем ты! О Сон Хуне.

— А... — Ми Юн на мгновение задумалась. — Ну, обычно он тихий, да? С другими девушками, я имею в виду.

— Тихий? — Ха Юн фыркнула. — Я бы сказала, он с ними вообще не говорит. Вообще. Ни слова. Сидит, уткнувшись в учебник или в телефон, и ни на кого не смотрит. Как будто мы все невидимки или инопланетяне. Странно, правда? Для парня с такой внешностью...

Ми Юн удивилась. «С такой внешностью»? Она вчера и сегодня видела только растерянного, краснеющего юношу с виноватыми глазами. Привлекательного? Возможно, если разглядывать... Но она не разглядывала.

— О-о-о, — протянула она, собираясь с мыслями. — По нему и так видно. Ему бы стоило подтянуть свои навыки коммуникации с противоположным полом, не в упрек ему, конечно. Просто так будет легче жить, — Ми Юн улыбнулась, размышляя о том, как нелепо он тащился за ней сегодня утром.

— Наверное, — согласилась Ха Юн, но в ее голосе прозвучала какая-то странная, задумчивая нотка. — Ну, он в целом... достаточно милый, нет? В нормальном состоянии, я имею в виду. Не тогда, когда он падает на людей или кланяется в ноги.

Ми Юн резко обернулась к подруге, застыв в изумлении. — Погоди-ка. Он тебе нравится?

Лицо Ха Юн мгновенно залилось ярким румянцем. — Да нет же, ты дурочка! — она нервно замахала руками, словно отгоняя назойливую муху. — Просто... просто описала его по своему первому впечатлению! Обычное человеческое наблюдение!

Их смех, звонкий и чистый, наполнил узкий коридор, когда они, наконец, вышли и пошли к своим классам. Разговор плавно перетек от загадочного, молчаливого Сон Хуна к куда более насущным и пугающим темам — предстоящим выпускным экзаменам, которые нависли над ними, как низкие, свинцовые грозовые тучи, готовые пролиться потоками сложных заданий и бессонных ночей. Они попрощались у дверей своих классов, легким кивком и улыбкой, обе понимая без слов, что скоро снова встретятся на перемене или после уроков, чтобы поделиться новыми историями, переживаниями и, возможно, продолжением сегодняшней нелепой саги.

Едва переступив порог своего класса, Ми Юн встретилась взглядом с тем, кто был, пожалуй, ее самым спокойным и предсказуемым союзником в стенах этого учебного заведения — с Е Джуном. Их знакомство, иронично, тоже произошло благодаря Ха Ру, который в свое время, запыхавшись, ворвался в класс Е Джуна, бурно жестикулируя. Внезапно заметив Ми Юн он просто сказал — «Смотри, это моя подруга детства! Теперь и вы друзья!» И, как это часто бывало с напористым Ха Ру, так и вышло.

Е Джун был воплощением того самого принца из девичьих грез — высокий, статный, с безупречной осанкой, пронзительными голубыми глазами, которые казались слишком яркими для этого мира, и сияющими, идеально уложенными блондинистыми волосами. Его мягкий, бархатистый голос словно обволакивал собеседников, а эффектная, почти модельная внешность неизменно притягивала восхищенные и завистливые взгляды. Но Ми Юн ценила его не за это. Она ценила его спокойный, немного отстраненный ум, его странную, порой циничную, но всегда точную наблюдательность и то, что он был очень простым.

Кивнув ему в знак приветствия, Ми Юн устроилась за своей партой, которая находилась прямо перед его. Выложив учебники и тетради, она резко, почти импульсивно, развернулась к нему — еще мгновение, и ее черные волосы наверняка хлестнули бы его по лицу.

— Можно вопрос?

— Угу, — промычал он в ответ, не отрываясь от пачки чипсов, которую методично опустошал. Хруст был громким и нарочитым.

— Ты знаешь Сон Хуна?

На секунду, буквально на долю мгновения, Е Джун застыл. Хруст прекратился. Затем его лицо, обычно такое сдержанное, озарила ослепительная, солнечная улыбка, и звонкий, искренний смех наполнил пространство между ними. Он откинулся на спинку стула, вытирая выступившие от смеха слезы уголком рукава, и встретил ее возмущенный, недоуменный взгляд.

— Ох, прости, — проговорил он, наконец отсмеявшись, но в уголках его губ все еще играла усмешка. — Да, знаю. Он мой друг. Очень даже. Кстати, вчера вечером он... много говорил о тебе.

Его голубые глаза, обычно ясные, как небо, стали вдруг пронзительными, изучающими. Он смотрел на нее так пристально, словно пытался прочесть каждую мысль, каждую эмоцию, промелькнувшую у нее в голове при этих словах. Ми Юн закатила глаза, не в силах выдержать этот интенсивный, почти хирургический взгляд.

— О боже, не смотри на меня так, будто я экспонат в музее... И что же он такого наговорил?

— Что ты невероятно грубая и оглушительно громкая, — его смех вновь вырвался наружу, но в этот раз в нем чувствовалась какая-то странная, едва уловимая грань. Не просто веселье, а что-то еще. Словно он смеялся над какой-то внутренней шуткой, известной только ему.

— Да что этот хиккан, этот социальный калека, вообще понимает в женщинах? — возмутилась она, чувствуя, как щеки предательски заливает знакомый румянец. Ее гордость была задета.

— Ну-ну, успокойся, я пошутил, — парировал Е Джун, и его улыбка стала еще шире, но глаза оставались серьезными. — Он просто... пересказал ситуацию. Детально. Очень детально. Каждое твое слово, каждый взгляд. — Он сделал небольшую паузу, словно взвешивая что-то. — Но насчет «громкой»... это, кажется, была его собственная оценка. И, знаешь, возможно, он в чем-то прав.

— Да ну тебя и твоего застенчивого дружка к чертям собачьим, — обиженно хмыкнула Ми Юн, демонстративно отвернувшись к своим учебникам.

Е Джун еще несколько раз пытался завязать разговор, подкидывая невинные реплики или задавая вопросы о ее выходных, но она упорно, с театральным упрямством, его игнорировала, что только раззадоривало парня и вызывало новые, сдержанные приступы смеха. В его глазах, таких ясных и в то же время таких глубоких, плясали озорные, знакомые ей огоньки. И Ми Юн, несмотря на все показное недовольство и раздражение, не могла не уловить в его реакции что-то... особенное. Не просто веселье от неудачи друга. А что-то более сложное. Как будто для Е Джуна сам факт того, что Сон Хун так эмоционально, так подробно говорил о ней, о какой-то девушке, было явлением из ряда вон выходящим. Чем-то, что заслуживало не просто шутки, а самого пристального, почти ревнивого внимания. Но она отогнала эту мысль, как навязчивую мошкару. Их перепалки с Е Джуном давно стали привычной, почти уютной частью ее школьной жизни, и сегодняшняя была хоть и колючей, но все такой же знакомой.

***

Ха Юн, словно тень, скользила по классу, стараясь оставаться незамеченной, раствориться в полумраке раннего утра, пока помещение не заполнилось до отказа. Ее осторожные шаги, почти бесшумные, эхом отражались от голых стен, украшенных лишь портретами ученых и пожелтевшей картой мира. Сердце билось чаще, глухо и тревожно, отбивая ритм, известный только ей: он придет, он всегда приходит, это неизбежно. Но судьба, казалось, всегда была против нее — ее парта, та самая, что досталась ей по алфавитному списку, располагалась прямо в центре класса, на линии пересечения всех взглядов. Скрыться здесь было невозможно. Можно было лишь опустить голову и надеяться стать невидимкой.

И как по безжалостному расписанию, точнее секундного механизма, Ха Ру материализовался перед ней словно из самой толщины воздуха, перегородив свет от окна и пространство для дыхания. Его озорная, наглая улыбка, демонстрирующая зубы, и протянутые «Pepero» стали такой же привычной частью утреннего ритуала, как звонок на урок. Девушка, воспитанная на строгих правилах вежливости и неприкосновенности чужого пространства (которое он так яростно нарушал), не могла просто отфутболить подарок, хотя в глубине души мечтала именно об этом — одним точным движением отправить розовую упаковку в мусорное ведро. Внутренне содрогаясь, она медленно, почти с видимым усилием, протянула руку. Пальцы едва коснулись его ладони, когда она приняла угощение, после чего моментально убрала его под парту, в темноту, будто пряча улику. Ее взгляд уперся в столешницу.

— Ну вот, опять ни слова? — в его голосе, обычно таком уверенном и звонком, слышалась искренняя, почти детская обида. Он склонился немного, пытаясь поймать ее взгляд. — Хоть бы раз взглянула. Я ведь стараюсь.

Ха Юн, не поднимая взгляда от молнии на своей сумке, которую она методично расстегивала и застегивала, холодно, отчеканивая каждый слог, произнесла:

— Здравствуй, спасибо. Все.

— Ох, жестоко... — он выдохнул, но тут же, с присущей ему живучестью, улыбка вернулась на лицо. — Но знаешь, даже такому ледяному «спасибо» я рад! Слушай, я вчера видел котенка возле спортзала, о котором я говорил. Кажется, он подрался, лапка...

Его монолог, который, Ха Юн была уверена, растянулся бы до самого звонка, оборвал тяжелый, гулкий стук распашной двери, ударившейся о стену. В класс, словно призрак, ввалился Сон Хун. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей подряд. Темные круги под глазами контрастировали с бледной кожей, волосы были всклокочены. Его движения были вялыми, лишенными всякой энергии, а взгляд — потухшим, устремленным куда-то внутрь себя. С грохотом, заставившим несколько человек вздрогнуть, он бросил свою потрепанную сумку на парту рядом с Ха Юн и рухнул на стул, тяжело опустив голову на сложенные руки. Он закрыл глаза, словно пытаясь не просто отдохнуть, а спрятаться, исчезнуть, раствориться в этой тишине, которая воцарилась на секунду после его появления.

Ха Юн мысленно, со всей страстью, на которую была способна, возблагодарила уставшего юношу — он стал ее неожиданным, ниспосланным свыше спасением. Ха Ру, заметив состояние друга, виновато улыбнулся девушке — мол, дела, понимаешь — и, махнув рукой, направился к нему, оставляя ее в долгожданном, сладком одиночестве. Она наконец-то могла спокойно, не чувствуя на себе колючего взгляда, разобрать свои учебные материалы, аккуратно разложив тетради и учебники, мечтая о том невозможном дне, когда навязчивое, неумолимое внимание Ха Ру оставит ее в покое если не навсегда, то хотя бы до конца недели.

— Вау! Только пришел и уже выглядишь, как выжатый лимон! Не похоже на нашего прилежного заучку, который обычно первым приходит и последним уходит! — раздался прямо над ухом Сон Хуна веселый голос.

Тот медленно, с трудом, словно веки были сделаны из свинца, открыл глаза. Перед ним, облокотившись на соседнюю парту, стоял Ха Ру, сияя ехидной, но незлой улыбкой.

— Ха Ру, — хрипло начал Сон Хун, глядя на друга пустым взглядом. — Почему я вечно все порчу? Все, за что ни возьмусь. Все, что пытаюсь исправить.

Джу Ха Ру был той самой яркой, ослепительной звездой их школы — не просто популярный, а культовый, харизматичный до мозга костей, с безупречным, словно сошедшим со страниц журнала, чувством стиля. Его черные волосы были небрежно, но с хитрой расчетливостью уложены так, чтобы несколько прядей падали на лицо, обрамляя его. Голубые, как море в солнечный день, глаза почти всегда искрились лукавством и азартом. Несколько мелких, но стильных татуировок на светлой коже запястий и шеи только добавляли ему шарма и загадочности в глазах сверстников. Ха Ру был на пару сантиметров ниже Сон Хуна, но его тело, благодаря фанатичной преданности тренажерному залу, выглядело более подтянутым, рельефным, физически развитым — что было неудивительно для такого неугомонного, вечно находящегося в движении парня.

Они бы никогда не пересеклись, если бы не Е Джун, который свел их в далекие, пыльные времена средних классов, сказав что-то вроде: «Вы оба странные, только по-разному. Должны поладить». И это было правдой, но лишь отчасти. Аура, которой был окружен Ха Ру, так и кричала: «Да, я звезда, я недоступен для вас, обычных смертных». И именно таких людей — ярких, громких, притягивающих всеобщее внимание — тихо презирал Сон Хун, считая их поверхностными, недоразвитыми, ни на что не способными, кроме как красиво позировать и раздавать автографы на школьных стендах.

Однако, стоило узнать этого парня поближе, и становилось ясно, что репутация — всего лишь сплетни. Его внутренний мир был поистине удивительным — сложным, ироничным, преданным до фанатизма тем, кого он считал своими. Да, Ха Ру мог быть придурком, мог разыгрывать так, что хотелось его придушить, но он интуитивно чувствовал границы и никогда не переходил черту, искусно балансируя между легкомысленной веселостью и внезапной, отрезвляющей серьезностью.

— А что ты, собственно, сделал? — спросил Ха Ру, мгновенно переключаясь с шутливого тона на серьезный, деловой. Он придвинулся ближе, понизив голос. — Это тебя так эффектно отшила та самая девушка сегодня утром на станции? — шепотом, но очень выразительно, поинтересовался он, присаживаясь на край парты рядом.

Сон Хун вздрогнул, как от удара током. — Бля... — вырвалось у него. — Откуда ты это уже успел узнать? Это было всего минут тридцать назад!

— Сплетни, брат, — Ха Ру многозначительно поднял палец вверх. — Ты не представляешь, от скольких людей я сегодня уже слышал эту историю. И, поверь, в некоторых вариациях ты представал настоящим героем мелодрамы с поклоном на одном колене и стихами собственного сочинения. — Он усмехнулся своей лисьей, довольной улыбкой, поправляя непослушную прядь волос.

— Люди удивительные создания... — пробормотал Сон Хун, снова отводя взгляд в окно, где беззаботно клевали крошки воробьи. — Им делать нечего, кроме как обсуждать чужие провалы.

— Ну так и? — Ха Ру не отступал. — Это была она? Ми Юн?

— Откуда ты... — начал было Сон Хун, ощущая, как жар поднимается к лицу, но друг его перебил, тыча пальцем ему в грудь.

— Элементарно! Во-первых, ты вчера вечером только о ней и говорил. Во-вторых, вряд ли ты, Сон Хун, великий отшельник и мизантроп, смог бы заговорить с какой-либо другой девушкой на этой планете, если бы на то не было очень, очень веской причины! — с театральным жестом великого детектива произнес Ха Ру, складывая руки домиком. — А причина у тебя одна. Неудачное знакомство, которое ты, я слышал, пытался реанимировать самым эпичным образом. Детали, дружище. Мне нужны детали.

Их разговор, который уже привлек внимание нескольких одноклассников, прервал резкий, пронзительный звонок, и в класс, неся с собой волну строгости и старого парфюма, вошел учитель алгебры. Раздалась его традиционная, вымученная команда: «Всем встать! Приготовиться к уроку!». Класс зашуршал, поднимаясь.

Ха Ру, спрыгнув с парты и направляясь на свое место через весь класс, на ходу обернулся и бросил через несколько рядов парт, не особо стараясь снизить голос:

— На большой перемене, в старом месте! Жду историю в подробностях, без купюр! И не вздумай слинять!

Сон Хун лишь устало, почти незаметно кивнул, понимая, что теперь от подробного, унизительного и разбора полетов никуда не деться. Он знал, что Ха Ру, несмотря на весь свой гламурный лоск и репутацию легкомысленного повесы, всегда был готов выслушать, проанализировать и дать на удивление дельный, пусть и поданный в шутливой форме, совет. Но в данный момент, глядя на раскрытый учебник, где цифры и буквы сливались в одно серое пятно, ему больше всего на свете хотелось просто забыть о произошедшем, вычеркнуть этот день из календаря и начать все с чистого, немаркированного листа. Желательно, чтобы на этом листе больше никогда не появлялось имя Ан Ми Юн и его собственная глупость.

***

После последнего, бесконечно тягучего урока, друзья собрались в их старом, проверенном временем убежище — заброшенный художественный класс. Здесь их не слышал никто. Сон Хун, сгорбившись, скомкав в руках пустую пачку от сока, в подробностях, со всеми унизительными деталями, рассказал о своих утренних приключениях: о громком «ПРИВЕТ!», о поклоне, о толпе и о последних словах Ми Юн. Ха Ру и Е Джун слушали, изредка качая головами — школьные сплетни, как всегда, раздули ситуацию до невероятных, эпических масштабов, добавив слез, оскорблений и чуть ли не драки.

— Так, значит, ты не пел ей серенаду? Жаль, — с притворным разочарованием вздохнул Ха Ру, развалившись на потрепанном диване. — А я уже представлял, как ты, стоя на коленях в луже, выводишь «I will always love you».

— Очень смешно, — буркнул Сон Хун, швырнув комок бумаги в друга.

Ха Ру, хитро улыбаясь, словно кот, приготовившийся к прыжку, достал телефон и начал что-то в нем искать, листая пальцем с преувеличенной серьезностью. В этот самый момент телефон Сон Хуна, лежавший у него на коленях, тихо пиликнул, вибрируя.

— Что это? — спросил Сон Хун, нахмурившись и глядя на экран, где горело имя Ха Ру.

— Гайд! Исчерпывающий гайд, как правильно закадрить девушку после тотального фейла! — рассмеялся Ха Ру, подмигивая.

— Это не гайд, — спокойно, чуть устало, пояснил Е Джун, не отрывая взгляда от своего собственного телефона, но явно следя за разговором. — Это ссылка на профиль в «Purplle». Ты скинул ему чью-то страницу.

— Ну да-да, именно! Это же страничка нашей общей знакомой — Ан Ми Юн! — подмигнул Ха Ру уже обоим, его голос звучал торжествующе. — Все легально, в открытом доступе. Никакого сталкеринга, чистая разведка.

Сон Хун покраснел так, что даже кончики ушей стали алыми. Он уставился на ссылку, как кролик на удава.

— Нахрена мне это? Что я буду делать с ее профилем? Сидеть и смотреть на фото? Это же еще жутче, чем преследовать в метро!

— Ты прав! — вдруг воскликнул Е Джун, но в его голосе не было воодушевления. Он поднял голову, и в его голубых глазах читалась скорее напряженная мысль, чем азарт. — Это действительно может выглядеть жутко. — Он сделал паузу, его пальцы замерли на корпусе телефона. — Добавление в друзья сразу после такого... Это может быть расценено именно как сталкеринг. Даже если она и примет, первое сообщение... Что ты ей напишешь? Это будет неловко. Для вас обоих.

Он произнес это тихо, но очень четко, будто взвешивал каждое слово на невидимых весах. Его взгляд скользнул по лицу Сон Хуна, но быстро ушел в сторону, к окну.

— Вот именно! Что за бред? — Сон Хун фыркнул, но в его голосе уже слышалась не уверенность, а паника, смешанная с облегчением от того, что кто-то наконец озвучил его страхи. — Зачем ей добавлять в друзья такого социального фрика, как я? После сегодняшнего цирка? Она просто проигнорирует заявку, и я буду выглядеть еще большим идиотом. Если это вообще возможно.

Ха Ру, нахмурившись, вдруг набросился на друзей, размахивая руками:

— Эй, эй, эй! Прекратите эту похоронную процессию! Не говори так! Ты не фрик! Ты... ты секси! Ну, в своем стиле! Аскетично-загадочный! А еще ты чертовски хороший парень, хоть и тугой на подъем в плане общения! И вообще... надо действовать, а не ныть! Добавляй!

— Но Ха Ру, — Е Джун перебил его, и его голос прозвучал негромко, но так, что Ха Ру замолчал. — Ты подумал, как это будет выглядеть с ее стороны? День начинается с публичного конфуза. Потом она видит заявку в друзья от человека, который его устроил. Даже с самыми лучшими намерениями... это давит. Это обязывает. Ей, возможно, просто нужно время, чтобы все это забыть. А мы тут предлагаем ей это напоминать.

В его словах не было резкости, только трезвый, немного отстраненный анализ. Но в том, как он сжал свой телефон, и в легкой складке между бровями угадывалось что-то большее, чем просто забота о психологическом комфорте Ми Юн.

— Согласись, — мягко, но настойчиво повернулся он к Сон Хуну. — Сейчас самый худший момент для цифрового вторжения. Ты же сам сказал — она просила оставить ее в покое. Может, стоит... уважать это? Дать ситуации осесть.

— То есть просто сдаться? — возмутился Ха Ру. — Отступить без боя?

— Это не поражение, — парировал Е Джун, и на секунду в его глазах мелькнула вспышка чего-то острого, почти личного. — Это здравый смысл. Иногда лучшая инициатива — это ее полное отсутствие. Чтобы не сделать еще хуже. Чтобы не сжечь все мосты окончательно.

Сон Хун скептически, исподлобья посмотрел то на одного, то на другого друга. Он понимал, что Ха Ру хочет помочь любым способом, подтолкнуть к действию. Но слова Е Джуна ложились на благодатную почву его собственных страхов и казались такими разумными, такими безопасными.

— И что же, по-твоему, мне делать? — спросил он у Е Джуна, в голосе слышалась растерянность. — Просто ждать, что она сама когда-нибудь со мной заговорит? Это же абсурд.

— Не ждать, — покачал головой Е Джун. — Просто... жить. Ходить в школу. Учиться. Перестать делать эту историю центром вселенной. Если судьба вас снова столкнет — а в одной школе это возможно — тогда можно будет действовать иначе. С чистого листа. Без груза вчерашних и сегодняшних ошибок. Сейчас любое действие — это давление. А давление вызывает отторжение.

Он говорил это так, будто речь шла о фундаментальном законе физики, а не о человеческих отношениях. Но в его слишком спокойном тоне угадывалось напряжение.

— А если она все забудет и просто проигнорирует мое существование? — засомневался Сон Хун.

— Тогда... — Е Джун на мгновение замолчал, его взгляд снова ушел вдаль. — Значит, так было нужно. Не все связи стоит форсировать. Особенно те, что начинаются с конфликта. — Он произнес это почти шепотом, и слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные.

— Блин, вы оба сегодня как на подмену! — взорвался Ха Ру. — Один — «я фрик», второй — «не судьба». Да попробовать-то не страшно! Просто добавить!

— Страшно — сделать человеку неприятно, — тихо, но очень отчетливо сказал Е Джун. Он наконец посмотрел прямо на Сон Хуна, и в его голубых глазах была странная смесь: понимание, какая-то глубокая усталость и что-то, что походило на немую просьбу. — Подумай о ней. Не о своем желании исправиться, а о том, что сейчас нужно ей. Ей нужен покой. Уважь это.

Друзья переглянулись — Ха Ру с боевым азартом и досадой, Е Джун с тихой, но непреклонной уверенностью. И Сон Хун, вздохнув, опустил взгляд на свой телефон. Экран с открытым профилем Ми Юн все еще светился. Улыбающееся лицо на фотографии казалось теперь таким далеким и недосягаемым.

«Может, Е Джун прав? — пронеслось у него в голове. — Может, любое мое движение сейчас — это просто эгоизм, попытка успокоить свою совесть, а не наладить контакт?»

Он навел палец на кнопку «Добавить в друзья». Палец замер. Он посмотрел на Е Джуна. Тот не кивал. Он просто смотрел, и его взгляд был красноречивее любых слов: в нем читалось предостережение и тихая, личная тревога. Не за Ми Юн. А за него. За Сон Хуна. Будто этот шаг причинит боль им обоим.

Сон Хун с силой выдохнул, свернул приложение и выключил экран. Мир за пределами телефона — шум двора и крики воробьев за окном — внезапно показался более реальным и менее опасным.

— Ладно, — глухо произнес он. — Может, ты и прав. Подожду. Авось, пронесет.

Ха Ру разочарованно ахнул, но Е Джун лишь чуть заметно расслабил плечи, и что-то похожее на облегчение — горькое и сложное — промелькнуло в его глазах, прежде чем он снова уткнулся в свой телефон, отгораживаясь от всех непрочитанным сообщением.

***

Последний звонок сегодня прозвучал не просто как конец уроков, а как долгожданное, хриплое освобождение из каменных объятий школы. Подруги встретились у школьных ворот, которые в лучах заката отбрасывали длинные, искаженные тени, будто гигантские клетки. Солнце, уже почти коснувшееся горизонта, окрашивало небо в нежные тона: от бледно-розового у зенита до густого, алого бархата на западе, где он сливался с угасающей лазурью. Ми Юн, прислонившись к холодному кирпичу ограды, задумчиво всматривалась в эту огненную полосу, будто пыталась прочесть в ней ответы на вопросы, которые роились в голове. Внутри крутилась бешеная карусель событий этого бесконечного дня: утренний инцидент, утомительные и ехидные расспросы Е Джуна, а потом эта стычка на перемене... Ее кулаки до сих пор помнили тупой удар о стол, когда она резко встала, защищая Ха Юн. Одноклассница, одна из тех, что вечно шептались в углу, «случайно» пролила чай на конспекты подруги. А когда Ми Юн встала между ними, та с размаху толкнула ее, и острый угол учебника оставил на щеке Ми Юн тонкую, заметную царапину. Она сейчас слегка горела.

Ха Юн, стоявшая рядом, то и дело виновато, украдкой косилась на поврежденную щеку подруги, казня себя за то, что снова стала причиной проблем, что не смогла защититься сама, что втянула Ми Юн в свою войну. Ее пальцы нервно теребили ремешок сумки.

— Прости... еще раз, — тихо выдохнула она, пожалуй, в десятый раз за последние полчаса.

— Да перестань, — Ми Юн отмахнулась, не отрывая взгляда от заката. Для нее эта царапина была не важнее пылинки на ботинке по сравнению с тем, что чувствовала ее единственная, по-настоящему близкая подруга. Видеть Ха Юн такой сжавшейся, такой несчастной, было невыносимо. Тяжелая, гнетущая осмысленность дня висела между ними, как туман. И внезапно в голове Ми Юн, отчаянно желавшей этот туман развеять, созрел план — немного подразнить, встряхнуть, вернуть Ха Юн к реальности, которая не ограничивалась школьными стенами и тупыми девчонками.

— Ха Юн, — голос Ми Юн звучал нарочито легкомысленно, почти певуче, что было для нее редкостью. — Можно спросить кое-что? На чистоту.

— Конечно... — подруга откликнулась не сразу, все еще погруженная в свои мрачные мысли, уставившись в трещину на асфальте.

— Почему тебе, собственно, так категорически не нравится Ха Ру?

На лице светловолосой девушки, как от электрического разряда, промелькнуло мгновенное, живое раздражение. Она даже вздрогнула.

— Ми Юн... Что за вопросы посреди улицы? Не сейчас.

— Да блин, скажи, пожалуйста, честно, — Ми Юн нарочно растягивала слова, слегка подталкивая ее локтем. — Интересно же. Я два года наблюдаю этот сериал, но мотивация главной героини мне до сих пор не ясна.

Ха Юн глубоко вздохнула, подняла голову и на мгновение задумалась, ее взгляд стал отсутствующим, будто она перебирала в памяти гигабайты неприятных воспоминаний, связанных с этим назойливым парнем. Подарки, которые она не просила. Сообщения, на которые не отвечала. Взгляды, которые чувствовала на себе даже спиной.

— Да он же... Он же просто бабник, — наконец вырвалось у нее, и в голосе зазвучала давно копившаяся горечь. — Ему просто в прикол, понимаешь? Нашел тихую, незаметную мышку, чтобы поиздеваться, потешить свое самолюбие. Посмотреть, как она краснеет, как она не знает, куда деться. Это игра для него. Только и всего.

— Ха Юн... — Ми Юн покачала головой, и ее голос стал мягче. — Я не думаю, что он издевается. Я с ним давно знакома... по тому, как он говорит о тебе с другими, по тому, как он смотрит... Это не похоже на злой умысел.

— Ты что, не понимаешь? — Ха Юн повернулась к ней, и в ее глазах вспыхнули редкие искры настоящего гнева. — У него дикая фан-база! Эти его телки, которые глотки готовы перегрызть каждой, с кем он самовольно говорит больше десяти секунд! Да даже сегодняшняя стычка! Думаешь, случайность, что На Ен чай именно на мои конспекты вылила? Да она зуб точит на меня с прошлого семестра, просто потому что Ха Ру как-то раз передал мне через весь класс ручку! Они видят в этом знак внимания, а для него это просто... забава!

Ее голос дрогнул. Она снова опустила глаза, сжимая сумку так, что костяшки пальцев побелели.

— Может, стоит поговорить с ним об этом? — осторожно предложила Ми Юн. — Я не говорю — давай ему зеленый свет. Просто... донеси. Объясни, что тебе от всего этого не просто неловко, а по-настоящему плохо. Что это создает тебе проблемы. Может, он просто не в курсе масштаба бедствия.

— Не знаю, — прошептала Ха Юн, качая головой. — Не хочу я сейчас об этом думать, вот правда. Не хочу его видеть, слышать, ничего. Хочу, чтобы он просто исчез.

— Эх, ладно... — Ми Юн сдалась, понимая, что сегодня не день для откровений. Она обняла подругу за плечи, коротко и крепко. — Пошли. Ты перенапряглась.

Остаток пути, по тихим, почти безлюдным улочкам их района, подруги провели в тягостном, но не неловком молчании, прерываемом лишь короткими, бытовыми фразами: «Осторожно, лужа», «Давай тут свернем». Их шаги, синхронные и усталые, гулко отражались от глухих фасадов частных домов и закрытых ставень маленьких магазинчиков. Усталость была такой всепоглощающей, что даже вечерний воздух, обычно бодрящий, казался густым и тяжелым, как сироп.

Когда они подошли к знакомому двухэтажному дому Ми Юн с фигурно подстриженным кустом у калитки, подруги остановились. Наступила короткая пауза.

— Завтра встретимся у ворот? — спросила Ми Юн, разминая плечи.

— Конечно, — кивнула Ха Юн, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась кривой.

Они обнялись на прощание — быстро, по-девичьи. Ми Юн щелкнула калиткой и скрылась в дворике. Ха Юн, оставшись одна на пустынной улице, медленно, будто против вязкого течения, побрела к своему дому, до которого оставалось всего десять неспешных минут пути.

Мысли ее, сбивчивые и тягучие, снова и снова возвращались к одному и тому же человеку. Два долгих, изматывающих года. Два года, в течение которых Джу Ха Ру был не просто одноклассником, а постоянным, навязчивым фоном ее жизни. Он преследовал ее с этой дурацкой необъяснимой настойчивостью. В школе он всегда оказывался на ее пути. В «Purplle» — его комментарии под самыми невинными фото, бесконечные лайки, которые появлялись секунда в секунду после публикации. «Pepero» каждое утро, словно пропуск на территорию ее внимания. Все это, сложенное вместе, создавало не просто дискомфорт — это была тихая паника, ощущение, что у тебя нет личного пространства, даже в собственной голове.

А потом были они. Его фан-база. Их взгляды, полные презрения и зависти, шепотки за спиной, которые обрывались, когда она проходила мимо. Ядовитые комментарии в школьных чатах, где ее имя упоминали в одном контексте с ним. Ее вещи, которые то и дело становились мишенями для мелких, но болезненных пакостей: новый учебник с таинственно оторванной обложкой, белые кеды, найденные в грязной луже за спортзалом, пятно от сока на светлом свитере. И это было бы совершенно невыносимо, если бы не Ми Юн, готовая в любой момент вспыхнуть, как спичка.. Ее резкие слова, ее прямота, которая заставляла обидчиков на время отступать. Она была ее щитом. Но и щит не может держаться вечно.

Ее размышления, такие горькие и замкнутые, прервал знакомый, ненавистно-привычный голос, который доносился сзади и становился все ближе, яснее, настойчивее.

— Ха Юн! Эй, Ха Юн, постой!

Сердце у нее упало, а потом забилось с бешеной силой где-то в горле. Она обернулась, уже готовясь к очередной схватке, к отпору. И увидела его. Он был взъерошен, запыхан, словно бежал спринт. Темные волосы прилипли ко лбу, на котором блестели капельки пота. Он явно мчался что есть силы, чтобы догнать ее. В его протянутой руке что-то блеснуло в свете уличного фонаря, который только что щелкнул и загорелся.

— Ты... ты следил за мной? — ее голос прозвучал тонко и холоднее, чем она планировала, пробиваясь сквозь ком в горле.

Он, тяжело дыша, поднял голову, и его лицо, обычно такое самоуверенное, было растерянным и открытым.

— Нет! То есть... я видел, как ты ушла, и... — он отдышался, выпрямился. — Вот. Ты забыла. На столе, после урока химии.

Он протянул руку ближе. В ней лежал ее телефон, в бирюзовом чехле. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, когда она взяла его, и она почувствовала, как его рука дрогнула — непривычная, странная неуверенность. В этот момент, при тусклом свете фонаря, он казался таким... уязвимым. Не тем гладким, популярным парнем, а просто уставшим подростком, который бежал, чтобы вернуть вещь.

— Спасибо... — прошептала она, и это «спасибо» вырвалось само собой, против ее воли. Она смотрела на телефон в своей руке, а не на него.

Его улыбка, которая тут же осветила его лицо, была искренней, немного растерянной и совсем не похожей на ту дежурную, ослепительную улыбку, которую он демонстрировал всем. Именно в этот миг, глядя на эту улыбку, она решилась. Слова, которые копились месяцами, поднялись комом к горлу, и она не смогла их сдержать.

— Слушай... Я хотела кое-что сказать. Раз уж ты здесь.

— Конечно! Говори что угодно! — его улыбка стала еще шире, в глазах вспыхнула надежда, такая наивная и такая болезненная для наблюдения.

— Можешь... прекратить, пожалуйста? — она выдохнула это одним предложением, не глядя на него.

— Что... что именно? — его голос немного сбавил в уверенности.

— Перестань ко мне приставать. Пожалуйста. Просто... прекрати.

Его лицо изменилось мгновенно, будто по нему провели ластиком. Улыбка сползла, растворилась, сменившись полным, глубоким недоумением. Он даже отступил на полшага.

— Я... Я что-то не так сделал? — он заговорил быстро, сбивчиво. — Я слишком навязчивый? «Pepero» не нравится? Может шоколад? Или вообще не шоколад... Прости, просто скажи, что тебе нравится, и я...

— Нет! — ее голос прозвучал резче, острее, чем она планировала, перебивая его. Она наконец подняла на него глаза, и в ее взгляде была вся усталость этих двух лет. — Просто хватит. Хватит мне что-то давать. Хватит со мной говорить на каждой перемене. Хватит писать мне и лайкать каждую мою фотографию. Хватит делать другие вещи, которые... которые вносят недопонимание. Для других людей. Это слишком утомительно для меня. Понимаешь? Просто утомительно. Хорошо?

Она видела, как ее слова, словно физические удары, достигают его. Он опустил взгляд, его плечи, обычно такие прямые, поникли. Свет фонаря падал на его опущенные ресницы, и ей на мгновение, всего на долю секунды, показалось, что в его глазах блеснули слезы. Или, может, это был просто отблеск. Но эта мысль пронзила ее остро и неожиданно.

— Прости, — снова выдохнула она, уже тише, чувствуя, как по ее спине пробегают мурашки. — Я не хотела...

Он поднял руку, останавливая ее. Движение было медленным, тяжелым.

— Не надо. Не извиняйся. — Его голос был глухим, ровным, без привычной живости. — Я... я понял. Больше не буду.

Он медленно, будто вдруг постарев, развернулся и побрел обратно по улице, по которой только что бежал. Его шаги были тихими, шаркающими, подошвы кед словно липли к асфальту. Он не обернулся. Его силуэт становился все меньше, расплывчатее в сгущающихся сумерках, пока совсем не растворился в темноте переулка.

Ха Юн осталась стоять одна под одиноким фонарем, сжимая в одной руке телефон, а другой — ремешок своей сумки. Внутри все сжималось от странного, непонятного и очень неприятного чувства. Это не было облегчением. Это было... пустотой. Смешанной с острой, грызущей виной. Она не была уверена, правильно ли поступила, сказав все так прямо, так резко. Но другого способа донести свою мысль, пробиться сквозь стену его настойчивости, она не знала. И в этот тихий, прохладный вечер, наблюдая за тем местом, где он исчез, она с внезапной, болезненной ясностью поняла: возможно, за всеми этими дурацкими, навязчивыми действиями, за всем этим шумом и вниманием, скрывалась самая простая, самая человеческая и незащищенная вещь — привязанность. Или даже что-то большее. И эту привязанность она только что растоптала, оттолкнула так грубо и окончательно.

***

Сон Хун вернулся домой раньше обычного, чувствуя себя так, будто протащил на плечах через весь город невидимый, но невероятно тяжелый мешок со всем сегодняшним днем. Ключ в замке повернулся с громким щелчком, нарушив давящую тишину пустого дома. Он сбросил рюкзак у двери, как ненужный балласт, и повалился на диван в гостиной, уставившись в белый потолок. Он мечтал поскорее стереть сегодняшний день из памяти, как стирают неудачный рисунок с грифельной доски. Но не получалось. Каждая деталь — от скрипа дверей метро до выражения лица Ми Юн, когда она говорила «никаких но» — всплывала с пугающей четкостью.

И была еще одна заноза, вонзившаяся в сознание. Ссылка. Та самая, что прислал Ха Ру. Он долго сопротивлялся, ходил по квартире, включал и выключал чайник, бесцельно листал ленту в соцсети. Но любопытство, смешанное с каким-то мазохистским желанием снова испытать эту странную боль, оказалось сильнее. Дрожащими от усталости и внутреннего напряжения пальцами он все-таки открыл мессенджер, тапнул по злополучной ссылке, и его перебросило в «Purplle».

Профиль Ан Ми Юн загрузился. И он замер, не в силах отвести взгляд. Это было не просто созерцание. Это было изучение. Фотографий было не так много, но каждая казалась окном в параллельную вселенную, где жила та самая девушка, но совершенно другая. Вот она смеется, закинув голову, на фоне каких-то гор. Волосы развеваются на ветру. Вот снимок с книгой в руках, в очках, с серьезным, сосредоточенным выражением. А вот просто селфи, крупным планом, где ее карие глаза смотрят прямо в объектив, а на губах играет полуулыбка. Ни тени сегодняшнего раздражения или смущения.

— Как можно быть такой... разной... — прошептал он в тишину комнаты, перелистывая снимок за снимком. — И такой... красивой... — добавил он уже почти беззвучно, чувствуя, как по щекам разливается жар. Это была не та красота с обложек, а какая-то живая, несовершенная, захватывающая.

Прокрутив ленту немного вниз, он наткнулся на недавний пост, сделанный всего пару часов назад. Текст был лаконичным: «Только кофе поднимет сегодня моё настроение. И то не факт». Под постом висело всего два комментария. Один от явной подруги (судя по тону и смайликам): «Это точно...». А второй... второй был от Ха Ру. Он написал: «Кофе — это сомнительный выбор. Есть варианты веселее!». И под этим комментарием кто-то из его друзей уже оставил пару подмигивающих эмодзи.

Что-то острое и неприятное кольнуло Сон Хуна под ребра. Это была зависть. Не злая, а горькая, уколом пронзающая самолюбие. Как легко, как непринужденно его друг умеет вписаться в комментарии, пошутить, стать частью чужого цифрового мира. В то время как он, Сон Хун, сидит в полутемной комнате и трясется от одной мысли отправить простое «привет». Пропасть между ними в этот момент казалась бездонной.

Он закрыл приложение, отшвырнул телефон на соседний диван, как будто он был раскаленным. Полчаса. Целых тридцать минут он метался по комнате, то подходя к окну, то возвращаясь к телефону, включая и выключая экран. В голове крутился единственный, навязчивый импульс: «Напиши. Просто напиши. Одно слово. Показать, что ты помнишь. Что ты не полный придурок». И более рациональная часть мозга вопила: «Не делай этого! Это будет выглядеть жалко! Она тебя уже просила оставить ее в покое!»

В конце концов, эмоции взяли верх. Он схватил телефон, перешел со страницы Ми Юн в сообщения. Его пальцы, потные и неуправляемые, вывели два простых, роковых слова: «Извини, пожалуйста».

Он уставился на них. Они казались такими голыми, такими глупыми. «Извини». За что? За утро? За вчера? За свое существование? Его разум затуманился от волнения, в висках стучало. «Стереть. Нужно стереть, пока не отправил». Но в этот самый момент, когда он потянулся большим пальцем, чтобы удалить написанное, телефон, выскользнув из его влажных ладоней, описал в воздухе дугу и шлепнулся экраном вниз на мягкий ковер. Сон Хун застыл в ужасе. Медленно, как в кошмаре, он поднял аппарат. На экране, ярко и неумолимо, горела зеленая галочка отправки и подпись: «Прочитано».

— Черт! Черт, черт, черт! — он выкрикнул это в пустоту, хватая себя за голову. Паника, холодная и тошнотворная, затопила его. — Нужно удалить! Отменить! — Он лихорадочно тыкал в сообщение, но функционал приложения предлагал только «скопировать» или «переслать». Отзыва сообщений не было.

Он сидел, сжав телефон в белой от напряжения руке, и ждал. Ждал ледяного игнора. Или гневного ответа. Или, что еще хуже, момента, когда она покажет этот скриншот своим подругам со словами «смотрите, этот придурок опять». Прошла минута. Две. Экран погас от бездействия.

И вдруг он снова засветился. Вибрация. Уведомление. От нее.

Сердце Сон Хуна провалилось куда-то в пятки, а потом взлетело к горлу. Он разблокировал экран с таким усилием, будто сдвигал каменную глыбу.

Ми Юн: Ты дурак?

Он замер, не дыша. Прямо так и есть. Еще более неловко. Еще более жалко. Он уже представил, как закрывает чат навсегда. Но через несколько секунд пришло второе сообщение.

Ми Юн: За что теперь? Утреннее шоу мы уже обсудили.

Это был не игнор. И не ярость. Это было... продолжение. Пусть и с колкостью. Он сделал глубокий, прерывистый вдох и начал печатать, буквы прыгали под его пальцами.

Сон Хун: Прости, не подумал...

Он отправил. Потом, не дожидаясь ответа, добавил второе, пытаясь объясниться:

Сон Хун: Я не хотел тебя беспокоить.

Ответ пришел почти мгновенно.

Ми Юн: А ты, я смотрю, вообще редко думаешь. Прежде чем что-то делать.

Его губы сами собой растянулись в слабую улыбку. Она не ругалась по-настоящему. Она... дразнила его. Их диалог стал напоминать неуклюжий, но завораживающий танец, где он постоянно наступал партнерше на ноги, а она лишь покачивала головой, но не уходила с площадки. Сон Хун поражался скорости ее ответов, легкости, с которой она формулировала мысли. Ее сообщения приходили быстро, будто она не боялась показаться навязчивой или сказать что-то не то. Для него же каждое слово было мукой выбора.

Сон Хун: Видимо, так оно и есть.Ми Юн: Ну и чего ты хотел? Явно не просто так написал.

Он задумался. Чего он хотел? Связи. Знака, что все не кончено. Еще одного шанса.

Сон Хун: Еще раз извиниться. — отправил он спустя пару минут раздумий.Ми Юн: Я же сказала — не злюсь. Можно уже сменить пластинку.Сон Хун: Но тебе пришлось поднимать настроение с помощью кофе.

Он рискнул сослаться на ее пост.

Ми Юн: Дурак, это не про тебя.Сон Хун: А про что тогда?Ми Юн: Конечно же, про школу! Это же очевидно.

Она оказалась не неприступной крепостью, а живым, ироничным человеком. Каждое новое сообщение, каждая ее отбитая подача давались ему чуть легче. Словно лед под ногами, еще тонкий, но уже не трещал на каждом шагу.

Сон Хун: Не нравится учиться?Ми Юн: Да не то чтобы... просто сегодня произошла одна неприятная ситуация.

Она сделала паузу, а затем добавила, словно спохватившись:

Ми Юн: И я не про утро! А то опять засыплешь извинениями.Сон Хун: Понял. Без извинений.

Он колебался, но любопытство пересилило.

Сон Хун: Что за ситуация, если не секрет?

Пауза затянулась. Он уже начал корить себя за бестактность, как пришел ответ.

Ми Юн: Я подралась с одноклассницей.

Сон Хун от неожиданности даже вслух ахнул. Его глаза округлились. Он перечитал сообщение три раза.

Сон Хун: Ох... Я заметил, что ты боевая девушка, но чтобы драться...Сон Хун: Ты хулиганка?Сон Хун: Или ты шутишь.Ми Юн: Нисколечко)Ми Юн: Ну, эта дура вылила чай на конспекты моей подруги. Целиком и полностью испортила.Ми Юн: И я уверена на все сто, что она сделала это специально!

Снова пауза, будто она ждала его реакции.

Ми Юн: Испугался?

В этот момент в голове у Сон Хуна сложился новый пазл. Эта хрупкая с виду девушка, которая сегодня краснела от смущения, оказалась настоящей, бесстрашной защитницей. Она не побоялась вступиться за близкого человека, дать физический отпор обидчице. К уважению, которое начало теплиться где-то внутри, добавилась щепотка настоящего, почтительного трепета.

Сон Хун: Это слишком подло с ее стороны. Надеюсь, ты хорошенько ей надавала.Ми Юн: Не сомневайся.Ми Юн: Она это надолго запомнит.

Наступила новая пауза, но на этот раз она была какой-то тяжелой, обдуманной. Он видел, как вверху экрана то появляется, то исчезает надпись «Ми Юн печатает...». Она что-то стирала, снова набирала. Наконец пришло сообщение.

Ми Юн: Можно вопрос?Сон Хун: Конечно. Спрашивай.

И снова эта надпись — «печатает...». Долго. Он ждал, затаив дыхание.

Ми Юн: Не пойми неправильно, и я не хочу тебя оскорбить или что-то такое. Просто... тогда в книжном ты вел себя так дерзко и уверенно. А сегодня утром ты так заикался и был... ну, другим. Не то чтобы это плохо, просто интересно, почему такая резкая смена? Если не хочешь отвечать — просто не отвечай, окей? Возможно, это личное, и я лезу не в свое дело. Просто стало любопытно.

Сон Хун откинулся на спинку дивана и вздохнул, глядя в потолок, где играли отсветы от уличного фонаря. Вот оно. Вопрос, которого он боялся и на который не было красивого ответа. Он мог соврать. Сказать что-то про плохой день. Но в этот момент, в этой тишине, глядя на экран, где висел ее прямой, но незлой вопрос, ему не хотелось лгать. Девушка, которая дралась за подругу и сейчас проявляла тактичность, спрашивая разрешения, заслуживала хотя бы капли его собственной искренности.

Сон Хун: Ничего страшного. Не знаю, наверное, просто я ничтожен в плане открытого общения. Вживую. Когда есть время подумать — вроде нормально. А когда нет... получается как сегодня. Или в книжном.

Он отправил это и тут же пожалел. Слишком откровенно. Слишком жалко. Он представил, как она морщится, читая эти строки. Вердикт — «Ничтожество».

Наступило молчание. Не та пауза, когда человек печатает, а полная, глухая тишина цифрового пространства. Минута. Две. Он смотрел на экран, пока тот не погас от бездействия. Груз сожаления и стыда навалился с новой силой. Конечно, он все испортил. Показал свою слабость, свою неприкрытую неуверенность. Кто захочет общаться с таким?

Заблокировав телефон, он швырнул его в дальний угол дивана и накрыл лицо руками. День, начавшийся с публичного унижения, закончился этой виртуальной исповедью, которая, вероятно, стала его последним сообщением ей. Усталость навалилась тяжелым, теплым одеялом, пропитанным адреналином и стыдом. Глаза сами собой закрылись. Он даже не пошел ужинать, не переоделся, остался лежать в школьной форме, которая теперь казалась ему саваном его социальной смерти.

Но перед самым погружением в сон, в том полубессознательном состоянии, когда мысли плывут, как обломки корабля, в его голове проскользнула странная, тихая мысль. А что, если этот день, со всем его позором и неловкостью, стал не концом, а самым неуклюжим, самым кривым началом? Началом чего-то нового. Не только в общении с Ан Ми Юн, но и в его собственном понимании себя. Он был «ничтожен в общении». Он признал это вслух. Может быть, впервые. И мир от этого не рухнул. Он просто лежал здесь, в тишине, и ждал утра. А вместе с утром — чего-то нового, неизвестного и пугающе возможного.