Глава 5: Поттеры

Блэк неторопливо шёл по почти пустому коридору Хогвартса, машинально скользя взглядом по каменным стенам, по узким окнам, за которыми уже сгущались ранние зимние сумерки. Замок на Рождество всегда становился другим — тише, просторнее, будто даже старые лестницы двигались ленивее, чем обычно.

Третий год подряд он оставался в школе на каникулы.

Из близких рядом почти никого не было. Лишь несколько ребят, тоже не уехавших домой: Дирборн, Дэвис, пара младшекурсников да ещё несколько учеников, которых Сириус знал скорее в лицо, чем по-настоящему. Этого хватало, чтобы не сойти с ума от скуки, но недостаточно, чтобы не думать о том, о чём думать не хотелось.

О доме.

О том, как на площади Гриммо 12, должно быть, всё сияет от праздничного блеска, как мать держится с привычной холодной величавостью, как отец, вероятно, впервые за долгое время выглядит почти довольным. И, конечно, о Регулусе — идеальном младшем сыне, который наверняка снова даёт родителям все возможные поводы для гордости.

От этой мысли Сириуса передёрнуло.

Он резко свернул за угол, словно можно было оставить неприятные мысли позади, просто сменив направление, — и почти сразу заметил впереди знакомую фигуру.

Трейси Ванити.

Она стояла у окна в нише, прижимая к груди несколько книг. Свет от заснеженного двора ложился на её лицо бледным отблеском, и в первую секунду Сириус едва не решил, что ошибся: слишком уж неподвижной она казалась, почти чужой в этом пустом, затихшем замке.

Но нет. Это действительно была она.

Заметив его, Трейси заметно оживилась.

— Сириус.

Он остановился и, как обычно, чуть усмехнулся:

— Ванити. Не знал, что ты тоже осталась.

Она поправила книги в руках.

— Из-за учёбы. Накопилось слишком много всего перед началом семестра. Да и... — она едва заметно пожала плечами, — в школе спокойнее.

— Вот уж редкий взгляд на Хогвартс, — заметил он.

Она тихо улыбнулась. В её улыбке была та осторожность, которую Сириус помнил ещё с детства: будто даже простая радость у неё всегда шла рука об руку с оглядкой.

— А ты? — спросила она. — Хотя, наверное, и так понятно.

— Уж точно не ради рождественского уюта в гостиной Гриффиндора, — сказал он.

Трейси посмотрела на него чуть внимательнее.

— Наверное, здесь тебе легче, чем дома.

— Намного, — коротко ответил Сириус.

Повисла небольшая пауза. Не совсем неловкая — скорее выжидательная.

Потом Трейси шагнула ближе.

— Знаешь, забавно, — сказала она мягче, — мы ведь почти никогда не говорим теперь. Не так, как раньше.

Сириус уже понял направление разговора и мысленно вздохнул.

— Люди вообще редко продолжают болтать, как в одиннадцать лет.

— Некоторые продолжают, — заметила она. — Если хотят.

Вот теперь он посмотрел на неё внимательнее.

Она была не глупа. И не настолько наивна, чтобы не понимать, как это звучит.

— Трейси...

— Я просто говорю, что мы знаем друг друга давно, — быстро добавила она. — Дольше, чем большинство твоих друзей здесь. Наши семьи бывали друг у друга, мы вместе росли, пусть и не совсем рядом. Это ведь что-то значит.

Сириус склонил голову набок, сохраняя лёгкость в лице, хотя внутри уже собирался отказ.

— Это значит, что ты помнишь меня слишком тощим и слишком громким ребёнком.

Уголки её губ дрогнули.

— А ты меня — девочкой, которая всё время ходила за сестрой.

— Ну, это было трудно не заметить, — сказал он, надеясь увести разговор в шутку.

Но Трейси не отступила.

— Вот именно. Ты замечал.

И это прозвучало уже совсем не как невинное воспоминание.

Сириус на секунду отвёл взгляд к окну, за которым медленно падал снег.

Он снова посмотрел на неё и заговорил мягче:

— Трейси, ты правда хорошая. И я рад, что мы можем нормально разговаривать, в отличие от большинства людей, связанных с нашими фамилиями. Но если ты пытаешься сказать что-то ещё...

Она сжала книги крепче.

— А если да?

Сириус чуть улыбнулся — не насмешливо, а скорее с усталой добротой.

— Тогда я всё равно не лучший выбор, каким бы образом на это ни посмотреть.

— Почему? — сразу спросила она, будто ждала именно этой возможности. — Потому что я из Слизерина? Потому что моя семья тебе не нравится? Или потому что ты заранее решил, что всё, что связано с домом, для тебя под запретом?

— Последнее ближе всего, — признал он. — Но и первое с вторым тоже не помогают.

Не мог же он ей сказать о чувствах к Эвтиде Поттер.

Она нахмурилась.

— Это нечестно.

— А я и не обещал быть честной рождественской сказкой.

— Мы друзья детства, Сириус.

Вот оно.

Он почти ожидал, что она скажет именно это.

Ванити продолжила, и голос её стал чуть напряжённее:

— Или, по крайней мере, были ими. Ты не можешь делать вид, будто этого не существовало. Будто я для тебя просто ещё одна слизеринка из коридора.

Блэк помолчал, подбирая слова.

— Я и не делаю вид, — сказал он наконец. — Именно поэтому и не хочу всё портить.

Она моргнула, сбитая с толку.

— Что?

— Дружба детства — это как раз причина, по которой я не собираюсь притворяться, будто из этого выйдет что-то хорошее. Ты заслуживаешь человека, который посмотрит на тебя и скажет твёрдое «да», а не «может быть, если бы я был кем-то другим и если бы твоя семья не была знакома с моей».

Трейси отвела глаза, но тут же снова упрямо подняла их на него.

— Ты слишком легко всё отсекаешь.

— Наоборот, — сказал Сириус. — Я отсекаю это сейчас, чтобы потом не пришлось делать хуже.

Она нервно усмехнулась.

— Красиво звучит.

— Иногда красивые формулировки — это просто вежливый способ не врать.

Трейси замолчала. Было видно, что ей хочется спорить дальше, но она уже чувствовала, как разговор уходит у неё из рук.

— Значит, вот так? — тихо спросила она.

— Вот так, — так же тихо ответил Сириус. Потом, чуть смягчив тон, добавил: — Но если тебе станет легче, я правда рад был тебя увидеть.

Она посмотрела на него долгим взглядом — то ли разочарованным, то ли уязвлённым, то ли просто усталым.

— Ты всегда умеешь выкрутиться, — сказала она.

Сириус усмехнулся.

— Полезный навык в моей семье.

На этот раз она всё же улыбнулась — слабо, через силу, но искренне.

— В этом я не сомневаюсь.

Он сделал полшага назад, оставляя ей возможность первой закончить разговор.

— Не засиживайся слишком долго с учебой, Ванити. Даже на каникулах это выглядит подозрительно.

— А ты постарайся хотя бы раз провести вечер спокойно и ни с кем не поссориться.

— Ничего не обещаю.

— Я так и думала.

Он кивнул ей на прощание и пошёл дальше по коридору, чувствуя её взгляд ещё несколько секунд у себя между лопаток.

Снег за окнами валил всё гуще.

И почему-то, уже свернув за следующий угол, Сириус поймал себя на мысли, что ему жаль её.

Не потому, что она получила отказ.

А потому, что даже решившись подойти к нему, Трейси всё равно говорила так, будто сначала должна была доказать, что имеет право быть замеченной.

***

Дом на Годриковой впадине жил своим особенным, тёплым рождественским хаосом.

В гостиной Флимонт и Джеймс украшали дом к празднику. Вернее, пытались украшать: между гирляндами, коробками с игрушками и вечными шутками на пол то и дело летели стеклянные шары, мишура цеплялась за рукава, а несколько старых ёлочных игрушек, как и каждый год, неизбежно оказывались под ногами.

Брауни и остальные кошки Юфимии носились по дому с таким важным видом, будто именно на них держалась вся подготовка к Рождеству. Они мелькали в дверных проёмах, путались под ногами, шуршали обёртками и время от времени с неподдельным интересом пытались поймать свисающий с ветвей дождик.

На кухне было тепло, светло и особенно уютно. Воздух наполняли запахи ванили, корицы и свежего теста. Юфимия и Эва пекли рождественское печенье, раскладывая фигурки на противне. Пальцы Эвы уже покрывал тонкий слой муки, а на ладонях поблёскивали следы липкой глазури.

— Мам, почему мы не можем использовать магию? — С лёгким недовольством спросила она, разминая тесто. — Так было бы быстрее, удобнее… и без жертв. Посмотри, я весь лак стёрла.

Миссис Поттер мягко усмехнулась, не отрываясь от печенья, которому как раз придавала форму звезды.

— Готовка, милая, и есть магия, — сказала она с ласковой улыбкой. — Только такая, которую нужно чувствовать руками, сердцем и запахом корицы в тёплом доме.

Эва тихо фыркнула, но спорить не стала. Только с сомнением посмотрела на свои руки, испачканные тестом и сахарной пудрой, всё ещё не могла до конца поверить, что мамино «волшебство» действительно стоит таких усилий.

Из гостиной донёсся грохот, за которым сразу последовал голос Джеймса:

— Я не виноват! Это само!

Юфимия покачала головой с той невозмутимостью, которую, кажется, могла сохранять только мать.

— Если ёлка ещё стоит, значит, всё не так уж плохо, — заметила она.

Эва рассмеялась и потянулась за формочкой в виде полумесяца.

— А если не стоит?

— Тогда твой отец наверняка придумает, как убедительно объяснить, почему так и было задумано.

Будто в подтверждение её слов в кухню заглянул Флимонт — слегка растрёпанный, с блестящей мишурой на плече и выражением человека, который только что пережил маленькую домашнюю катастрофу и теперь делает вид, что полностью её контролирует.

— Дамы, — торжественно объявил он, опираясь рукой о дверной косяк, — спешу сообщить, что после недолгой, но ожесточённой битвы мы с Джеймсом одержали решительную победу над гирляндой.

— А ёлка? — тут же спросила Юфимия.

Мистер Поттер выдержал паузу.

— Ёлка... проявила характер.

Эвтида прыснула со смеху, а из гостиной снова донёсся голос Джеймса, на этот раз возмущённый:

— Это кот виноват! Он прыгнул прямо на верхушку!

Брауни с достоинством вошёл на кухню, хвост трубой, и запрыгнул на стул у окна, всем своим видом показывая, что не намерен оправдываться перед людьми.

Юфимия лишь вздохнула:

— Разумеется. Во всём виноват кот.

Флимонт подошёл ближе и, заглянув в противень, заметно оживился.

— А вот здесь, я вижу, дела идут куда успешнее. Можно попробовать?

— Нет, — одновременно ответили Юфимия и Эва.

Он прижал руку к сердцу, как смертельно оскорблённый.

— В собственном доме. У собственной семьи. Без капли сострадания.

— Это печенье для рождественского вечера, — строго сказала Юфимия, хотя в её глазах уже плясали смешинки. — И если ты хочешь дожить до него, лучше выйди с кухни и не мешай.

Флимонт поднял ладони в притворной капитуляции.

— Хорошо, хорошо. Я ухожу. Но знайте: история запомнит этот день как день великой несправедливости.

Он уже повернулся к двери, когда Эва быстро взяла маленький неровный кусочек теста, оставшийся после формочек, и протянула ему.

— Вот. Только никому.

Флимонт просиял так, словно получил по меньшей мере фамильную реликвию.

— Ты моё любимое дитя, — шепнул он заговорщически и исчез за дверью прежде, чем Юфимия успела прогнать его окончательно.

На кухне снова стало спокойно — если не считать мягкого потрескивания огня, шороха кошачьих лап и далёкого смеха из гостиной. За окном уже сгущались ранние зимние сумерки. Снег медленно ложился на подоконник, сад и невысокую ограду, укрывая Годрикову впадину белой тишиной.

Эва посмотрела в окно, где снег становился всё гуще, а потом — на кухню, полную света, тепла и запаха выпечки. На мамины руки, ловко работающие с тестом. На следы муки на столе. На Брауни, свернувшегося на стуле и прикрывшего глаза с таким видом, будто весь этот уют был создан исключительно для него.

А потом из гостиной раздался новый треск.

Эвтида медленно подняла глаза к потолку.

— А вот теперь ёлка, кажется, всё-таки упала, — сказала она.

Юфимия закрыла глаза и глубоко вдохнула.

— Что ж, — произнесла она с удивительным спокойствием, — значит, твой отец и брат решили добавить в Рождество чуть больше... драматизма.

Эва засмеялась, и, не сговариваясь, обе поспешили в гостиную — туда, где уже звучали оправдания, кошачье возмущение, мужской смех. 

В гостиной их встретил настоящий маленький разгром.

Ёлка действительно лежала на боку, раскинув ветви по ковру. Несколько шаров уцелели, мишура запуталась в ножке кресла, а гирлянда каким-то непостижимым образом обвилась вокруг локтя Джеймса. Сам он стоял посреди этого бедствия с таким видом, словно оказался здесь совершенно случайно и не имеет к происходящему ни малейшего отношения.

Флимонт, напротив, сохранял удивительное достоинство человека, который уже смирился с поражением, но всё ещё надеется представить его как часть замысла.

— Прежде чем кто-либо начнёт обвинять нас, — начал он, — хочу заметить, что ситуация была крайне нестабильной с самого начала.

— Конечно, — сухо сказала Юфимия. — И, разумеется, вы оба здесь ни при чём.

— Именно! — с облегчением подтвердил Джеймс. — Я как раз это и пытался объяснить.

Эва прижала ладонь ко рту, но сдержать смех всё равно не смогла.

— Она правда просто так... упала? — спросила она.

— Не просто, — важно сказал Джеймс. — Сначала верхушка зацепилась за занавеску, потом папа попытался её поймать, потом гирлянда почему-то затянулась, потом мамин любимый Кэнди прыгнул, и дальше всё произошло очень быстро.

— То есть ты хочешь сказать, — уточнила Юфимия, — что в этой истории никто не подумал просто отойти от ёлки?

Флимонт кашлянул.

— В минуту кризиса, дорогая, не всем дано мыслить столь хладнокровно.

Юфимия посмотрела на поваленное дерево, на рассыпанные украшения, на мужа, на сына — и вдруг рассмеялась. Тихо сначала, потом уже совсем открыто, так что даже Джеймс удивлённо заморгал.

— А я уж решил, что нас ждёт семейный суд.

— Он ещё может вас ждать, — ответила Юфимия, всё ещё смеясь. — Но сначала поднимайте ёлку.

— Есть, мэм, — сказал Флимонт и тут же наклонился к стволу.

Джеймс тоже бросился помогать, пытаясь распутать гирлянду со своей руки и одновременно не наступить на стеклянный шарик.

Эва опустилась на колени у ковра и стала осторожно собирать уцелевшие игрушки. Некоторые были совсем старыми — с потёртой краской, с неровными блёстками, с крошечными вмятинками. Она узнала маленький серебряный домик, который вешали каждый год почти на самое видное место, и стеклянную птицу с чуть отколотым хвостом.

— Этот шар ещё с вашего первого Рождества после свадьбы? — спросила она, подняв бледно-золотой шарик.

Юфимия, оправляя ветку, кивнула.

— Да. Мы тогда тоже уронили ёлку.

Эва подняла голову.

— Правда?

— Разумеется, — сказал Флимонт. — Правда, в тот раз обстоятельства были куда романтичнее.

— В тот раз ты решил, что сумеешь закрепить звезду без стремянки, — напомнила Юфимия.

— Я и сумел.

— А потом вместе со звездой рухнул прямо в каминное кресло.

— Но звезда осталась на месте, — с достоинством заметил он.

Джеймс расхохотался.

— Значит, это семейное?

— Боюсь, да, — ответила Юфимия.

Вчетвером они подняли ёлку обратно. Флимонт придерживал ствол, Джеймс, высунув кончик языка от усердия, поправлял перекосившиеся ветки, Эва передавала игрушки, а Юфимия одним движением палочки собирала с ковра осыпавшиеся иголки.

Когда ёлка наконец встала ровно, в комнате на секунду стало тихо. Потом Джеймс сделал шаг назад, критически прищурился и сказал:

— По-моему, теперь она даже лучше.

Ёлка стояла слегка кривовато, нижние ветви с одной стороны заметно поредели, а верхушка смотрела куда-то не в центр комнаты, а скорее в сторону окна. Но гирлянда снова мерцала, шары поблёскивали в огне камина, и от этого неидеального вида вся гостиная казалась только живее.

— Да, — сказала Эва неожиданно искренне. — Лучше.

Флимонт обнял жену за плечи и притянул к себе.

— Вот видишь? Немного хаоса — и сразу появляется характер.

— Это ты так называешь беспорядок? — спросила та.

— Я называю это наследием.

Джеймс подошёл к коробке с украшениями и вытащил последнюю звезду.

— Кто поставит?

Он посмотрел на отца, и Флимонт уже открыл рот, готовый снова предложить свою кандидатуру, но Юфимия подняла бровь — и он благоразумно передумал.

— Думаю, — сказал он, — в этот раз честь должна достаться Эве.

Эвтида замерла.

— Мне?

— Конечно, тебе, — кивнул Джеймс, будто это было очевидно. — Ты же спасла папу от голодной смерти на кухне. Значит, заслужила.

— Какая щедрая логика, — пробормотала Юфимия.

Но она уже улыбалась.

Флимонт подвинул к ёлке маленькую лестницу. На этот раз — устойчивую, проверенную и, как он особо подчеркнул, совершенно не романтичную.

Эва осторожно поднялась, взяла звезду обеими руками и потянулась к верхушке. В комнате стало удивительно тихо. Даже Джеймс перестал ерзать, а Брауни лишь лениво повёл хвостом.

Она закрепила звезду не сразу, но крепко. Когда пальцы отпустили её и стало ясно, что она держится, гирлянда мигнула.

— Готово, — тихо сказала Эва.

Все отступили на шаг.

Теперь ёлка и правда выглядела законченной.

Не идеальной. Не безупречной. Но настоящей.

Потом Джеймс глухо произнёс:

— Только никому не рассказывайте, что я чуть не погиб из-за ёлки.

— Разумеется, расскажем всем, — сказал Флимонт.

— Папа!

— Во всех подробностях.

— Мама!

— Я ещё подумаю, — невозмутимо ответила Эва.

— Вот, — негромко сказал Джеймс. — Теперь совсем правильно.

Вечер опустился на дом мягко и незаметно.

После ужина, после смеха у камина, после подарков, шуршащей бумаги и ещё одного маленького спора о том, кто всё-таки виноват в утреннем падении ёлки, дом постепенно затих. Где-то внизу ещё звякала посуда, отдалённо переговаривались Флимонт и Джеймс, но эти звуки уже казались приглушёнными, словно шли из другого, более бодрого и шумного мира.

Наверху было тепло, тихо и полутемно.

Эва лежала поверх покрывала на широкой кровати, положив голову  на колени матери, и смотрела в потолок. Юфимия сидела, прислонившись к высокой спинке, и медленно перебирала её волосы — спокойно и бережно.

Некоторое время они молчали.

Эве не хотелось говорить первой. В этой тишине было что-то такое, что не требовало слов, — только присутствия, тепла ладони на виске, медленного движения пальцев по прядям.

— Ты устала, — тихо сказала Юфимия.

Эва чуть улыбнулась.

— Немного.

— От всего сразу?

— Наверное.

Юфимия кивнула. Потом отвела с лица Эвы прядь волос и, чуть помедлив, спросила:

— Хочешь, я расскажу тебе, как познакомилась с твои отцом и про наши отношения более подробно?

Эва повернула голову и посмотрела на неё снизу вверх.

— Очень хочу.

Юфимия улыбнулась.

— Мы познакомились в Хогвартсе, конечно. Хотя правильнее будет сказать — я очень долго старалась его не замечать.

— Неужели?

— О, ещё как. Он был невозможен.

Эва тихо засмеялась.

— Верю.

— Он учился на курс старше и уже тогда вёл себя так, будто весь замок существует прежде всего для того, чтобы быть сценой для его выступлений. Не из злости, не из тщеславия даже... просто Флим всегда был очень живым. Слишком громким, слишком уверенным, слишком обаятельным и слишком убеждённым, что мир в целом неплохое место, если подойти к нему с улыбкой.

— А ты?

— А я была куда спокойнее. Или, по крайней мере, старалась такой казаться. Мне нравилось, когда всё на своих местах, когда люди держат слово, когда не превращают каждый разговор в маленький спектакль.

— То есть он раздражал тебя.

— Ужасно, — с достоинством подтвердила Юфимия.

Эва снова улыбнулась.

— И что он сделал?

— Смотря в какой момент. Впервые я обратила на него внимание, когда на втором курсе он поспорил с кем-то, что сумеет пронести в библиотеку коробку шоколадных жаб и его не поймают.

— И поймали?

— Разумеется. Причём почти сразу. Но он был так убедителен в своих оправданиях, что даже наша библиотекарь не сразу смогла подобрать слова от возмущения.

— Это на него похоже.

— Очень. А потом он раскланялся, как на сцене, и уронил эти жабы прямо мне под ноги.

Эвтида рассмеялась уже в голос.

— И это было ваше романтическое начало?

— Если считать романтикой то, что я сказала ему всё, что думаю о людях, которые не умеют вести себя прилично в библиотеке, — то да.

— И он испугался?

— Ни капли. На следующий день прислал мне записку.

— Что в ней было?

Юфимия чуть закатила глаза, но в голосе её уже звучало тепло.

— «Благодарю за совершенно заслуженный выговор. Надеюсь однажды услышать его ещё раз, но в менее общественном месте».

Эва уставилась на неё.

— Нет.

— Да.

— Он правда это написал?

— С совершенно серьёзным видом. И, к моему величайшему сожалению, я тогда впервые засмеялась из-за него.

Пальцы Юфимии всё так же мягко скользили по её волосам. Эва прикрыла глаза, представляя совсем юного отца — самоуверенного, обаятельного, нелепого и, наверное, уже тогда удивительно искреннего.

— И ты сразу влюбилась? — спросила она.

— Нет, — тихо ответила Юфимия. — Не сразу.

Она посмотрела куда-то мимо, вглубь собственных воспоминаний.

— Сначала я просто привыкла к тому, что он всё время рядом. То в Большом зале, то в коридоре, то у теплиц, где он якобы случайно проходил мимо именно в те минуты, когда я возвращалась с занятий. Он находил предлоги заговорить. Иногда глупые, иногда почти убедительные. И всё это ужасно меня утомляло.

— Но тебе нравилось.

— Очень не хотелось это признавать, — поправила Юфимия, и Эва почувствовала в её голосе улыбку. — Потому что за всей этой шумностью в нём было что-то редкое. Он никогда не смеялся по-настоящему зло. Никогда не пытался казаться лучше за чужой счёт. Если видел, что кому-то одиноко или тяжело, первым садился рядом, как будто это совершенно естественно. И он умел слушать — в те минуты, когда переставал говорить сам.

— Значит, такие минуты всё-таки были?

— Иногда. По большим праздникам.

Эва тихо фыркнула.

— А когда ты поняла, что любишь его?

Юфимия надолго замолчала.

Когда она заговорила снова, её голос стал мягче, глубже.

— По-настоящему — зимой. На пятом курсе. Был очень холодный вечер, один из тех, когда от ветра даже камни кажутся ледяными. У меня тогда не задалась неделя: одно письмо из дома расстроило, с подругой поссорилась, на занятиях всё валилось из рук... В общем, я ушла из замка одна и сидела у Чёрного озера, делая вид, что мне никто не нужен.

— А он тебя нашёл.

— Конечно, нашёл. Он вообще каким-то образом всегда понимал, когда я прячусь. Ничего не спрашивал сначала, просто сел рядом. Принёс с собой шарф — свой, безобразно яркий, совершенно невозможной расцветки — и молча накинул мне на плечи.

Эва улыбнулась с закрытыми глазами.

— Мы долго сидели молча. Для него это, наверное, был подвиг. А потом он сказал: «Тебе не обязательно быть сильной всё время, особенно когда холодно». И я вдруг... не знаю. Вдруг поняла, что рядом с ним мне не нужно всё время держаться идеально.

Юфимия остановилась, ласково коснувшись лба Эвы.

— Он видел меня не только красивой, умной, собранной, правильной. Он видел меня усталой, сердитой, растерянной — и всё равно смотрел так, будто я чудо.

— Это очень похоже на то, как он смотрит на тебя сейчас, — тихо сказала Эва, усмехнувшись.

Юфимия опустила взгляд, и в её лице появилось что-то особенно светлое.

— Да. В этом он совсем не изменился.

Из коридора донёсся далёкий смешок — кажется, Флимонта, — а потом недовольный голос Джеймса. Обе прислушались и невольно улыбнулись.

— А когда он понял, что любит тебя? — спросила Эва.

— О, он уверял, что с первого взгляда.

— И ты ему веришь?

— Нет, конечно. Но ему нравится так говорить. Думаю, сначала он просто решил, что ему очень интересно добиться моего внимания. А потом однажды оказалось, что дело уже не в этом. Он стал серьёзнее рядом со мной. Не тише — этого от него нельзя было требовать, — но серьёзнее. Бережнее.

Юфимия провела ладонью по волосам Эвы к затылку, так медленно, что та едва не задремала.

— Любовь редко приходит как вспышка, хотя такое бывает. Однако куда чаще она приходит в мелочах. В том, что кто-то запоминает, как ты морщишься от слишком горячего чая. В том, что ищет тебя взглядом в толпе. В том, что рядом с ним ты перестаёшь играть роль и не боишься оказаться настоящей.

Эва молчала.

— Мы много спорили. Мирились. Учились не только любить, но и уступать, и слышать, и не убегать от трудных разговоров. Он делал глупости. Я бывала слишком гордой. Иногда мне казалось, что я устану от его огня. Иногда ему казалось, что он никогда не пробьётся через мою сдержанность. Но каждый раз мы всё равно возвращались друг к другу.

В комнате стало совсем тихо.

Юфимия наклонилась и поцеловала её в макушку.

***

Эва сидела за кухонным столом, поджав под себя ногу, пила кофе и читала толстую книгу по защите от тёмных искусств.

— Вот скажи мне, моя ненаглядная сестрёнка, тебе не надоело это читать? — раздался из дверного проёма голос Джеймса.

Эва даже не подняла глаз.

— Нет, — отозвалась она. — В отличие от некоторых, эта книга хотя бы обычно не входит в мою комнату без стука и не начинает говорить.

— Как грубо, — Джеймс прошёл на кухню и плюхнулся на стул напротив. — А я, между прочим, пришёл к тебе по делу.

— Это уже звучит как угроза.

— Почему ты всегда ждёшь от меня худшего?

Она перевернула страницу.

— Потому что статистика на моей стороне.

Поттер обиженно цокнул языком, стащил у неё из тарелки печенье и откусил сразу половину.

— Эй.

— Это налог за братское присутствие.

— Это кража.

Эва наконец подняла на него взгляд.

— Ну? Выкладывай. Что ты натворил?

Джеймс драматично вздохнул, как человек, переживший не меньше трёх войн и одну особенно неудачную стрижку.

— Мне нужна твоя помощь.

— Нет.

— Ты даже не дослушала!

— Мне и не надо. Это либо «прикрой меня перед мамой», либо «объясни, почему я опять не виноват», либо...

Она прищурилась.

— ...Лилс. Мерлин, опять.

Джеймс замер, потом ткнул в неё пальцем.

— Иногда ты меня пугаешь.

— Я выросла в одном доме с тобой.

Он подался вперёд.

— Слушай, всё серьёзно.

— О нет.

— Да! Смотри: ты же можешь подойти к Лили...

— Нет.

— Да послушай ты!

— Нет, потому что я уже знаю, чем это кончится. Ты хочешь, чтобы я «совершенно случайно» сказала ей, какой ты замечательный.

— Не замечательный, — оскорблённо поправил Джеймс. — Повзрослевший.

Эва медленно опустила чашку.

— Ты?

— Ну... в процессе.

— Джим, ты вчера пытался едва не подпалил занавеску.

— Это была ошибка в расчётах.

— Ты целился в сковородку с расстояния в полметра.

— Огонь — стихия сложная, не надо меня сейчас принижать.

Эва фыркнула.

— И что именно ты хочешь, чтобы я сказала Лили? «Знаешь, он уже целых два дня не ведёт себя как самовлюблённый павлин»?

— Два дня — это уже срок.

— Для йогурта, может быть.

Он сложил руки, как будто собирался молиться.

— Лисичка, ну пожалуйста. Ну хоть чуть-чуть. Намекни ей, что я стал... серьёзнее.

— А ты стал?

Джеймс на секунду задумался.

— Внутренне — да.

— Это там, где никто не видит?

— Самые важные изменения всегда внутри!

— Как у бульона. Но это не повод звать всех смотреть на кастрюлю.

Джеймс уставился на неё с видом человека, которого предали на философском уровне.

— Почему с тобой так трудно?

— Потому что на меня не действует твоя фирменная улыбка «сейчас я скажу чушь, но обаятельно».

Он немедленно улыбнулся именно этой улыбкой.

— А если так?

— Особенно если так.

Джеймс откинулся на спинку стула и вздохнул.

— Хорошо. Тогда другой вариант. Ты просто скажешь мне, что любят девушки.

Эва моргнула.

— Все девушки разом?

— Ну да. В общих чертах.

— Джимми, мы не коллективный разум.

— Жаль. Было бы удобнее.

— Для тебя — безусловно. Для человечества — кошмар.

Он постучал пальцами по столу.

— Ну хорошо. Тогда конкретно: что любит Лили?

— Например, когда к ней относятся как к человеку, а не как к призу, который надо эффектно выиграть.

Джеймс слегка поморщился.

— Это звучит как упрёк.

— Потому что это он и есть.

— Я отношусь к ней нормально!

Эва подняла бровь.

— Правда? А как назывался твой гениальный план на прошлой неделе?

Джеймс кашлянул.

— «Операция Рыжее Сияние».

— Вот именно.

— Звучало красиво.

— Звучало как название дешёвого шампуня.

Он ненадолго замолчал, потом снова наклонился к ней:

— Ладно. Честно. Что мне делать?

Эва посмотрела на него поверх книги и, к его удивлению, уже без насмешки сказала:

— Для начала перестать устраивать представления. Просто поговори с ней нормально.

— Нормально — это как?

— Без позы, без шуточек каждые три секунды, без этого твоего нахальства.

— А если это мой естественный режим?

— Тогда выключи его. Хотя бы на пять минут. Ради любви, семьи и общественной безопасности.

Джеймс тяжело вздохнул.

— Ты просишь невозможного.

— Нет, невозможное — это заставить тебя помолчать.

— Неправда, я отлично молчу.

В этот момент в кухню заглянула Юфимия.

— Кто опять отлично молчит? — поинтересовалась она.

Эва не моргнув ответила:

— Мой самый любимый в мире братик.

Юфимия посмотрела на сына, потом на Эву, потом снова на сына.

— А, фантазируете.

— Мама! — возмутился Джеймс.

Следом появился Флимонт с газетой под мышкой.

— Если речь о том, чтобы Джеймс помолчал ради девушки, я поддерживаю этот план, — невозмутимо сказал он. — Это, пожалуй, его самый романтичный поступок.

— Почему в этом доме никто не верит в мои сильные стороны? — трагически спросил Джеймс у потолка.

Флимонт сел рядом и похлопал его по плечу.

— Верим. Просто их пока не нашли.

Эва фыркнула в чашку.

— Это заговор, — заявил Джеймс.

— Нет, — ответила Эвтида. — Это семья.

Он прищурился, потом вдруг расплылся в подозрительно бодрой улыбке.

— Ладно. Раз уж вы все такие умные, проведём эксперимент.

— Нет, — сразу сказала Эва.

— Да! Ты сейчас будешь Лили.

— Нет.

— А я попробую поговорить с тобой нормально.

— Я лучше выпью кипяток.

— Эва, ну один раз!

Юфимия с интересом прислонилась к косяку.

— Нет-нет, пусть попробует. Мне давно хотелось узнать, способен ли он ухаживать, не напоминая человека, который продаёт себя с аукциона.

— Мама!

— Что? Я на твоей стороне. Теоретически.

Флимонт развернул газету.

— Я бы поставил два галлеона, что он начнёт с самолюбования.

— Три, — сказала Эва.

— Вы чудовища, — сообщил им Джеймс. Потом откашлялся, выпрямился и с максимально серьёзным видом посмотрел на Эву. — Кхм. Доброе утро, Лили.

Эва уставилась на него мёртвым взглядом.

— Я уже жалею, что родилась.

— Нет, ты должна отвечать по роли!

— Ладно. Доброе утро, Поттер.

Он кивнул, явно довольный собой.

— Как... э-э... твои дела?

— Неплохо, пока ты не начал.

Юфимия прикрыла рот рукой, сдерживая смех.

— Нет, нет, — запротестовал Джеймс. — Ты должна быть менее... тобой.

— А Лили, по-твоему, будет более довольна? — сухо спросила Эва.

Флимонт не отрываясь от газеты пробормотал:

— Мальчик узнаёт, что у женщин есть характер. Исторический момент.

Джеймс метнул в отца взгляд.

— Можно без комментариев?

— Нельзя, мы уже вовлечены эмоционально.

Джеймс снова повернулся к Эве.

— Ладно, ещё раз. Доброе утро, Лили. Я просто хотел сказать, что ты...

Он замолчал.

— Ну? — спросила Эва.

— ...что ты...

— Джеймс, если там сейчас будет «красивая», я клянусь, я брошу в тебя сахарницу, — ласково сказала Юфимия.

— Я хотел сказать «умная»! — возмутился он.

Флимонт поднял глаза от газеты.

— Неплохо. Его кто-то подменил?

— Не сглазь, — ответила Эва.

Джеймс приободрился.

— Да! Вот! Ты очень умная, и мне нравится разговаривать с тобой.

На кухне повисла тишина.

Эва моргнула.

Юфимия тоже моргнула.

Флимонт медленно опустил газету.

— Ого, — сказал он. — Сын, это впервые прозвучало так, будто ты человек.

Джеймс расплылся в улыбке.

— Серьёзно?

— Да, — признала Эва. — Вот это, кстати, было нормально.

Он вскочил со стула так резко, что тот скрипнул по полу.

— Я гений!

Эва уронила лицо в ладонь.

— И всё испортил.

Юфимия вздохнула.

— Нет, Флим, всё-таки наш.

Флимонт кивнул.

— К сожалению, да.

Джеймс, не замечая всеобщего разочарования, уже шагал к выходу.