~56~

15:47 вечера.Меня только что перевели из послеоперационной палаты в отделение реанимации и интенсивной терапии, или ОРИТ. Это комната подковообразной формы, в ней около дюжины кроватей; вокруг них постоянно снуют несколько медсестер, пробегая глазами компьютерные распечатки с записями наших физиологических показателей, выползающие в изножье кроватей. В центре палаты стоят другие компьютеры и большой стол, за которым сидит еще одна медсестра.За мной следят медсестра и медбрат, а также все время сменяющие друг друга врачи. Медбрат - молчаливый, нездорового вида мужчина со светлыми волосами и усами; он мне не особенно нравится. А у медсестры кожа настолько черная, что отливает синевой, и говорит она с мелодичным акцентом. Она зовет меня «солнышком» и все время разглаживает на мне одеяло, хотя не похоже, чтобы я его скидывала.Ко мне подсоединено столько трубочек, что я их и сосчитать не могу: одна в горле, дышит за меня; одна в носу, отсасывает жидкость из желудка; одна в вене, восполняет теряемую воду; одна в мочевом пузыре, мочится за меня; несколько в груди, фиксируют сокращения сердца; еще одна на пальце, записывает пульс. Аппарат искусственной вентиляции легких, помогающий мне дышать, задает мягкий приятный ритм, похожий на метроном: вдох, выдох, вдох, выдох.Никто, кроме врачей, медсестер и социальной работницы, не заходил меня проведать. Именно соцработница беседует с моими друзьями негромким сочувственным голосом. Она говорит, что я в тяжелом состоянии. Я не очень понимаю, что это значит - тяжелое. У телевизионных пациентов состояние всегда либо критическое, либо стабильное. «Тяжелое» звучит угрожающе. Когда человеку слишком тяжело, у него все перестает работать - а так и до могилы недалеко.-Если бы мы могли хоть что-нибудь сделать, - говорит Колтон. -Я чувствую себя таким бесполезным, просто сидя здесь.- Я узнаю, можно ли будет провести вас к ней через некоторое время, - говорит соцработница. У нее седые курчавые волосы, пятно от кофе на блузке и доброе лицо. - Девочка еще не отошла от операции и подключена к респиратору: он помогает ей дышать, пока тело приходит в себя после шока. Но даже пациентам в коматозном состоянии бывает полезно услышать голоса любимых и родных.Колтон кряхтит в ответ.-У вас есть кто-нибудь, кому можно позвонить? -спрашивает соцработница, - родственники, которые могут захотеть побыть здесь с вами. Я понимаю, что для вас это тяжелое испытание, но чем сильнее будете вы, тем больше это поможет Джессике.Я вздрагиваю, услышав свое имя от соцработницы, -неприятное напоминание, что они говорят обо мне. Хлоя перечисляет работнице нескольких человек, которые уже едут сюда. Я удивляюсь,когда Хлоя упоминает об Дилане.Дилан - единственный, кого я по-настоящему хочу видеть. Не знаю,готова ли я его увидеть. Мне не нужна жалость с его стороны. Я стою над попискивающей, утыканной трубочками неподвижной фигурой - самой собой. Моя кожа посерела. Глаза закрыты и заклеены. Мне хочется, чтобы кто-нибудь снял пластырь, один его вид вызывает зуд. Надо мной хлопочет симпатичная медсестра. К ее униформе прилипли леденцы, хотя здесь не педиатрическое отделение.-Ну, как у тебя дела, солнышко? - спрашивает она, будто мы только что столкнулись в магазине.

В комнате ожидания собираются родственники. Эмили рвется ко мне и врач конец ее впускает. Она выглядит вся заплаканная. Но увидев меня она выпремляется и пытается сдержать слезы. Осторожно подходит и садится рядом на стуле.

-Джессика..Ты красивая,даже когда спишь- улыбается она мрачно. -Ведь ты просто спишь,верно?-Закончив, Ким открывает глаза и вытирает одну руку о другую, будто говоря: «Ну и хватит». Но потом передумывает и добавляет последнюю просьбу:-Пожалуйста, не умирай. Я понимаю, почему ты можешь этого хотеть, но подумай вот о чем: если ты умрешь, в школе из твоего шкафчика устроят идиотский мемориал принцессы Дианы, туда все будут класть цветы, ставить свечки и пихать записки. -Она утирает предательскую слезу тыльной стороной ладони.- Я же знаю, тебе бы от такого тошно стало.-я невольно улыбаюсь. Мне бы хотелось сейчас ее обнять. -Ты не можешь меня оставить с этими сумасшедшими ребятами - усмехается она. -Мы с тобой столько еще не сделали.

Прошел ,кажется ,час. Врачи по-прежнему периодически подходят, оттягивают мои веки и машут перед глазами фонариком. Они делают это грубовато и торопливо, как будто не считают, что веки достойны какой-либо заботы. Теперь у моей постели сидит соцработница. Она просматривает мою медкарту и разговаривает с медсестрой, обычно сидящей за большим столом в центре палаты. Просто поразительно, как здесь за вами следят. Если перед вашими глазами не машут ручками-фонариками или не читают распечатки, выползающие из прикроватных принтеров, то смотрят ваши жизненные показатели на экране центрального компьютера. Если что-то хоть чуть-чуть неладно - какой-нибудь монитор начинает пищать; и все время где-нибудь раздается сигнал. Поначалу меня это пугало, но теперь я понимаю, что половина сигналов сообщает, что что-то не так с машинами, а не с людьми.Соцработница выглядит зверски уставшей, словно не отказалась бы занять свободную койку. Я не единственная ее больная. Она весь день курсирует туда-сюда между пациентами и их семьями. Она - мостик между врачами и прочими людьми, и видно, какого напряжения ей стоит балансирование между двумя мирами.Почитав мою карту и обсудив ее с медсестрами, она возвращается вниз, к моим родным, которые перестали разговаривать приглушенными голосами и теперь занялись каждый своим делом. Ребята совсем расклеились. Парни тихо сидят,смотря в одну точку. Девочки пытаются себя успокоить. Когда соцработница входит в комнату, все встают, будто приветствуют члена королевской семьи. Она выдает полуулыбку, которую я сегодня уже видела у нее несколько раз. Я думаю, это такой ее сигнал, что все хорошо или как прежде, и она пришла сообщить только свежие новости, а не что-нибудь ужасное.-Джессика по-прежнему без сознания, но ее жизненные показатели улучшаются, - объявляет соцработница моим родственникам, спешно побросавшим свои занятия в креслах и собравшимся вокруг нее. -Сейчас у нее специалисты по искусственной вентиляции легких. Они проверяют, как функционируют легкие Джессики, можно ли отключить ее от респиратора.-Ведь это хорошие новости? - спрашивает Оли. - Наверное, если она сможет дышать сама, то скоро очнется?Соцработница демонстрирует отработанный сочувственный кивок.- Очень хорошо, если она сможет дышать сама. Это покажет, что ее легкие выправляются, а внутренние повреждения стабилизировались. Но основная сложность по-прежнему с контузиями головного мозга.- В смысле? -вмешивается Колтон.-Мы не знаем, когда она очнется сама, и не знаем, насколько поврежден ее мозг. Эти первые двадцать четыре часа - самые критичные, и Джессика получает лучшую помощь, какую только возможно.- Можно нам ее увидеть? - спрашивает Хлоя.Соцработница кивает.-Для этого я и здесь. Думаю, для Джессики будет полезен краткий визит. Но только два или три человека.-Мы пойдем, -выступает вперед Колтон. Рядом с ним встают Хлоя и Макс.-Хорошо, - соглашается соцработница.

-О Джессика-начинает плакать Хлоя,когда видит меня.

-Слушай,сколько можно уже тухнуть здесь. Вставай и пошли встречать твой любимый рассвет на крыше. Мы там все красиво сделали.- вижу искреннюю улыбку Макса. Он не меняется. Улыбаюсь.

-Слабачка,тебе не нравилось,когда я тебя так называл. Так докажи нам ,что это не правда. Не оставляй нас.-мрачно говорит Колтон.