ГЛАВА 27

Лилиан

Осенило — мы как два ножа, точащих друг друга до блеска, пока не останутся одни щепки. Его "хочу" прозвучало глуше выстрела в подземелье. Я усмехнулась, зная, что за этим последует: мы снова запутаемся в паутине из жил и нервов, где боль — единственный клей. 

Его пальцы дрожали, словно боялись признать — под слоем шерсти я тоже изранена. Лиф обнажал не кожу, а поле боя: синяки-траншеи, шрамы-окопы. Я втянула воздух, будто готовилась нырнуть в кипяток. «Сожги, если не можешь вылечить», — подумала, впиваясь ногтями в край стола. 

— Ты же... ненавидишь меня? — прошептала, зная ответ. Ненависть здесь пахнет иначе — порохом и потом, смешанными в гремучую соль. 

Его губы скользят по моей шее к груди. Язык ныряет под чашечку бюстгальтера, рука сжимает грудь. Я чувствую, как растет напряжение внизу моего живота, какое прекрасное ощущение. Закрываю глаза и кусаю губы; спина снова выгибается, а ноги подрагивают.Он обнимает меня  и прижимается ко мне бедрами, пока моя спина не касается матраса. Его колено, согнутое и приподнятое, застыло на одном уровне с моей промежностью, и я бесстыдно трусь об него. Я стону, ощутив его, и перекладываю руку с его волос на свою грудь. Я чуть не взрываюсь, чувствуя его над собой, – это уже чересчур, но в то же время недостаточно, и я не могу думать ни о чем другом, только о нем.Наши движения хаотичны, нами овладевает подлинная страсть. Я огонь, а он мое чертово горючее, и мы не остановимся и не замедлимся, пока что-нибудь не вспыхнет. Я подожду и буду готова защитить его от пламени, чтобы он  не обожогся  из-за меня снова. Я провожу рукой по своему телу, а затем начинаю ласкать его.

Мы не танцуем — мы взрываемся, осколки плоти летят в такт прерывистому дыханию. Его зубы на моей ключице — спичка, чиркнувшая по моей пороховой бочке. Я рву его рубашку, но не чтобы обнажить, а чтобы найти — ту трещину под левой лопаткой, куда когда-то влила свинец своих «прости». 

— Смотри, — шиплю, вцепляясь в его запястье, — я же предупреждала: сожгу.  Но он уже горит. Ладони скользят по моим рёбрам, будто разматывают колючую проволоку, что десятилетиями душила нас обоих. Я вскидываю бедро, впиваясь в него так, чтобы боль стала мостиком между нашими яростями. 

Он хрипит моё имя — не просьба, не проклятие, а пароль. И я отвечаю кодом: ногти в его спине, губы на шраме над сердцем. Защитить? Смешно. Мы же не тушим, мы поджигаем глубже — чтобы пламя выжгло даже память о мире без этой гарь. 

— Не останавливайся, — бормочу, сдирая с него ремень. Пусть петля затянется на горле. Пусть задыхается. Если конец — то только так: в дыму, с его пальцами в моих волосах, с моим смехом, растворяющимся в его венах. 

Огонь не щадит. Но мы и не просили милости.

Мои руки связаны его ремнем, Адлер висит надо мной дыша в шею, его язык тянется медленно, застывая на ключицах, его рука движется от живота к бёдрам заходя под трусики. Я непроизвольно засстоннала. Его губы коснулись моих, его пальцы двигались ровно, а мои стоны были лишь для него, я чувствовала его улыбку, дыхание, оно горячее как будто жгло мои щёки иногда шею.– Мокренькая, – с ухмылкой произнёс Адлер входя в меня своими пальцами.– Тепло.Я не произнесла и слова, лишь стоны лились с моих губ. Дыхание учащалось.– Чёрт, да ты... – Неуспев договорить я целую его.Мой комплект розового кружевного белья летит на пол его чёрные боксеры следом. – Скажи как хочешь меня, Лилиан и я войду в тебя.– Я хочу. – Произношу я отворачиваясь от него,  рука Адлера тянется с моему лицу.– На меня смотри, скажи, чего ты хочешь? – Почти со стоном произносит он. – Тебя – Я произношу тихо, уголки его губ приподнимаются образовывая улыбку с глубокими ямочками на щеках.С заднего кармана джинс он достал презерватив, надев его он перевернул меня на спину. Мои бёдра в его руках, он двигается нежно, но ускоряя темп входит в меня все глубже и глубже, я выдыхаю его имя, громче чем хочется.Адлер переворачивает меня на спину, дразнит, коленом разводит ноги и снова входит в меня, глубже чем я думала, мои руки все так же связанны, меня это все сильнее возбуждает. Его тело двигается плавно, мне это нравится. Мои ноги напрягаются, спина выгнулась, руками я зажимаю простыни, а глаза закрываю. Стоны льются из меня. Он посстанывает моё имя и извергается в меня. Лежа рядом с ним, я чувствую себя под защитой. Отдышатся не могу, не получается, мне хочется быть с ним рядом всегда.

Его дыхание постепенно выравнивается, а рука, всё ещё обвивающая мою талию, притягивает ближе, словно боясь потерять даже на мгновение. Комната наполнена тишиной, нарушаемой лишь шепотом наших сердец, бьющихся в такт. Он проводит пальцами по моей спине, рисуя невидимые узоры, и я прижимаюсь лбом к его груди, вдыхая смесь его кожи, тепла и чего-то неуловимо его.

— Ты в порядке? — голос Адлера хрипловат, но мягок, как шёпот ветра перед рассветом.  Я киваю, не находя слов. Он не настаивает, просто целует макушку, и этого достаточно. 

За окном меркнет свет, но нам не нужны звёзды — мы сами стали вселенной, где нет места страху или сомнениям. Его губы касаются моих век, смыкая их, будто запечатывая этот миг в вечности. 

— Всегда, — вдруг говорит он, и я понимаю: это не обещание, а факт, твёрдый, как земля под ногами. 

Утро вползло в комнату незваным гостем, золотистыми полосами скользя по стенам, будто пыталось разгадать тайну нашей ночи. Его дыхание, ровное и глубокое, смешивалось с тишиной, а рука всё ещё лежала на моей талии, словно даже во сне он боялся отпустить. Я прислушалась к стуку его сердца — ритм, под который хотелось сверять часы. 

Телефон на тумбе вздрагивал, мигая экраном. Харрис. Десять сообщений, два пропущенных вызова. Слова брата — «Где тебя носит?» — висели в воздухе колючим облаком. Я представила его лицо: брови, сведённые в строгую складку, пальцы, нервно выбивающие текст. Он всё ещё видел меня той девочкой, что терялась в парках и плакала из-за сломанных крыльев бабочек. Не знал, что теперь мои крылья сплетались с чужими, создавая новые созвездия. 

Он пошевелился во сне, и его губы коснулись моих волн, неосознанный поцелуй, выдохнутый в полусознании. *Всегда*. Это слово всё ещё звенело во мне, как колокольчик, зарытый в землю на глубину. Не обещание, а закон. Как гравитация, как смена времён. 

Я прикрыла глаза, вдыхая запах его кожи — дождь на граните, книги, оставленные под солнцем. Харрис мог ждать. Мир за окном с его вопросами, долгами разговорами за кухонным столом и упрёками, что я «теряю себя», был теперь чужим сном. Здесь же, в этой комнате, время текло вспять, обнимая нас волнами, где каждое прикосновение становилось вечностью. 

— Ты дрожишь, — его голос, хриплый от сна, прошелестел у моего виска. Рука потянулась к телефону, но я перехватила её, прижав ладонь к своей груди. 

— Это просто эхо, — прошептала я, целуя суставы его пальцев. — Ничего важного. 

Он не спросил, не настаивал. Просто накрыл нас одеялом тембром своего смеха, низкого и тёплого, а мир за стенами продолжил гаснуть, как старая кинолента. Харрис звонил ещё раз. Я отключила звук. 

Ладонь Адлера, тяжелая и теплая, все еще покоилась на моей талии, якорь в этом море утренней тишины. Я прижалась щекой к его груди, слушая ровный гул его сердца под кожей – глухой, живой барабан, отбивающий ритм нашего покоя. Каждый вдох наполнял меня его запахом: дождь, смывший городскую пыль, старая бумага, прогретая солнцем, и что-то неуловимо *острое*, только его. Это был запах дома, которого у меня никогда не было, и безопасности, которая не требовала объяснений.

Телефон на тумже снова вздрогнул, экран осветился холодным синим светом. Харрис. Очередное сообщение, наверняка. Его имя маячило на стекле, как укоризненный взгляд сквозь замочную скважину. Я представила его пальцы, нервно выстукивающие буквы на клавиатуре, его брови, сведенные в привычную строгую складку беспокойства. Он все еще рисовал в голове образ той девочки – хрупкой, вечно теряющейся, плачущей над несправедливостью сломанного крылышка. Он не видел, как эти самые крылья, пусть и израненные жизнью, нашли точку опоры здесь, в тепле этого дыхания, в круге этих рук.

*Где тебя носит?* – виртуальный упрек висел в воздухе, колючий и чужеродный. Но он был *там*, за стенами этой комнаты, за барьером одеяла и сплетенных тел. А здесь... Здесь не было "носит". Здесь было *пребывание*. Полное, абсолютное, пугающее своей простотой. Здесь не требовалось быть сильной или объясняться. Здесь можно было просто *быть*. Быть Лилиан, чье сердце бьется в унисон с другим, чье дыхание смешивается с его дыханием, чья дрожь утихает под прикосновением его ладони.

Адлер пошевелился во сне, его губы бессознательно коснулись моих волн, шепча что-то невнятное, теплое. *Всегда*. Слово-закон, слово-фундамент. Оно звучало не обещанием на ветер, а констатацией незыблемой истины, как восход солнца или притяжение земли. Оно было крепче любых слов Харриса, любых его тревог и попыток вернуть меня в клетку его представлений о "правильном".

Я не хотела отвечать. Не сейчас. Не в этот момент, когда время потеряло свою власть, сжавшись в точку *сейчас*, в шелест его дыхания у моего виска, в тяжесть его руки на моем боку. Мир за окном с его требованиями, звонками, кухонными разговорами и нравоучениями о том, что я "теряю себя", казался плоским, выцветшим сном. А здесь я была найдена. Цельная. Спокойная.

Пусть Харрис звонит. Пусть пишет десять, двадцать сообщений. Пусть его тревога бьется, как мотылек о стекло. Моя вселенная сузилась до ритма этого сердца под моей щекой, до тепла этой кожи под моими пальцами, до тихого эха слова "всегда", что пульсировало во мне самой. С Адлером мне было так хорошо – так безмятежно, так *безопасно* – что не оставалось места для других забот. Они были шумом, а здесь царила музыка тишины и взаимности. Я прикрыла глаза, глубже вжимаясь в него, в этот наш остров, отгороженный от всего. И позволила всему остальному – вместе с мигающим экраном телефона – раствориться в золотистой утренней дымке за окном.