ГЛАВА 26

Адлер Сигаретный дым вырывался изо рта клочьями, смешиваясь с паром морозного воздуха. Я затягивался так, будто хотел выжечь лёгкие — чтобы не чувствовать этого едкого привкуса тоски на языке. Балконные перила обледенели под пальцами, но я впивался в них, словно лёд мог заморозить мысли о ней. 

Стук. Резкий, наглый. Как будто дверь не деревянная, а барабанная перепонка. Кто, чёрт возьми, посмел? В квартире — пустота: пепельницы вытряхнуты, бутылки выброшены.Дёрнул дверь нараспашку. И —  Она.  Врывается в проём, как взрывная волна. Шарф развевается за спиной, щёки алые от холода, глаза — два горящих угля. 

— Адлер, прошу, прости...  Я не знал, что все зашло так далеко. Её руки обвивают мою шею с силой утопающей. Пахнет ванилью и слезами. Я стою, окаменев, с сигаретой, которая догорает между пальцев, прожигая кожу. 

— Слезай, — рычу сквозь зубы, но руки сами смыкаются на её талии — предательски, ибо тело помнит каждую кривую этого изгиба. 

Она прижимается лбом к моей груди, и сквозь свитер жжёт, будто её слезы — кислота. 

— Не уйду. Ты мой.  Я хватаю её за плечи, чтобы отшвырнуть, но вцепляюсь глубже, вминаю в стену. Её дыхание — учащённое, моё — сломанное. 

— Ты гробишь нас, — шиплю, цепляясь за последний островок ярости, пока её губы ищут мои в полутьме. 

Я ненавидел её за это. Ненавидел за то, как её дыхание, горячее и прерывистое, растворялось в моём, словно яд, который я пил добровольно. Её пальцы скользили по коже, будто знали каждый шрам, каждую тайну, которую я прятал под рубашкой. "Ты гробишь нас" — повторял я про себя, но слова теряли силу, едва касались её губ. Она не слушала. Никогда не слушала. 

Она прижалась ближе, и я почувствовал, как дрожь пробежала по её спине — та самая, что выдавала её страх. Или азарт? Чёрт, она всегда играла на грани, будто наш поединок был шахматной партией, где короля можно было съесть поцелуем. Её хриплый смешок прокрался мне в ухо, обжигая: «Ты же любишь, когда я гроблю». 

Я вцепился в её бёдра, пытаясь оттолкнуть, удержать, остановить — но пальцы предали, впившись в ткань её свитера. Она смеялась. Смеялась, пока я разрывался между тем, чтобы задушить её или прижать к стене так, чтобы кирпичи запомнили её силуэт. Её губы нашли мои снова, и я... сдался. Сдался, потому что в этой войне не было победителей — только два солдата, раненые до крови, до хрипоты, до потери смысла. 

Я сжимал её, как безумец, будто мог вдавить её рёбра себе под кожу, заставить наши сердца биться в унисон через боль. Её смех резал — не звук, а лезвие, вспарывающее жилы. Я ненавидел этот смех. Ненавидел, как ненавидел собственную слабость: даже сейчас, когда зубы её впивались в мою губу, а ногти оставляли синяки на шее, я не мог отпустить.  Она все так же моя. Не тело — моя, как пуля, застрявшая в плоти. Хотел сорвать одежду, обнажить шрамы, что оставили мы друг на друге, пригвоздить к полу, чтобы дрожала от ярости, а не от страсти. Но её пальцы в моих волосах, дыхание — порох на языке, и я… цепенею.  Мы не любим — мы грызёмся, вырываем куски, чтобы потом собрать их в новую рану. Она кричит моё имя, будто ругается, а я хриплю её — и это единственная молитва, которую мы знаем. Без неё я — пустой патрон, щелкающий в темноте. Без неё нет войны. А без войны — нет нас.  Так пусть сгорит всё. Пусть плавится сталь, трескаются стены. Если мы и умрём — то с осколками друг друга в горле.

Ладони скользнули под её свитер — там, где кожа горит, как раскалённый воск. Она вскрикнула от неожиданности, но не отпрянула. Слёзы на её ресницах блестели, как осколки битого стекла, а я — как пьяный, режущий себе вены этими осколками.

— Чёрт... — прошипел я, прижимая её бёдра к себе так, что костяшки пальцев побелели. — Ты же знаешь, как я ненавижу, когда ты плачешь. 

Но это ложь. Всё в ней сейчас сводило с ума: дрожь губ, сдавленные всхлипы, то, как её ногти впиваются мне в спину, будто хочет выцарапать душу. Она разваливает меня на кирпичики. 

— Я тебе говорил, что ты самая красивая? — голос сорвался в хрип, пока язык обводил контур её уха. 

Она засмеялась — хрупко, нервно, и этот звук ударил ниже пояса. 

— Говорил... — её пальцы запутались в моих волосах, дернули резко, заставив вздрогнуть. — Но я не верю. 

Врешь. В её глазах — тот самый огонь, из-за которого я готов сжечь весь этот проклятый город. Приподнял её, посадил на край стола. Стаканы с грохотом полетели на пол. 

— Тогда заставлю поверить, — ухмыльнулся, прикусывая её ключицу. Она вскинула голову, обнажив шею — беззащитную, пульсирующую.