Глава 11. Яд на устах

❝Мы теряем людей не в смерти, а в выборе- Авизель❞

Ухань. Китай9 декабря 2019 года 05:41

Файлан стоял у окна шестого этажа городской клиники. Сигарета дымилась в пальцах, но он даже не затягивался - просто смотрел вниз. Во дворе суетились носилки. Двое саниторов тащили мужчину, согнувшегося пополам, серое лицо, стеклянные глаза. На морозном воздухе рвалось наружу его дыхание - резкое, с хрипом, будто легкие рвали грудь изнутри.

В приемном покое царил хаос. Кашель и стоны перемешивались с криками родственников. Женщина в дешевой серой маске трясла врача за рукав, показывала на мальчишку, который хватал ртом воздух. На полу блестели следы рвоты, тянуло дезинфекцией и железом, и все это сливалось в один тошнотворный коктейль.

Файлан смотрел на происходящее спокойно. Он видел такие картины раньше - не с этим вирусом, но с другими товарами, что он переправлял через границы. Только теперь это было не оружие, не наркотики, не контрабанда. Это было больше. Гораздо больше.

Он знал, что это не простая болезнь. Знал, потому что сам запустил ее в этот город. Маленький контейнер, ничем не примечательная посылка, прошедшая через десятки рук. Остальное - дело времени.

Он сделал пометку в блокноте, не торопясь, будто отмечал ход партии. Внизу носилки исчезли за дверью. По коридору пронеслись врачи в белых защитных костюмах, которых еще вчера здесь не было.

Файлан усмехнулся уголком губ.- Началось, - сказал он вполголоса.

А за тысячи километров отсюда, в доме под вывеской фонда, Нинель и Тимур выходили из зимнего сада. Коридор встретил их тишиной, будто сам дом затаил дыхание. Стеклянные створки за спиной закрылись с глухим эхом, и вместе с ним пропал гул музыки и фальшивый смех гостей. Остался только слабый запах мокрой земли.

Нинель сжала пальцы Тимура, и он ответил тем же. Их шаги отдавались по плитке так громко, что казалось - весь дом слышит, как они уходят.

На повороте стоял Клаус. Очки блеснули, как два холодных фонаря. Он не двинулся, не сказал ни слова, просто ждал. Взгляд его был пронзительным, слишком долгим, словно он разглядывал Нинель не как женщину, а как вещь, которая может принадлежать.

- Поздновато для прогулок, - произнес он наконец, голосом, напоминающим скрип ножа по стеклу. Глаза не отрывались от девушки.

Тимур шагнул вперед, чуть прикрывая ее плечом.

- Она была со мной, - сказал он негромко, но так, что в голосе слышался металл.

Клаус усмехнулся - сухо, без капли тепла.

- С тобой... - повторил он, словно пробуя слова на вкус. - Посмотрим, надолго ли.

- Даже не сомневайся, - твердо остановил того за плечо Тимур и так же быстро отпустил, но запах одеколона ученого - резкий, приторный - задержался в воздухе тяжелее табачного дыма.

Нинель ушла вперед, тихо скользнула в коридор, и только звук каблуков на каменных плитах говорил о том, что она все еще здесь, не растворилась в темноте дома.

Тимур решил задержаться и Клаус, казалось, специально поджидал, чтобы остаться с глазу на глаз. Очки ученого блеснули, в их стеклах плясали крошечные огоньки ламп.

- Долгая ночь, - сказал Клаус, не отрывая взгляда, - Мы выпустили его. Наш дар миру,- вторил так буднично, будто речь шла о новой марке сигарет.

- Что с Файланом?

- Уже возвращается, вирус распространяется быстрее чем мы предполагали.

Тимур почувствовал, как воздух стал гуще. На секунду показалось, что лампы мигают, но то была, вероятно, просто тень. Он не ответил, просто развернулся и пошел вверх по лестнице, оставив за спиной мерзкую улыбку.

Когда он вошел в комнату, Нинель уже ждала его. Она сидела на краю кровати в длинной серой рубашке, волосы еще влажные после умывания. На коленях у нее лежал толстый альбом, страницы которого потрескивали от старости. Она листала их медленно, и на бумаге вспыхивали черные символы - острые, будто нарисованные кровью. Знаки секты.

Он задержал внимание на ее ожогах: тонкие розовые полоски, уходящие под ткань. Но лицо... лицо было другим. Впервые за долгое время ее губы казались невинными, розово-белыми, без той вызывающей красной помады. Словно человек, который вернулся из долгой войны и скинул броню.

- Нашла? - тихо спросил он.

- Да. Их язык. Их знаки, - ответила она, не поднимая глаз. Голос звучал спокойнее, чем он ожидал.

Тимур закрыл за ними дверь. Долго не отпускал ручку, будто проверял, что та выдержит их ночь, что никто не ворвется и не разрушит эту хрупкую крепость.

Он направился к ванной и почувствовал как внутри комнаты пахло тканью, чаем и чем-то еще, сладким и немного гнилым, как воспоминание о давно завядших цветах. Дверь осталась приоткрытой, и оттуда падал белый свет, холодный, как в морге.

За окном - фиолетовый отсвет, как будто сама ночь решила подмешать в снег чужую краску. А в самой комнате догорала свеча: ее оранжевое пламя бродило по стенам, оживляя тени. Они то вытягивались в острые копья, то складывались в фигуры - и в какой-то миг Шаклейну даже показалось, что на стене двигается не его собственная тень, а что-то чужое.

Он задержался у зеркала. Взгляд встретил его же, но с другим выражением. Уставшие глаза, пальцы, чуть дрожащие от сигарет и ночного напряжения.

Потом он выключил воду и вернулся. Нинель уже отложила альбом и смотрела на него. В ее взгляде было что-то новое - не просьба, не мольба, скорее готовность.

Он сел рядом.

- Здесь хорошо, - призналась она.

- Здесь временно, - ответил он.

Девушка подняла подбородок выше и выдержала его взгляд.

Кровать была низкая, с мягким покрывалом, на котором можно было утонуть. Нинель легла первой, уткнулась в подушку, чувствуя ее прохладную мягкость и тихую поддержку, а тяжелое одеяло накрыло ее так, будто хотело удержать. В этой тишине она почти растворилась, и только потом ощутила, как он лег рядом - тяжело и уверенно, словно ставя точку в длинном дне. Его рука легла на ее талию, но это не было ни требованием, ни собственничеством.

Нинель хотела прошептать, что ненавидит этот хаос, но потом он коснулся губами ее виска, и все внутри сломалось.

Тени на стене все еще жили своей жизнью. В оранжевом свете они казались частью теневого театра. Тимур смотрел, пока веки не стали тяжелыми и когда он закрыл глаза, он понял - тишина в доме слишком громкая, чтобы быть безопасной. Сегодня умирали сотни.

Утро встретило их слепящим светом и холодом. Нинель проснулась первой. За окном лежал снег, белый и резкий, и его отражения били в глаза, заставляя ее щуриться. Тимур спал рядом, раскинувшись на кровати так, будто провалился в нее. Одна рука свисала вниз, едва не касаясь пола, другая покоилась на груди. Он напоминал мальчика, вымотанного игрой. Только пепельница у изголовья, полная окурков, напоминала, что его игры давно стали другими - с тем, что убивает.

Свеча, догоревшая ночью, оставила густой оранжевый след, будто гарь впиталась в воздух. Рядом все еще лежал раскрытым альбом с символами.

Нинель поднялась и подошла к окну. Половицы скрипнули под ногами, пробуждая в ней чувство чужого дома. Занавеска была тяжелой, хранила теплый запах ткани, отдающей чем-то древесным и пыльным, словно пряный ореховый оттенок. Она отодвинула ее, впуская холодный свет.

В этот момент девушку охватила ясность: вчера она была гостьей, беглянкой, но теперь - нет. Теперь она внутри. На стороне секты. И значит, нужно разбираться с сопротивлением. Нинель прикрыла глаза, и в памяти всплыло: «Парк почтальонов. Небольшой. Немного запущенный, с облезлыми скамейками, на которых краска слезла до дерева. В середине фонарь, который загорается даже днем, как будто ему плевать на законы физики.».

Тимур зашевелился, сонно выдохнул и открыл глаза. Они встретились взглядами. В его зрачках еще плыл сон, но за ним уже просыпалась осторожность.

- Рано, - сказал он хрипло.

- Не слишком, - ответила она после небольшой паузы.

Он сел, потер лицо ладонями и посмотрел на девушку.

- Все так же тихо, - заметил он.

- Потому что все ушли, - сказала она. - Остались только они.

Когда они спустились, дом встретил их тем же молчанием, только глубже. Посторонних не было. Ни смеха, ни шагов, ни запаха вина. Лишь главы секты сидели внизу, словно статуи, ожившие ради этой встречи.

Зал напоминал склеп. Воздух был тяжелым, затхлым, словно его не меняли десятилетиями. На стенах - символы: резкие линии, круги, кресты, вбитые в дерево и камень. Они сияли тусклым светом, будто сами излучали его.

На столе лежала карта. Красные точки вспыхивали в Китае и расползались, как плесень по хлебу.

Ульрих стоял, глядя на карту так, словно хотел прожечь ее взглядом.

- Видите? - его голос был сиплым. - Слишком быстро.

Клаус прятался в тени и дотронулся до своей бороды. Ревекка развалилась в кресле, ее пальцы перебирали край подола, а на губах блуждала болезненная улыбка.- Люди сами падают. Нужно только толкнуть.

Тимур закурил. Оранжевый огонек вспыхнул и осветил его лицо.- Может, вы переоцениваете, - сказал он. - Люди упрямые. Их косили не раз, а они все еще живут.

- Живут, - отозвался Ульрих. - Но ненадолго.

Нинель слушала, но ее мысли были в другом месте. В парке.

Она встала.

- Мне пора.

Никто не спросил «куда». Только Тимур поднял глаза. В них было вопроса, лишь готовность идти за ней если она попросит. Ревекка усмехнулась. Клаус прищурился. Ульрих даже не пошевелился.

Дверь хлопнула за ее спиной, и тишина стала еще толще, чем прежде.

Парк Почтальонов всегда был странным местом. Здесь дорожки уходили в никуда, обрывались у фонарей, качели скрипели сами по себе, даже когда ветра не было. Чугунные статуи старых почтальонов с сумками застыли у входа, как мрачные стражи. Их лица, изъеденные временем и морозом, смотрели в пустоту, но иногда казалось, что взгляд скользит за тобой, если задержаться рядом слишком долго.

Нинель провела здесь целый день. Сначала она гуляла вдоль аллей, потом садилась на лавку. Металл обжигал даже через пальто. Она вставала, шла к киоску через дорогу - покупала горячий шоколад, грела ладони о картонный стакан, возвращалась. Люди приходили и уходили, редкие прохожие спешили мимо, а она оставалась.

Сначала ей казалось, что Тимур или кто-то еще из знакомых вот-вот появится. Потом это чувство растворилось. Часы на телефоне тикали вниз, батарея садилась, и наконец экран погас. Она постучала по кнопке, но экран остался черным.

- Черт, - выдохнула она, и звук исчез в снегу.

День клонится к вечеру. В парке зажглись фонари, но их свет не прогонял тьму, а лишь подчеркивал ее. Тени сгущались в углах, и статуи в снегу стали казаться выше, чем днем, будто они двигались, вытягиваясь ввысь.

Она сидела, кутаясь в шарф, слушала, как где-то вдалеке хлопают двери, как гулко лает собака. Часы в голове отсчитывали шаги, и с каждой минутой внутри крепло чувство: никто не придет. Ни Тимур, ни Калеб, никто.

Когда Нинель подняла голову, перед ней уже проходил Итан. Он мял снег носком ботинка, будто проверял, насколько он выдержит.

- Сколько времени? - обратилась она к нему, и голос ее прозвучал сухо, чуждо.

- Без пяти полночь, - ответил он, взглянув на часы.

Почти полночь. Никто не придет. Она знала это, знала еще днем, но услышать было тяжелее.

Снег заскрипел под шагами Итана. Он продолжил свой путь и сделал шаг в сторону, другой, и внезапно провалился по колено в сугроб.

- Да чтоб тебя, - пробормотал он, голос резкий, обиженный. Нинель не шелохнулась. Просто отвернулась, будто этот звук был частью ночи.

Итан выбрался, отряхнулся и пошел дальше.

На другом конце города, в старом доме с облупленной штукатуркой, его уже давно ждали Калеб и Сэмюэль. Дом пах сыростью и углем. На столе стояло радио, из которого доносился глухой голос диктора, словно говорившего из-под воды:

«...случаи заражения уже подтверждены в нескольких районах... медики не справляются... рекомендуем оставаться дома...»

Когда дверь скрипнула и вошел Итан, снег облепил его сапоги так, что шаги казались вязкими.

- Опоздал, - сказал Калеб. Голос сухой, как пепел.

- Срезал через этот долбаный парк, - Итан поморщился, все еще вытряхивая снег. - В сугробе застрял. Словно сам город пытался меня проглотить.

Калеб приподнял бровь. На лице мелькнула тень усмешки.

- Парк Почтальонов... - повторил он. Слово прозвучало холодно, будто камень в воде. - Давно я там не был.

Он выключил радио, и треск эфира стих. Остался только звук дождя по крыше.

- Это они, - тихо произнес Уолш..

Сэмюэль поднял голову. Его глаза блестели, в них было слишком много боли.

- Любое наше движение - фиксируется. Они используют нас как приманку, чтобы вычислить других повстанцев.

- И что тогда? - спросил Итан, садясь на край стола.

- Дальше Китай, - ответил за Калеба Сэмюэль. - Там началось заражение. Мы должны туда добраться.

Слова повисли тяжелым воздухом.

- Это безумие, - пробормотал Итан.

- Может быть. Но там есть кое-что, - голос Сэмюэля дрогнул. - У меня сведения о вакцине и ее можно воссоздать, но нужен образец вируса. Настоящий. У зараженных.

Итан почувствовал, как холод от снега все еще держится на коже, и сжал кулаки. Впереди была дорога, куда страшнее парка почтальонов.

*****

Под брюхом города не было света, только глухой гул сверху - там, где по мостовым катились автомобили и спешили домой люди, не подозревавшие, что под их ногами уже дышит новый мир.

Дэмиан двигался по узкому коридору, и стены словно сжимались вокруг него. Гул машин превращался здесь в глухой, вибрирующий удар, похожий на стук сердца, который чувствуешь не ушами, а костями. Сырость обволакивала одежду, липла к коже, и каждый шаг отзывался вязким хлюпаньем.

Капли со сводов падали на плечи ледяными уколами. Одна скатилась за воротник, и он вздрогнул - не столько от холода, сколько от того, что это прикосновение было слишком похоже на человеческое. Задержав дыхание, он ощутил, как воздух густеет: в нем стоял вкус железа и плесени.

За железной дверью впереди его ждали двое. Те самые двое, ради которых он превратил жизнь в войну. Ради которых кровь на его руках больше не смывалась - ни водой, ни временем.

Он остановился перед дверью.

- Ну что, готов? - спросил Дэйн за его плечом. Голос у него был ровный, даже ленивый, но в этом спокойствии было что-то ледяное. Он стоял расслабленно, руки в карманах куртки, словно это не допрос, не предательство и не кровь, а обычная деловая встреча. Когда-то он был правой рукой Ульриха. Тенью, его продолжением. А теперь - предатель. Его предатель.

Его так же ждали люди Файлана. Он знал, что они держат автоматы спокойно, почти равнодушно. Для них это не месть, не правда и не ложь. Для них это сделка. Они будут стрелять, если нужно. Они будут молчать, если скажут. Их равнодушие било сильнее любых угроз.

Дэмиан повернул голову к Дэйну.

- Готов, - он вдохнул поглубже. Сырой воздух обжег горло, и в голове промелькнула мысль: может, сейчас - тот момент, когда все изменится. Либо я их сломаю, либо они добьют меня окончательно.

Морган толкнул дверь. Она скрипнула, как зубы, стиснутые от боли.

Комната встретила их запахом сырости, тухлой воды и старой мочи. Потолок гнил, в углу висели куски штукатурки. Лампочка под потолком мигала, освещая узкий стол, два стула и цепи.

На стульях сидели они.

У Клауса лицо каменное, без эмоций. Но глаза выдавали его. В них бушевала злость, холодная, безмолвная, как шторм. Злость, смешанная с недоверием: Как? Как этому щенку удалось?

Рядом Ульрих, которого когда-то называли пророком. Его руки связаны, но губы дернулись при виде племянника. Именно он когда-то запер Дэмиана в психушку. Именно его приказами гасили разум.

И теперь он сидел здесь, воняющий слабостью.

Дэмиан почувствовал, как улыбка растянула его губы. Улыбка вышла больше похожей на оскал. Он сделал шаг внутрь и его тень растянулась по стене.

Первым заговорил Ульрих. Голос его звучал хрипло, будто в нем застряла грязь:

- Ты не понимаешь, Дэмиан. Все это - не для тебя. Ты играешь в игру, где ставки выше твоей жизни.

Дэмиан не ответил сразу. Он посмотрел на стул, на котором сидел его дядя, и ударил по нему ботинком. Дерево жалобно скрипнуло, и Ульрих подавился следующей фразой.

- Вы хотели, чтобы я молчал, - начал Дэмиан, делая шаг ближе. - Чтобы я гнил в вашей психушке. Чтобы ломал зубы о ваши приказы. Но я выжил.

Он наклонился вперед.

- Я стал тем, кого бояться.

Его взгляд метнулся к Дэйну.

- Даже твоя тварь, Ульрих, - он кивнул на бывшего правую руку Моргана старшего, - теперь моя.

Дэйн усмехнулся уголком губ. Улыбка вышла едва заметной, но в ней было достаточно, чтобы Ульрих, каменный Ульрих, впервые отвел глаза.

Тишина стала вязкой, как смола. В ней было слышно даже, как капля ударяется о пол.

Клаус поднял голову и заговорил впервые за все время. Голос у него был низкий, ровный.

- Ты думаешь, все изменилось? - он сделал паузу, - Так вот нет.

Дэмиан рассмеялся. Смех вышел короткий, резкий.

- Я увижусь с сестрой, - безапелляционно сказал он, и голос его стал тихим, но тяжелым, как камень. - У нас одна цель. Да. Но теперь вы будете считаться со мной.

Ульрих поднял голову. На лице его не осталось силы, только ненависть, сухая и старая, как пепел.

- Ты слишком многого хочешь, - прошипел он. - И слишком мало понимаешь. Нинель... - он усмехнулся, - она уже не та, кого ты помнишь.

Что-то внутри Дэмиана дернулось. В памяти вспыхнул образ девушки - ее мягкие волосы, глаза, в которых было больше света, чем в этом проклятом мире. Она не та... Голос Ульриха будто специально бил в самую больную точку.Он резко схватил старика за ворот рубахи, и тот закашлялся.

За дверью послышалось движение - шаги, передергивание затворов. Люди Файлана ждали. Город ждал.

Клаус постарался откинуться и заговорил снова:- Ты можешь нас убить. Но что дальше? Ты думаешь, улицы примут тебя? Думаешь, этот город станет твоим? Лондон не любит самозванцев. Лондон глотает их.

Он говорил спокойно, но каждое слово ложилось на плечи Дэмиана тяжелым грузом.

Но он не отступил.

- Тогда я стану тем, кого Лондон не сможет проглотить.

Он выпрямился, отпустил ворот Ульриха и обвел всех взглядом.

- Теперь за главного я.

Город слушал. И город ждал.

Назад дороги не было.

*****

Басовые удары перекатывались по стенам клуба, и казалось, что это не музыка, а сердце. Стены дрожали, подрагивали лампы, и каждый прожектор резал тьму вспышками красного и синего, как ножи в пьяном угаре хирурга.

Толпа двигалась, терлась плечами, дышала в лицо чужим дыханием, воняла алкоголем, потом, дешевыми духами и сигаретным дымом. Люди танцевали, вбивали ступнями ритм в липкий пол, где под ногами блестели пролитое пиво, битое стекло и забытые окурки.

Тимур шел впереди. Ему не нужно было расталкивать людей руками: его плечи сами прокладывали путь, как нож прорезает мясо. Головы поворачивались, кто-то отступал, кто-то, наоборот, пытался зацепить взглядом, но тут же отворачивался. Улыбки сползали с лиц - на долю секунды люди понимали, что этот человек не танцует и не пьет. Он идет по делу.

Реввека и Нинель шли следом. Реввека - бледная, словно высосанная изнутри, но в плечах все еще угадывалась осанка хищницы. Она напоминала кошку, которая давно не ела, но все еще знает, как убивать. В ее взгляде было что-то голодное, безжалостное. Нинель - совсем другая. Мужчины цеплялись за нее глазами, как мотыльки за огонь, и тут же отворачивались: не понимали, хотят ли они бежать или прикоснуться.

Они миновали толпу, где музыканты на сцене орали в микрофон слова, которые все равно никто не понимал. Клуб жил своей жизнью, но для троих людей этот шум был только завесой.

Дверь в VIP-зал открылась, и они вошли внутрь.

Тишина не наступила, но звук стал другим. Музыка гремела приглушенно. Воздух здесь был тяжелее, насыщенный табачным дымом и сладким ароматом дорогого алкоголя. Свет стал мягче.

За полукруглым диваном сидели двое мужчин в костюмах. Их лица были гладкие, восковые, словно вылепленные из парафина. Они улыбались слишком широко, будто учили это движение перед зеркалом. Улыбки тянулись, но глаза оставались пустыми.

Один поднялся, кивнул:- Тимур. Не ожидал увидеть тебя здесь сегодня.

Голос был масляным, вежливым, но в этой вежливости чувствовался запах пороха.

Шаклейн сел. Он вытянул ноги, развалился так, будто весь зал принадлежал ему одному. Нинель и Реввека сели по обе стороны от него.

Официантка принесла бутылку вина и три новых бокала. Она поставила их на стол и ушла так тихо, будто знала: здесь разговоры не для чужих ушей.

Слова прозвучали резко, как щелчок затвора и никто так не притронулся к вину:

- Клаус и Ульрих, - произнес Тимур, облокотившись на стол. - Вы в курсе, где они?

Один из мужчин поднял бровь. Его лицо не изменилось, только в уголках глаз мелькнуло раздражение:- С чего такие вопросы?

Тимур усмехнулся и это не была улыбка - это был разрез на лице, шрам, нарисованный эмоцией.

- С того, что кто-то из ваших людей слил дорогу. А я, - он наклонился чуть ближе, - не люблю сюрпризы.

Реввека первой нарушила паузу. Она медленно достала из сумки сигарету, не спеша щелкнула зажигалкой. Пламя вспыхнуло в ее лице, выхватив бледность щек и тень под глазами. Она затянулась так, будто это был не дым, а кислород. В комнате запахло горечью.

Один из мужчин скривился, но промолчал. Другой даже сделал вид, что улыбка его стала шире. Но в этой широте чувствовалась трещина.

Нинель постучала пальцами по столу. Ритм совпал с глухим басом из зала, и от этого воздух стал вязким.

- Ладно, - сказал Шаклейн наконец. - Без прелюдий. Мы все понимаем, что кто-то продался. Вопрос только в том, кто именно.

Тишина после этих слов стала настолько плотной, что слышно стало даже, как трещит табачная бумага в сигарете Реввеки.

Один из мужчин поправил галстук. Второй сделал вид, что разглядывает бокал, хотя вино в нем не колыхалось.

И вдруг Тимур, словно переключаясь, достал из кармана пачку сигарет и протянул ее девушкам:

- Попробуй лучше эти.

Слова звучали легко, почти буднично. Но Реввека уловила намек. Она щурилась, словно пыталась рассмотреть его взгляд сквозь клубы дыма, потом все же приняла пачку.

Нинель тоже молча взяла одну, не снимая перчатки.

Воздух в комнате стал тяжелым, слишком густым, как будто кислород заменили дымом и недоверием. Здесь уже было невозможно дышать.

Реввека стряхнула пепел прямо в пустой бокал. Звук сухих хлопьев в стекле. Нинель поправила вуаль, откинула ее чуть назад и поднялась.

Они ушли одновременно, не сказав ни слова. Сначала в коридор, где снова ударила по ушам музыка, потом - дальше, к двери, и наконец - на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо, как пощечина. Ночь пахла дымом, бензином и мокрым асфальтом.

Гул клуба продолжал дрожать в стенах, будто гигантский зверь бился в клетке. Люди вываливались наружу пьяными стаями, смеялись, курили, фотографировали себя и друг друга. Смех был громкий, резкий, но казалось, что стоит подойти ближе - и он застрянет в горле, как кость.

Реввека прикурила новую сигарету прямо на ветру, ее руки чуть дрожали.

- Здесь слишком шумно, - сказала Нинель, выбрасывая свою сигарету.

- Здесь слишком живо, - поправила Брюлль. Ее голос прозвучал так тихо, что слова почти растворились в ночи.

Мимо прошла девица в блестящей мини-юбке, качаясь на каблуках. Она обратилась к своей подруге, не прикрываясь:

- Господи, видела ее лицо? - она кивнула на Нинель. - Похоже, будто горела заживо.

Послышался щелк телефона.

Реввека не отреагировала. Нинель же шагнула к девушке, и та, не заметив опасности, продолжала хихикать.

Смех этот был громким, пустым, как банка из-под пива, пнувшаяся по асфальту. Но в голове у Нинель этот звук превратился во все остальное: в треск костей, когда ее били по ногам; в сипение людей, задыхавшихся в подвалах; в хрип брата, которого она больше никогда не увидит. Она слышала это снова и снова, в каждой мелкой подлости мира.

Она держалась тогда, когда ломали суставы. Молчала, когда шрамы на коже плавились от огня. Ни слова - ради того, чтобы чужие дети бегали в парке и дышали чистым воздухом. Ради того, чтобы чумная тварь, которую сектанты выпустили в мир, задержалась хоть на миг. Она молчала, как партизан. Она держала за стиснутыми зубами имя - Дэмиан.

И вот теперь - девчонка, у которой вся боль жизни укладывалась в сломанный ноготь, смеялась над ее лицом. Над ожогами, что стали печатью выжившей.

- Что-то сказала? - с напором спросила Нинель. Голос был как лезвие, холодный, тонкий.

Девушка обернулась и замерла. Вуаль позволяла увидеть только блеск глаз и красные губы. Этого хватало. Секунда - и в руке Гелетей блеснул тонкий шип шпильки, вытащенной из волос. Движение было легким, почти ласковым - будто поправляла ворот платья девушки.

А потом та рухнула вперед, захлебнувшись коротким вскриком. Шип вошел ей под ребра, точно и глубоко, и пока толпа ревела от музыки, никто ничего не заметил. Нинель подхватила тело так, будто хотела поддержать подругу, и, улыбнувшись чужим глазам, оттащила ее в темноту переулка.

Нинель вернулась такой же ровной как и прежде. Реввека смотрела на нее долго, так долго, что дым ее сигареты успел догореть до фильтра и обжечь пальцы. Она не отдернула руку. Просто смахнула пепел, будто стряхнула с себя остатки прошлого. Когда-то она считала себя холодной. Ледяной. Но теперь видела, что все ее хладнокровие было лишь костылем, на который она облокачивалась. А Нинель... Нинель превратилась во что-то другое. Хуже, чем любая из дочерей их сектантской ночи.

- Ты изменилась, - выдохнула она. Голос прозвучал так, будто вытащили ржавый гвоздь из горла.

Нинель не ответила и тогда Реввека впервые опустила взгляд.

Толпа вокруг продолжала жить, смеялась, целовалась, курила дешевые сигареты, не зная, что одна из девиц в блестящей юбке уже никогда не вынырнет из темноты.

- Я вернусь в штаб, - тихо сказала Реввека. Слова прозвучали устало, почти равнодушно. И обе знали: там она никого не найдет. Ни Клауса, ни Ульриха. Просто ей стало все равно. Брюлль выгорела изнутри.

Нинель толкнула дверь - и снова шагнула в клуб. Запах крови ударил в лицо так, что она едва не зажмурилась. Сладкий, приторный, с металлической остротой. Он был везде - в бархатных шторах, в трещинах паркета, в воздухе. Казалось, сам зал стал ртом, набитым кровью и стоном.

Прямо у входа лежали тела. Разодетые, нарядные, словно еще ждали своей очереди попасть внутрь. Их позы были нелепы: кто-то согнулся, кто-то раскинулся крестом, один вообще застыл на боку, и в его глазах еще читалось недоумение, как у человека, которого разбудили среди ночи и тут же застрелили.

Пропуск оказался приманкой. Обманкой.

Нинель переступила через одного. На полу были осколки бокалов, и темные лужи вина сливались с кровью. На мгновение показалось, что все вокруг пахнет только виноградом, сладким и густым, и что никакой смерти здесь нет. Но потом запах металла пробил снова, и иллюзия рухнула.

Она пошла дальше.И увидела его.

Тимур.

Он сидел за столом и его рука вяло держала бокал, глаза не отрывались от красной поверхности напитка.

- Это не они похитили, - сказал он, едва глотнув. Голос был спокойный, будто он объяснял, что задержится на работе. - Просто вскрылась другая правда.

Нинель всмотрелась в него. Тени вокруг делали его лицо каменным.

- А где Реввека?

- Устала. Пошла домой, - констатировала девушка.

Он поставил бокал, поднялся. Движения были слишком неторопливыми для этого зала, где еще пахло смертью. Он подошел к ней и, как ни в чем не бывало, взял за руку. Его ладонь была сухой, крепкой, теплой. И это тепло будто перечеркнуло весь ад вокруг.

Они вышли.

На улице воздух резанул холодом, и снег скрипел под подошвами, как костный порошок. Тимур открыл тонированную машину. Они сели, дверь захлопнулась, и клуб, со всей своей кровью и смертью, остался позади.

Сзади, в зеркале, скользили огни фар. Их люди.

Шаклейн завел мотор, передал ей телефон.- Напиши Крейгу. Пусть скинет адрес последнего штаба повстанцев.

Нинель пальцами разблокировала экран. Память помнила код быстрее головы. Она набрала короткое сообщение. Ответ пришел почти мгновенно, и машина тронулась.

Асфальт был ледяной, шины скрипели, и казалось, будто сама дорога шепчет им под капот. Фонари мелькали - желтые, мертвые. Ночь за стеклом дрожала огнями, как больной организм, в котором каждая искра - это сбой, судорога, предсмертный тик.

- Отвези меня в парк почтальонов.

Тимур обернулся, нахмурился:- Что?

- Мы теряем время, - ее голос прозвучал твердо. - Клаус - ключ к вакцине. Его держат повстанцы. А парк - моя единственная ниточка к ним. Ты поезжай сам. Я пойду другим путем.

Он замолчал. Только руль скрипнул под пальцами. В его глазах мелькнула искра - недоверие, или злость, или просто подозрение. Но в следующее мгновение что-то в ее взгляде сломало его. Он поверил.

Каждый шаг отзывался в ушах слишком громко, будто звук отскакивал от внутренней поверхности черепа и возвращался обратно, усиливаясь. Снег лежал не ровным покрывалом, а клочьями - вытоптанный, спрессованный, с черными проплешинами земли и замерзшего мусора. Фонари тянулись вдоль дорожки, выстраиваясь в неровную линию, и один из них - над старой скамейкой - трещал и потому снег под ногами превращался в острые, стеклянные россыпи, режущие взгляд.

Парк почтальонов был пуст. Настояще пуст - не так, как это бывает днем, когда просто нет людей, но город живет где-то рядом. Сейчас Лондон дышал редко и неглубоко. Даже здесь, в центре, воздух был тяжелым, пропахшим гарью, стылым металлом и чем-то лекарственным - запах, который Нинель давно уже научилась узнавать. Так пахнут помещения, где слишком часто вскрывают упаковки со стерильными бинтами и слишком редко проветривают.

Она шла медленно, чувствуя, как холод пробирается под пальто, прижимается к коже, кусает поясницу и плечи. В ботинках было сыро: снег давно растаял и снова замерз, оставив влажную, неприятную тяжесть в ступнях. Нинель не торопилась ведь знала, что они где-то поблизости.

Не гадала. Не надеялась. Знала. Слишком ровные следы, ведущие не туда, куда обычно ведут выжившие.

Она остановилась у края аллеи, где снег был вытоптан до твердой корки, а следы шин давно уже примерзли к земле. Подняла от холода воротник пальто выше, почти до скул. Ткань была грубой, пахла дымом и старым мылом. Вдох получился неглубоким - грудная клетка отзывалась слабой тянущей болью.

И тогда раздался голос.

- Девушка... простите. Вы не подскажете, который час?

Голос был ровный, спокойный. Таким голосом спрашивают дорогу или просят прикурить.

Нинель не вздрогнула. Только плечи чуть напряглись, будто кожа под пальто стала плотнее. Она медленно повернулась.

Калеб стоял в нескольких шагах от нее, чуть сбоку, так, чтобы свет фонаря падал на его лицо. Куртка сидела на нем привычно небрежно, ворот перекошен, молния не до конца застегнута. От него пахло холодом, табаком и чем-то еще - знакомым, почти домашним, что сразу врезалось в память.

Он смотрел на нее секунду дольше, чем положено. Потом его взгляд соскользнул вверх - к щеке.

Нинель уже привыкла к таким моментам. Она знала, как выглядит ее лицо. Знала, как свет ложится на шрам, идущий от виска вниз, туда, где кожа когда-то горела слишком долго. Это не было уродством в чистом виде. Скорее - отметина. След, который невозможно скрыть, но который со временем перестаешь замечать сам.

Калеб сглотнул. Его кадык дернулся резко, будто он пытался проглотить что-то слишком большое.

- Черт... - выдохнул он. - Это невозможно.

Пар изо рта смешался с холодным воздухом и тут же рассеялся.

- Вежливость осталась прежней, - сказала Нинель спокойно.

Голос у нее был ровный, но внутри - где-то под ребрами - все сжалось. Не от страха. От усталости.

За его спиной шевельнулся Итон. Он вышел из тени, хромая, и снег под его ногой хрустнул.

- Это кто? - спросил он хрипло.

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как дым.

Штаб повстанцев принял ее не сразу.Сначала был коридор - узкий, с облупившейся плиткой и запахом влажного бетона. Потом - несколько вопросов, заданных без особой надежды услышать честные ответы. Потом - ожидание. И только потом ее провели туда, где не осталось лишних мест для сна, но где находилось все главное управление.

Комната была низкой, освещенной тусклыми лампами, от которых болели глаза. Воздух стоял спертый, насыщенный запахами пота, старой бумаги, йода и горелой проводки. Где-то в углу работал генератор, гудя глухо и неровно, как больное сердце.

Не было торжественных возвращений. Не было радости. Только взгляды.

Острые. Изучающие. Кто-то узнал имя. Кто-то - сразу увидел в ней ту самую фигуру из слухов: «сектантка», «та, что осталась по ту сторону».

Нинель позволяла им смотреть.

Она сидела в полумраке, под лампой, от которой тепло почти не доходило. Ткань вуали слегка щекотала лицо - она не пряталась, но и не выставляла себя напоказ. Пальцы лежали на коленях спокойно, хотя суставы ныли от холода и напряжения.

Голоса вокруг дробились.

- Переход закрыт.- Вакцина нестабильна.- У них новые маршруты.

Карты шуршали. Кто-то чертил линии карандашом, слишком сильно надавливая на бумагу. Кто-то спорил, кто-то молчал прожигая взглядом. Пока дверь не распахнулась.

Сэмюэл вошел резко, как человек, который шел сюда слишком быстро и не успел остыть. Его куртка была расстегнута, дыхание сбивалось. Он остановился, увидел ее - и на секунду будто потерял равновесие.

- Нинель.

Он произнес ее имя так, как говорят только то, что уже произносили сотню раз - вслух и в мыслях.

Он подошел и схватил ее за плечи крепко и боли. Его пальцы слегка дрожали, но не от слабости, от напряжения.

- Ты... - он сглотнул.

Она почувствовала, что его ладони были горячее, чем обычно и как через ткань пальто тепло проникало к коже.

- Выжила, - ответила она.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на нее и только тогда рассмотрел следы огня.

Его лицо изменилось не сразу. Сначала - неподвижность. Потом - резкий вдох сквозь зубы, как у человека, которому дали по ребрам.

- Черт... - тихо сказал он и сделал долгую паузу. - Ты пришла из парка. Откуда ты знала?

- Догадалась когда-то спросить у Калеба о его любимом месте в Лондоне, - ответила она. - Как всегда.

Сэмюэл посмотрел на Калеба. Потом - на остальных.

- Это Нинель Гелетей, - сказал он громче, чем нужно. - Она была с нами при прорыве. И спасла нас.

Кто-то отвернулся. Кто-то опустил глаза. Нинель осталась сидеть спокойно. Она знала: доверие здесь не получают сразу. И, возможно, не от всех, но это уже было неважно - потому что она вернулась не к людям. Она вернулась в войну.

Вивиан появилась позже. Она вошла без спешки, но с той внутренней собранностью, которая чувствуется еще до того, как человек заговорит. Короткие волосы, убранные сейчас в маленьких тугой узел, делали ее лицо еще строже. Губы, как всегда, были сжаты в тонкую линию. В руках она держала папку, набитую документами так, что согнутые края бумаг торчали наружу.

Девушка устроилась в углу и разложила карты быстрыми, точными движениями. Бумага зашуршала, и этот звук почему-то показался Нинель особенно неприятным.

- Мы нашли след, - огласила Вивиан и комната загудела снова. Голоса налетали, перебивали друг друга.

- Где?- Когда?- Это точно?

Вивиан подняла взгляд.

- И уведите посторонних, - сказала она, глядя прямо на Нинель.

Их взгляды встретились и в этом взгляде не было ненависти. Только расчет и холод.

Нинель вдруг остро почувствовала запах комнаты - пот, металл, влажную одежду, страх. Почувствовала, как под кожей медленно, но неотвратимо растет раздражение и понимание.

Все эти люди - с картами, с планами, с криками - уже мертвецы. Просто они еще не заметили, а она заметила.