Глава 10. Бесстыдная тишина

❝Это не была любовь. Любовь живет там, где есть завтра. У них не было завтра.- Авизель ❞

Лондон, Великобритания8 декабря 2019, 03:52

В ее присутствии эта комната, до того строгая до судороги, словно впервые открывалась заново. Стены давили меньше, воздух вибрировал от того, что она просто шла через него. Тимур Шаклейн заметил, что ловит каждый мельчайший изгиб ее мимики - как она хмурилась, скользя взглядом по предметам, будто примерялась к ним. Нинель двигалась уверенно, будто у себя дома, и направилась в ванную.

Тимур застыл у стола, как делал это всегда. Десять лет подряд: руки положены на бумаги, на край дерева, как будто в этом месте таилась сила, нужная, чтобы собраться с мыслями. Только теперь привычное оцепенение было иным - он знал, что за дверью ванная, и что зашла туда не просто девушка.

Нинель не закрыла дверь. Сначала вода включилась - резкий шипящий поток. Потом она прошлась туда-сюда по плитке, босыми ногами, будто демонстративно показывая: ей плевать, что она голая, плевать, что на коже засохшие брызги чужой крови.

Она остановилась. Голос прозвучал обыденно:

- У тебя бутылки не подписаны. Какие из них шампунь? Синие или белые?

Она лениво положила руку на бедро и посмотрела прямо на него - взгляд резкий, оценивающий. Ни тяжелый вздох, ни то, как дернулись скулы Тимура, для нее ничего не значили. Ее уже не волновало его мнение. Она не ждала одобрения. Те дни, когда они с Дэмианом и Тимуром часами сидели в затопленном доме, смеялись и слушали музыку, извращенно перекрутились в прошлое. Тогда она хотела нравиться. Сейчас - нет.

Тимур ответил коротко:- Синие.

На мгновение его осенила мысль: насколько гармонична она сейчас. Чулки на ногах - как у ее матери, ночной танцовщицы. Кровь на теле - как у ее отца, маньяка. Оба мертвы. А их дочь, стоящая в его ванной, будто идеально вобрала худшие черты каждого.

- Ага, - Нинель кивнула, развернулась на носках и ушла глубже, оставив дверь все так же распахнутой.

Тимур не сел. Он сжал пальцы, но руки так и остались на столе. Мысли врезались одна в другую. Директор стрипклуба лежал с перерезанным горлом, и его убила она. И Тимур даже не удивлялся, что внутри - тишина. Он понимал. Тот подонок долгие годы насиловал ее мать. Но его бесило другое - что Нинель сделала все внезапно, по своей прихоти, не обсудив, не предупредив. Просто взяла и... вычеркнула человека.

- Ты хоть понимаешь, что теперь? - произнес он вслух, но скорее себе.

Из ванной донесся смех - звонкий, как будто ничего не произошло.

- Конечно понимаю. Я наконец-то чистая. - Смысл фразы хлестнул по нервам, как ледяная вода.

Он не был ей никто. Ну, бывший. Ну, наставник. Ну... друг. Да, черт возьми, друг. И все равно именно он будет это разгребать. Он не скажет ее дяде Ульриху. Не скажет и о том, что в то самое время, когда Нинель вонзала нож в горло директора, ее брат Дэмиан наставлял пистолет на Тимура, стоя у шестов, а потом его самого избили в туалете наемники Файлана.

А ведь Ульрих свято верит, что Дэмиан сейчас тихо проходит реабилитацию в клинике для наркоманов.

- Ха, как бы не так, - мрачно усмехнулся Тимур и прикрыл глаза.

*****

Лицо горело так, словно под кожей притаился огонь, медленно плавящий кости. Каждый вдох отдавался металлическим вкусом крови на языке, каждый выдох - сухой болью в горле.

«Она была так близко. Еще чуть-чуть - и узнала бы, что я жив.» - думал Дэмиан, застыв, будто прибитый к стулу.

Белая просторная комната давила пустотой. Белый цвет тут не казался чистым - он был мертвым, похожим на белье, выстиранное до дыр, пахнущее больницей и хлоркой. Побритые почти до черепа волосы, лицо залитое кровью, опухшее и чужое - даже сам он едва узнавал себя, когда случайно ловил отражение в блестящей дверной ручке.

Ревекка сидела рядом, не напротив, а по правую сторону, как лишняя деталь в тщательно собранной картине. Ее глаза были красные, но не от слез - от бессонницы, от истерзанных ногтями век. Она походила на ворону с вырванными крыльями: ее волосы, черные и спутанные, сжались в тугой комок, торчавший, словно гнездо, брошенное ветром.

Комнату разрезала тень: от ширмы падали длинные полосы, будто швы, сшивавшие пространство. Свет ломался, и двое внутри казались пришитыми к своим местам.

В воздухе стоял тяжелый запах железа - от его крови - и кисло-сладкий, молочный запах младенца, въевшийся в ее кожу и волосы.

- Что с тобой стало? - наконец сказала Ревекка.

Дэмиан повернул голову. Ему стоило усилий просто открыть глаз.

- А с тобой? - вопросом на вопрос ответил он.Они оба смотрели в стену, но каждый видел свою тень.

Дверь в белую комнату открылась резко. Файлан вошел так, как входит хозяин даже туда, где он впервые. Вместе с ним в палату хлынул запах: кожа куртки, табачный дым, ветер, пропитанный дорогой. Он сразу разорвал стерильную тишину госпиталя.

Он задержал взгляд на Дэмиане.- Полиция уже здесь, - сказал он так, будто говорил о погоде. - Шуметь не советую. Идете за мной, пока есть выход.

Дэмиан рванулся, и коридор госпиталя встретил их мигающим светом ламп дневного света. Зеленый отблеск стекал по стенам, превращая их в тошнотворные аквариумы. Запах антисептика и старого железа мешался с запахом крови, оставшейся на бинтах.

Пол был липким - будто больница сама не хотела их отпускать.

Их шаги отдавались в коридоре, а где-то за дверями слышались чужие стоны, приглушенный кашель и скрежет железных катетеров о плитку.

Несколько этажей ниже.

Сэмюэль сидел на краю стола, покачивая ногой. Лицо его, худое, бледное, освещалось вспышками мигалки снаружи, будто время от времени в него вселялось чужое призрачное лицо.

- Тут что-то гниет, - сказал он, втянув носом воздух. - Пахнет не больницей. Пахнет подвалом, в котором держали крыс слишком долго.

Итон усмехнулся, поправив воротник куртки. В его руках был диктофон, он щелкнул кнопкой.

- Ты слишком много прочел детективов, Сэм. Это просто хлорка.

- Нет, - упрямо возразил Сэмюэль. - Хлорка не пахнет так... густо. Это запах, когда пытаются замаскировать что-то хуже.

Тишину разрезал голос из рации:

- Объект может быть на верхних этажах. Повторяю: на верхних этажах.

Рация захрипела, и звук исчез, будто ее раздавили пальцами.

Итон поднял глаза к потолку. Там тускло горела лампа, и казалось, что свет пульсирует вместе с их сердцами.

- Если они там... - он кивнул наверх, - то скоро сами упадут нам в руки.

Сэмюэль не ответил. Он смотрел в темноту коридора, и ему казалось, что там мелькнула тень.

Этажом выше.

Файлан толкнул дверь, и их встретил холодный ветер из разбитого окна. Где-то вдалеке выла сирена, ближе - шум шагов, голоса. Они накатывали, как ритм музыки, то замедляясь, то ускоряясь.

- Быстрее, - прошипел Файлан. - Они дышат нам в спину.

Реввека с трудом поспевала, ее дыхание сбивалось. Полиция двигалась этаж за этажом.

Снова вниз.:

- Ты слышишь? Этот звук, - шепнул Сэмюэл.Итон нахмурился.

- Какой еще звук?

- Будто наверху кто-то плачет. Ребенок.

Итон резко поднял руку.- Тише.

И правда: где-то сквозь бетон проскользнул звук - тонкий, стеклянный, похожий на писк куклы, у которой вырвали батарейки.

- Это не ребенок, - сказал Итон, и голос его дрогнул.

Сэмюэль почувствовал, как холод пробежал по спине.- Тогда что?

Рация снова ожила, и в ней раздался сухой, металлический голос:

- Закрыть выходы. Никто не уходит. Они - наверху.

Оба переглянулись.

Верхний этаж.

Файлан остановился у двери в пожарную лестницу. Он обернулся к Дэмиану - глаза его сверкнули короткой искрой и он передал ему свой второй пистолет.

- Дальше будет мясо.

Дэмиан молча взял оружие. У него пересохло в горле, а в ушах шумела кровь. За дверью слышался топот - полиция была уже рядом.

Сирены уже выли в упор, словно их гнали стаи голодных псов. Двери хлопали позади, слышался треск раций, крики:

- Стоять! Руки вверх!

Файлан не обернулся. Его движения были резкими, точными, будто он видел карту всего здания. Он резко свернул налево, толкнул локтем железную дверь, и они оказались на пожарной лестнице. Металл был холодным, скользким от дождя.

Пули ударили в стену - бетон за их спинами осыпался крошкой.

- Быстрее, - хрипло бросил Дэмиан Ревекке.

Они спускались вниз по ступеням, слыша, как вверху захлопываются другие двери, как полицейские шаги гремят все ближе. Каждый этаж пах по-своему: на шестом - йодом, на пятом - плесенью, на четвертом - старым потом, впитавшимся в стены.

На втором пролете лестницы появился силуэт в форме. Дэмиан выстрелил, не задумываясь. Звук гулко разнесся, эхо будто взорвалось во всех стенах сразу. Человек рухнул вниз, не издав ни слова.

Ревекка даже не взглянула на него. У нее в ушах стучала кровь, сердце колотилось так, что она не чувствовал ног.

Наконец - улица. Дождь резал лицо, асфальт блестел, как жир. Черный «мерседес» ждал в тени, будто знал, что они вырвутся.

Они нырнули внутрь, и в тот же миг двигатель ожил низким звериным рычанием.

Снаружи кто-то кричал:

- Остановить их!

Но машина уже неслась прочь, оставляя красно-синие блики мигалок позади...

Когда они приехали внутри все так же пахло сосной и кожей. Дверь мягко отворилась, будто знала, кто пришел.

Реввека осталась курить снаружи. Файлан шагнул первым. Дэмиан - за ним, не поднимая головы, но чувствуя, как сама тишина дома обволакивает их. Первый этаж по-прежнему был завален: стеллажи с куклами, накрытыми белыми простынями, под которыми угадывались силуэты. Слепые фарфоровые лица проглядывали из-под ткани - без глаз, с потрескавшимися ртами. Казалось, если задержаться здесь дольше минуты, они накинуться. Все пространство было устроено так, чтобы случайный человек развернулся и сбежал.

Они прошли мимо, не задерживаясь. Стены дышали сыростью и прошлым, и каждый шаг отдавался гулом, как в чужой памяти.

Лестница на второй этаж была узкой, с деревянными перилами. Дэмиан провел по ним пальцами - древесина холодная, но прочная. Скрипела, но не дрожала.

Наверху было иначе. Стерильная тишина. Белые стены - чистые, строгие, с запахом свежевыструганного дерева и тонкой ароматной пыльцы, что поднималась. В воздухе витала нотка старой бумаги. Паркет, натертый до зеркального блеска. В центре комнаты - стол из черного гранита, отражающий свет лампы, а позади - голографический экран, в глубине которого рябили маршруты, цифры, пульсирующие схемы.

Это пространство не принимало гостей. Оно подчинялось. Файлан вписался туда так, словно это не он вошел внутрь, а сама комната сложилась под его шаги. Он снял пиджак, бросил на спинку стула, сел за стол. Дэмиан остался стоять, ощущая, как чужой порядок начинает впиваться в его кожу.

Файлан жил здесь давно. Это чувствовалось в мелочах: в том, как его ботинки стояли у двери на идеально ровной линии, как книги на полке были расставлены по его личной системе, где порядок был сродни оружию в компактном чемодане. На втором этаже он занял большую спальню с низкой кроватью и тяжелыми шторами из плотной ткани - комната пахла его кожей, табаком и чем-то пряным, напоминающим восточный базар. Это было логово.

Для Дэмиана нашлось место только на одну ночь. Небольшая комната рядом с лестницей, узкая, как ящик. Белые стены без картин, старый письменный стол у окна, кровать с жестким матрасом. На прикроватной тумбочке - стакан воды, аптечный запах антисептика и бинтов. В больнице его уже осмотрели, перебинтовали, и теперь тело болело не от свежих ран, а от их памяти. Все равно каждое движение отзывалось тупой болью.

Когда Дэмиан лег, он слышал, как внизу оживает дом. Тяжелые шаги, глухие голоса, движение стульев. Голос Реввеки - тихий, уставший, покорный. Ему вторил другой - чужой, с легким немецким акцентом, сухой и деловой. Это был Клаус.

- Перевозка должна пройти без задержек, - говорил он. - Китайцы не прощают срывов. COVID-19 должен уйти по расписанию.- Мои люди не ошибаются, - спокойно отвечал Файлан. - Но если кто-то попробует помешать, они исчезнут, как пепел.

Разговор звучал ровно, без эмоций, но от этих голосов веяло чем-то большим, чем просто сделкой. В них была судьба тысяч чужих жизней, сведенная до уровня грузов, маршрутов и сроков.

Дэмиан слушал какое-то время, стараясь удержать внимание, но слова постепенно расплывались в туман. Голоса внизу становились далекими, как шум прибоя. Его веки тяжелели, он чувствовал только пульс в висках и тяжелое дыхание.

Он хотел дослушать, хотел ухватить хоть что-то из того, что они обсуждали, но силы ушли. Тьма подхватила его мягко, как будто сама комната закрыла глаза вместе с ним.

*****

Тени в штабе сгустились, воздух пах влажным деревом и горелыми свечами. В комнате Тимура все стихло.

Он долго сидел в кресле смотря в окно, так и не притронувшись к бумагам. Нинель вышла из ванной, волосы еще влажные, запах крови перебивался шампунем с дешевой мятной ноткой. Она молча прошла к кровати и опустилась на край, даже не взглянув на него.

Тимур хотел что-то сказать - про то, что нельзя так, про ее мать, про Дэмиана, про все, что копилось. Но слова застряли. Он устал. Она устала. В итоге он лег рядом, будто просто «так получилось». Их разделял воздух, не тело.

Долго они оба не спали. Нинель слушала, как он дышит. В этом дыхании было что-то большее, чем спокойствие: оно было упрямым. Она не думала о том, правильно ли это. Она просто лежала, ощущая странную безопасность - и вместе с тем страх, что утром все снова исчезнет.

Тимур не спал дольше нее. Лежал на спине, чувствуя ее тепло рядом. Его мысли рвались в разные стороны: Дэмиан, Ульрих, директор клуба, кровь, слишком много крови. И рядом - эта девушка, которую он не имел права больше защищать, но которая все равно снова и снова оказывалась возле него.

Ночь превратилась в хаос из коротких дремот, обрывков сна, мыслей, запахов и тихих движений в темноте.

Утро настигло ее внезапно.

Свет полосами упал на пол. Постель остыла. Тимура уже не было. Нинель поднялась и вышла в коридор штаба. Сектантский дом в утреннем свете выглядел чужим: стены серые, запах затхлой сырости, где-то внизу гул голосов, а в воздухе - аромат дешевого кофе и воска от свечей. Люди ходили мимо, занятые своими делами, и ни один не взглянул на нее - словно ее здесь не было вовсе.

Она искала его. Шла по залам, заглядывала в полутемные комнаты, где шептались двое или трое. Проходила мимо библиотеки с тяжелыми фолиантами, мимо трапезной, где деревянные столы скрипели под руками.

И наконец - он. Стоял у выхода, уже одетый, собранный. В его глазах не было сна, только решимость.

- Поехали, - сказал Тимур.

- Куда?

- Есть одно место в Лондоне. Музей. Хочу показать тебе.

Его голос был странно мягким, почти будничным.Он не уточнил ни названия, ни причин. Только взгляд - прямой и странно спокойный. И у нее внутри что-то дрогнуло: смесь тревоги и любопытства.

Черный «Ягуар» скользнул к бордюру напротив Музея Виктории и Альберта. Город дышал прохладой: мокрый камень пах сыростью и старым дождем, асфальт отливал тусклым блеском, смешанным с бензиновыми разводами.

Через лобовое стекло Нинель заметила бездомного. Он сидел на тряпках, завернув обрубки рук в грязные бинты, и крошечным пластиковым стаканчиком перед собой собирал милостыню. Глаза Гелетей дрогнули. Ее губы чуть шевельнулись - будто невольно всплыла молитва.

Тимур выключил двигатель. В его движениях не было ни капли суеты: он словно всегда знал, сколько секунд нужно выждать.

Он открыл дверь и, слегка наклонившись к Нинель, произнес:- Осторожно, там лужа. Не хочу, чтобы твои чулки промокли.

Она слегка сжалась и вышла, черное платье мягко задело дверцу. Вуаль на лице колыхнулась от ветра.

- Ужасно... - тихо сказала она, глядя на бездомного.

- Ужасно? - его бровь дернулась, и он прищурился. - Ты так думаешь?

Они пошли к музею. Шаги отдавались на плитке, в воздухе чувствовался сладковатый запах жареных каштанов от уличного продавца, но он тонул в другой ноте - кислой вони мокрых тряпок бездомного.

И тут тот пошевелился. Из-под подола старого пальто высунулись его «отсеченные» руки - вовсе не обрубки, а вполне целые, грязные ладони. Он высыпал мелочь из стаканчика в спрятанный полиэтиленовый пакет, ловко затолкал его под куртку и снова уложил стаканчик перед собой. В мгновение лицо снова стало маской жалости: опущенный подбородок, дрожащая нижняя губа, пустые глаза.

Нинель замерла. Ее дыхание сбилось.

Тимур наклонился к ней ближе, его голос был почти шепотом, но в нем звенело что-то жесткое, режущее:- Видела?Она обернулась на него - в ее глазах был ужас, почти детский.- Но... может, у него и правда беда... может, он...- Он - актер. - Шаклейн улыбнулся так, будто только что выкурил сигару. - Актер, Нинель. Здесь таких полно. И каждый мечтает, чтобы такие как ты поверили.

Ее губы, ярко-красные, чуть приоткрылись. Она не знала, что сказать.

Они вошли в музей. Тяжелые двери скрипнули, воздух сменился: вместо уличной вони - запах холодного камня, пыли и старых книг, перемешанный с легкой химической чистотой кондиционеров. Пол блестел мрамором, а в витринах поблескивали ювелирные экспонаты.

Они шли молча. Лишь каблуки Нинель отстукивали медленный ритм.

И вдруг она заметила женщину - молодая смотрительница, выходящая из служебной двери. Ее волосы были чуть растрнпаны, щеки пылали. Женщина надела на палец обручальное кольцо и торопливо поправила блузку. Из-за двери пахнуло тяжелым мужским одеколоном и чем-то животным, влажным.

Нинель замерла, ее глаза метнулись к Тимуру. Он видел. Конечно видел.

- Ну? - его голос был лениво-игривым. - Скажешь, что она просто блузку поправляла?

Она ничего не ответила. Ее пальцы сжались в кулак под длинным рукавом.

Они прошли дальше, и впереди у одной из витрин стоял мужчина в дорогом костюме. Он наклонился к девочке лет двенадцати - слишком близко. Его рука коснулась ее плеча, задержалась там дольше, чем стоило бы. Девочка сжалась, ее глаза блеснули страхом, но рядом с ней стояла мать - увлеченная телефоном. Она ничего не заметила.

У Нинель сжалось горло. Она резко отвернулась.

Тимур тихо рассмеялся, почти беззвучно, так, что ее пробрало до костей.- Ты все еще веришь в людей, Нинель? В их светлую душу?

Она хотела ответить. Хотела закричать, что верит. Что должна верить. Но слова застряли. Только запах дешевого мыла и пота от прохожих смешивался в ее ноздрях с пылью древних витрин, и казалось - в этом воздухе не осталось кислорода.

Тимур шагнул ближе, его рыжие волосы блеснули в тусклом свете ламп, голос упал до шепота, почти интимного:- Люди - гниль. Я просто хотел, чтобы ты сама это увидела.

Она взглянула на него - глаза ее блестели, но не от слез. Это был другой блеск. Тот самый, который он и хотел вызвать.

Они шли все дальше по холодным залам музея. Воздух был тяжелым, пахнул старым камнем, полиролью и чем-то металлическим - будто ржавой водой. В свете прожекторов золото и бронза экспонатов отливали слишком ярко, режуще, словно светлое издевалось над темнотой.

Нинель задержала взгляд на витрине с кельтскими артефактами. Маленькие фигурки, почерневшие от времени, смотрели на нее пустыми глазницами. Она ощутила странное чувство: будто сама стала частью экспоната, такой же чужой и холодной.

И тут - крик. В соседнем зале двое посетителей - мужчина в дорогом пальто и женщина в шелковом шарфе - спорили.

- Ты всегда так! - визжала женщина, ее голос остро врезался, оставляя вибрацию в груди- Замолчи, - рявкнул мужчина. Его ладонь резко ударила ее по щеке, и та едва не упала на стенд с вазами.

Никто не вмешался. Люди обернулись - и отвернулись. Кто-то сделал вид, что читает табличку. Кто-то ускорил шаг. Молчаливый зал поглотил скандал, как тряпка - грязь.

Нинель застыла, ее губы дрогнули. Она сделала шаг, будто хотела вмешаться. Но Тимур коснулся ее локтя - легко, почти незаметно. Его голос был хриплым, бархатным и страшным одновременно:- Видишь? Тебе кажется, что они цивилизованные. Костюмы, шарфы, музеи. А внутри - те же звери, что рвут друг друга когтями в подворотне.

Она обернулась на него. Его глаза сверкали, будто под гладью воды вспыхнули синие лампы.

Они пошли дальше.

Залы музея тянулись один за другим и в каждом витала своя атмосфера: запахи пыли, холодного камня, запертых веков.

Нинель шла все тише. Вуаль скрывала ее лицо, но под тканью метались глаза. Она все еще искала опору. Хотела доказать себе, что здесь есть кто-то чистый.

Внезапно послышался резкий детский плач.

На скамейке у колонны сидел мальчик лет пяти. В руках у него был потрепанный плюшевый мишка. Щеки размазаны слезами, нос красный. Он всхлипывал так, что сердце сжималось.

- Мамочка... мамочка... - повторял он.

Но матери не было. Никого рядом.

Наконец появились двое взрослых - мужчина и женщина. Молодые, нарядные, с пакетами из сувенирной лавки. Они даже не глянули на ребенка, только раздраженно бросили:- Перестань реветь, позоришь нас! - мать одернула мальчика за руку так, что тот вскрикнул.- Ради тебя мы билеты купили, а ты ноешь, - отец процедил сквозь зубы. Его лицо пахло алкоголем и медовыми конфетами.

Они повели мальчика за собой, почти волоком. Он споткнулся, плюшевый мишка упал на пол. Родители даже не заметили.

Нинель шагнула было, но Тимур мягко удержал ее.- Не трогай, - сказал он тихо.

Мальчик тянул руку к игрушке, но мать лишь рявкнула:- Оставь! Купим нового, не позорься!

И они скрылись за углом, оставив мишку валяться на холодном мраморе.

Тишина, как вакуум, повисла в зале.

Нинель стояла, едва дыша. Под вуалью ее губы дрожали.

- Но... это же ребенок... как... как можно... - ее голос был надломленным, будто внутри что-то треснуло.

Тимур шагнул ближе. Он говорил ровно, без тени жалости:- Вот именно, Нинель. Даже дети им не нужны. Они производят их, как вещи. Ломают их, бросают. Учат лгать, кричать, унижать. А потом удивляются, что вырастает очередной подонок.

Она закрыла глаза. В груди что-то сжалось, и вдруг стало пусто. Будто все ее воспоминания о матери, о детстве, о надежде - разом сгорели.

- Ты понимаешь теперь? - его голос стал тихим, почти ласковым. - Этот мир не спасти. Его можно только очистить. И тогда... возможно... начнется что-то другое. Лучше.

Она открыла глаза. Серые, ледяные, но впервые в них мелькнуло что-то похожее на согласие.

Он улыбнулся медленно, опасно. Его глаза вспыхнули.- Нам пора. Уже скоро начнется запуск.

Они вышли из музея через боковой выход, стараясь не пересекаться с шумной толпой туристов, которая все еще блуждала по коридорам старых экспозиций. Ночной воздух встретил их резким запахом камня и дождя. Небо было тяжелым, затянутым низкими облаками, от которых исходило электрическое напряжение. Казалось, город сам ждал чего-то.

Тимур достал ключи, и вскоре черная машина сорвалась с места. Дворники разрезали по стеклу редкие капли. Свет фар вырывал из темноты мостовые, куски стен, редких прохожих, чьи силуэты растворялись в мокром воздухе.

- Не хочу возвращаться в штаб, - сказала Нинель, глядя в окно. В отражении стекла ее лицо казалось призраком. - Не хочу ничего знакомого. Давай... еще немного. Просто мы.

Тимур перевел взгляд с дороги на нее, коротко. В ее голосе не было просьбы, только решимость. Он кивнул.

- Хорошо. Но нам все равно нужны костюмы.

Они выехали из центрального района к улицам, где по вечерам витрины светились дольше положенного. Ночь здесь была другой - вязкой, дорогой, пропитанной парфюмами тех, кто знал цену себе и времени. Под вывесками модных домов еще гуляли последние пары, но дальше, в узких переулках, свет становился скупее.

Маленький бутик, почти незаметный снаружи, притягивал их неоновой усталостью лампы над дверью. Таблички не было - только гравировка на стекле: две переплетенные змеи, будто знак, который видят лишь посвященные. Витрина пустовала, и это казалось вызовом: вещи здесь не для глаз, а для рук, умеющих платить.

Внутри было тихо. Пространство пахло пылью и старым шелком, и чем-то еще - архивным, как воздух под сводами музея, где хранят то, что никогда не попадет в открытые залы. Хозяин сидел в глубине магазина. Его лицо напоминало потемневший мрамор, глаза - пустоту, в которой угадывался опыт веков. Он не спросил имен. Не предложил выбора. Только смерил их взглядом и исчез в дальней комнате, будто заранее знал, что им нужно.

Через минуту он вернулся. В руках он держал ткань, которая блеснула в тусклом свете лампы, как ртуть. Для Нинель - черное платье, текучее, будто сотканное из жидкого металла. Когда она закрылась в узкой раздевалке, зеркало показало не женщину, а знак, символ. Ее кожа, несущая шрамы и тени боли, теперь сливалась с холодным отблеском.

Для Тимура - строгий костюм такого цвета, без малейшего намека на моду, слишком абсолютный для улиц, но необходимый там, куда они направлялись. Он застегивал пуговицы медленно, глядя, как ее отражение приближается к нему.

- Ты довольна? - спросил он тихо, поправляя воротник, не отводя взгляда.

- Я довольна, что мы здесь.

Они вышли вместе. Колокольчик над дверью дрогнул, но звук был слабым.

Город встретил их молчанием. Свет витрин исчез, как будто их вычеркнули из маршрута. Машина ждала у обочины.

Тимур сел за руль и повел уверенно, будто дорога уже была отмечена на карте, видимой только ему.Чем дальше они уезжали, тем меньше оставалось огней. Высотки растворялись, уступая место складам, фабрикам и безмолвным трубам, которые тянулись к небу. В окнах больше не горел свет. Казалось, Лондон сжимался, словно городская карта, убирая ненужное, оставляя лишь путь.

- Ты знаешь, куда ехать? - тихо спросила Нинель, глядя на асфальт, где их фары вырывали из мрака лишь несколько метров будущего.- Знаю.

Дождь усилился. Лобовое стекло разрезали косые струи, и город превращался в размытость. На мостах и развязках почти не было машин.

Через полчаса асфальт сменился булыжником. Дорога вела вглубь холмов. Там, где город кончался, начиналась территория, о которой редко упоминали даже в картах. За заброшенными заводами поднималось здание - темное, массивное. Оно напоминало одновременно старый госпиталь и монастырь. Узкие окна были закрыты черными ставнями, фасад украшали стертые барельефы, в которых угадывались алхимические символы.

Машина остановилась у кованых ворот. За ними виднелась лестница вниз, словно вход в подземье. Над воротами тускло светился герб - круг, в котором переплетались змеи, пентаграммы и медицинские знаки.

Нинель задержала дыхание.- Здесь?- Здесь, - ответил Тимур. Его голос был ровным, но в нем звучало странное напряжение.

Они вышли из машины. Холодный ветер ударил в лицо, донес запах сырости и металла. Ворота распахнулись бесшумно, словно их ждали.

Дальше их встретили слуги - молчаливые, в одинаковых белых перчатках. Сняли верхнюю одежду и жестами пригласили идти вниз.

Лестница извивалась в темноту, как костяная спираль. Каждый шаг отдавался эхом, внизу мерцал белый свет и распахнулся зал: ослепительно белый, словно временный храм, где тканевые панели скрывали холодный свет ламп - он мигал, слабый и призрачный. В воздухе витали пачули, ноты мелиссы и едкий, почти химический запах - смесь дорогих сигар, спирта и чего-то металлического, ужасающе напоминающего кровь. Музыка - почти колыбельная, но с фальшивым аккордом тревоги, словно предупреждение о том, что на празднике вот-вот появятся жертвы.

Все было в черных и синих цветах - костюмы и платья словно из завораживающего сна, но глаза - холодные, голодные.

В центре стоял Ульрих - прямой, неподвижный, словно судья в храме. Рядом - Клаус, худой, с тяжелыми очками: голос его звучал как лекция на научном семинаре. Ревекка - когда-то красавица, теперь с пустыми глазами и дрожащим бокалом с вином похожим на кровь, стекающую по бархатному платью. В стороне - Файлан с китайскими мужчинами - их присутствие - как напряженный предвестник сделки.

Нинель и Тимур вошли - публика едва вздрогнула. Музыкант сбился, струна звякнула.

Ульрих шагнул вперед, голос сорвал тишину:- Сегодня здесь начинается история. Не болезни. Не пандемии. - Он замолчал, посмотрел на лица. - Сегодня начинается очищение.

Клаус сделал шаг вперед, голос его стал научной фрагментацией в поэму:- Декабрь 2019 года. Ухань. Рыбный рынок Хуанань - вертикаль заражения.

Гости поежились. Ульрих продолжил:- Даже если утечка произошла - гипотезы-то разные - не все верят в естественный путь. Кто-то поверит в летучих мышей.

Файлан тихо сказал:- Резонанс этой ночи - либо спасет, либо уничтожит. Этот эксперимент - начало.

- Лондон... - произнес Клаус, - Миллионы, метростанции, аэропорты, плотность... идеальная лаборатория под небом.

Ульрих поднял бокал, взгляд его был жёсток:- Пекин. Лондон. Сердца Востока и Запада. Когда они падут - мир рухнет. А мы предложим решение - вакцину. Кто контролирует спасение - тот и Бог.

Музыка смолкла. Сотни бокалов поднялись, как обеты. Белый шум между строк: это была последняя ночь мира без болезни.

Нинель ощутила, как зал пульсирует, как дыхание будущего сжало ее плечи.

Они ушли незаметно. Слуги отвлеклись, гости продолжали кружиться вокруг длинных столов, и Нинель потянула Тимура за руку в сторону бокового коридора. Дверь за ними закрылась мягким щелчком, и шум банкета исчез, будто растворился в другом измерении.

Холод ударил сразу - коридор выводил в зимний сад под стеклянным куполом. Сквозь мутное, покрытое инеем стекло лился красный свет фонарей и просачивался снег. Он кружился над ними, падал внутрь через трещины в стекле, таял на их коже, оставляя влажные следы. Казалось, что весь мир залит кровавым сиянием, и только они двое остались в нем живыми.

- Нам всем страшно, но так будет лучше, - он говорил это не утешая, а утверждая, как приговор.

Она смотрела на него так, словно впервые. Полгода ненависти, гордости, споров, которые разрывали их вдвоем - все это растворилось. Теперь не было прошлого, не было пандемии, не было правильного или неправильного. Только они.

Она шагнула ближе. Их взгляды столкнулись - холод и огонь, ночь и зарево. И она коснулась его губ. Поцелуй не был ни нежным, ни робким - он рвался наружу, как удар, как срыв последнего тормоза. Ее пальцы вцепились в его затылок, в волосы, притянули к себе. Он ответил мгновенно: рука обхватила ее талию, прижала так, что воздух вышел из ее груди.

Снег ложился на их плечи, таял на горячей коже. Красный свет делал их лица чужими, почти нереальными. Они походили на демонов, сбежавших из иного мира, чтобы на миг позволить себе быть живыми.

Тимур прижал ее к стеклу купола. Его ладонь ударила по мутной поверхности, оставив влажный след. Нинель резко вдохнула, ее спина выгнулась, дыхание превратилось в облачко пара.

Они целовались так, будто не было завтрашнего дня. И действительно - завтрашний день мог не наступить. Мир рушился вокруг, но в их прикосновениях не было ни сожаления. Лишь ярость жизни.

Ее пальцы скользнули под его рубашку. Кожа была горячей, как огонь подо льдом. Он скинул с нее платье так резко, что ткань упала к их ногам, словно вылитые чернила. Она ответила, стянув с него пиджак, прижимаясь ближе, впиваясь ногтями до крови в его спину.

Они резко двинулись вниз, к мраморной скамье, заваленной снегом. Белый иней треснул под их телами, когда Тимур накрыл ее собой. Холод камня и снег вокруг смешался с жаром их тел, создавая странное ощущение: словно они горели посреди ледяного ада.

Нинель выгнулась под ним, ее губы шептали что-то бессвязное - то ли имя, то ли проклятие, то ли молитву. Его движения были грубыми, но в них не было злости - лишь отчаянное желание успеть, успеть прожить это мгновение, пока еще есть воздух, пока еще они вдвоем.

Красный свет бил по стеклу, снег падал на их лица, таял, превращался в капли, скатывающиеся к губам. Она ловила эти капли языком и каждый раз, когда он смотрел на нее сверху, ему казалось, что перед ним не женщина, а воплощение демона, древнего и прекрасного, но в этот миг - только его.

Он сдался ей окончательно. Не пытался больше держать дистанцию, не спорил с ее правом решать. Все полгода борьбы исчезли. Он был ее, до конца.

Когда ее рука снова ударила в стекло, оставив второе пятно рядом с его, он понял: этот след останется дольше, чем они сами.

Это был не просто акт. Это было пророчество.Апокалипсис. Смерть. Их дыхание сливалось с холодным паром, и в каждом толчке было предчувствие конца.

Они были не людьми. Они были двумя демонами, встретившимися перед последней ночью мира.

*****

Бар стоял на углу трассы, под вывеской с перегоревшими лампами. Половина букв не светилась, и название «Silver Moon» превратилось в «ilv o». Внутри пахло пивом, потеками виски и чем-то кислым, будто кто-то давным-давно пролил молоко под стойкой. Деревянные столы были исцарапаны именами и датами, и в каждой царапине будто застряло чужое проклятие.

Калеб и Сэмюэль сидели в углу. Перед ними - по стакану янтарной жидкости, но они не притронулись. Шум вокруг казался глухим, как будто бар работал в другом измерении: смех, шлепанье дверей туалета, радио, где звучала старая кантри-песня. Все это было лишь фоном для их разговора.

- Я не уверен, кто именно, - Калеб говорил тихо, но в голосе звенело напряжение. - Но кто-то из Парадайзовцев прячется в «Элмгроув». Слишком много совпадений.

Сэмюэль прищурился и поставил свой стакан.

- Началось все с клуба. Женщина со шрамами назвалась дочерью Элайнер. Это имя - маяк. Элайнер мертва уже лет десять. И если кто-то таскает ее в игру, значит, рядом человек Парадайза, - Калеб сделал паузу, откинулся на спинку стула, - В гримерке был почерк. Демонстративность, кровь, послание - слишком узнаваемо. А еще ботинок. Я видел этот рисунок подошвы раньше - в старых досье на... Дэмиана.- Но он мертв, - напомнил Сэмюэль.- Официально, - отрезал Калеб. - Так прячут только «живых мертвецов». Больницы, спецтюрьмы, реабилитации... Я пробил цепочку. У клубной девицы сорвалось: «он звонил кому-то ночью». А такие звонки - три минуты ночью - возможны только в реабилитационных центрах. Вот как я вышел на «Элмгроув».

Сэмюэль молчал, обдумывая услышанное. Калеб смотрел в окно, где мелкий дождь стекал по стеклу, словно трещины по рвущейся фотографии.

Ночной «Элмгроув» встретил их тишиной. В воздухе стоял запах дешевого антисептика, резкий, липкий, от которого першило в горле. К нему примешивалось что-то иное - влажный запах бетона, сырости, старых труб. Все это вместе напоминало подвал морга, где тела лежат не день и не два.

В белых коридорах были мигающие лампы и каждая их вспышка будто говорила: «Еще здесь. Еще жив, но ненадолго».

Калеб шел быстро, его шаги отдавались эхом, но эхо возвращалось искаженным, словно в коридоре шагал кто-то третий. Он не оборачивался. В груди нарастало ощущение, что время течет слишком медленно, а они опаздывают.

Комнаты оказались пустыми. Кровати застелены слишком идеально, с больничной педантичностью, и от этого они выглядели не как место для сна, а как выставочные экспонаты. Камеры на стенах глядели в никуда: глазки линз погашены, маленькие красные огоньки мертвы, будто их выкололи.

Досье в шкафах были зачищены - папки пустые, страницы выдраны с мясом. Края еще хрустели и пахли пылью, клеем, как будто кто-то делал это в спешке, всего несколько минут назад. На полу валялась обрывка бумаги с бледной печатью.

Сэмюэль поднял ее и сразу отбросил: пальцы невольно вздрогнули, словно он коснулся чего-то теплого и живого.

Калеб застыл в дверях одной из палат. Внутри было пусто. Его челюсти напряглись, зубы скрипнули и этот звук прозвучал слишком громко.

- Опоздали, - прорычал он.

Сэмюэл не ответил. Его взгляд упал на порог. Там темнел пепельный след подошвы. Не старый, не высохший. Свежий, влажный, с крошечными каплями воды, будто человек вошел сюда прямо из дождя. И этот след был насмешкой, вызовом. «Я рядом», - говорил он. «Но вы всегда будете на шаг позади».

Виклунд медленно выдохнул. Его пальцы коснулись пистолета под курткой. Но в глубине он понимал: оружие здесь ничего не изменит.

В то же время, совсем рядом.

Двое китайцев из людей Файлана вели Дэмиана по коридору другого крыла. Их лица были безликими, словно маски из гипса, одинаковыми до тревоги. Шаги звучали гулко, синхронно, будто удары метронома в пустом зале.

Официальная версия для персонала звучала красиво: «доверительный разговор с консультантом». В таких местах всегда есть легенды для наивных глаз и ушей. Бумаги подшиты, подписи поставлены, все чинно, все правильно.

На деле - его выводили.

Дэмиан шел спокойно. Его движения были размеренными, слишком уверенными для того, кто совершал побег.. На губах играла усмешка - тонкая, как порез.

Он знал, что система, которую выстроил, работает безотказно. Все это - стены, камеры, люди в одинаковых костюмах, даже Файлан с его вечной осторожностью и его люди. Последние сейчас держали его за локти, но шли так, словно вели не заключенного, а человека, перед которым рано или поздно склонят головы.

Дэмиан усмехнулся чуть шире.