Глава 29: Мосты дотла

Если хочешь спасти друзей — отними у них веру в себя.

Ночь давила на плечи влажным холодом, когда я сидел на мотоцикле, припаркованном напротив дома отца Бекс. Двор был пуст — только редкие фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт, и в этом свете капли дождя блестели, как мелкие осколки стекла. Где-то вдалеке завывала сирена — привычный звук для этого района, но сегодня он резал по нервам, заставляя пальцы сжимать руль так, что костяшки белели на холодном металле.

Окна её комнаты горели тёплым жёлтым светом. Она не спала. Конечно, не спала. Она никогда не спала в такие ночи, когда мир рушился вокруг, — разве что в забытьи, когда таблетки делали своё дело, или в изнеможении после очередной панической атаки. И сейчас он рушился. Я сам позаботился об этом.

Ветер качнул мокрые ветви клёна, и капли дождя осыпались на плечи, просачиваясь сквозь ткань куртки. Я завёл двигатель. Его рёв разорвал тишину двора, и на мгновение мне показалось, что в окне дрогнула занавеска. Сердце пропустило удар, но я уже выезжал на пустую улицу, чувствуя, как холодный воздух бьёт в лицо. Я не оглядывался. Не было смысла. Там, за жёлтыми окнами, осталось прошлое, которое я похоронил своими руками. И я не собирался его воскрешать.

Кайл ждал меня в баре на окраине города — дешёвом, тёмном, пропахшем сигаретами и чужим отчаянием. Место, где люди прятались от себя, от своих проблем, от всего, что делало их слабыми.

Он сидел за столиком в углу, в окружении двух своих амбалов, которые даже не притворялись, что слушают его разговор. На столе перед ним стоял стакан с виски и пепельница, полная окурков. Когда я подошёл, его лицо расплылось в довольной улыбке — такой же липкой, как и всё вокруг. Татуировка на его шее — змея, обвивающая кинжал, — шевелилась, когда он говорил, или мне только казалось.

— Фостер, — сказал он, отодвигая стул. — Садись. Ты практикуешь образ «загадочного неудачника» или это у тебя от природы?

— Я в порядке, — я сел напротив, положил на стол ключи от мотоцикла. — Лучше, чем был. Я просто практикую новый стиль: «загадочный и слегка побитый жизнью». Идёт мне, кстати. Ты не находишь? У тебя самого такой же, только с меньшим чувством стиля. Не обижайся.

Кайл хмыкнул, и в его глазах мелькнуло любопытство. Один из амбалов недовольно перевёл взгляд с меня на Кайла, но тот едва заметно махнул рукой, и амбал снова уставился в пустоту.

— Ты сегодня в ударе. Что, решил, что раз уж продал всех, можно и расслабиться? Или ты просто решил, что теперь, когда ты один из нас, можно шутить?

— Продал? — я приподнял бровь, усмехнувшись. — Это называется «инвестиция в себя». Ты должен попробовать. Хотя, судя по твоему виду, ты уже давно инвестируешь в виски и сомнительные знакомства. Это похоже на бизнес-стратегию, только без прибыли. У тебя есть бизнес-план или ты просто плывёшь по течению?

Кайл рассмеялся — громко, искренне, как будто я сказал что-то невероятно остроумное. Его смех эхом разнёсся по пустому бару, и бармен, протиравший стаканы за стойкой, на секунду поднял голову, а потом снова уткнулся в свою работу. Кайл подозвал его, кивнул на меня.

— Виски. Двойной.

— Я не пью, — сказал я, но в моём голосе не было протеста — скорее констатация факта, которую я готов был нарушить. — Но сегодня, наверное, сделаю исключение. В честь того, что я наконец-то перестал быть идиотом. Это событие нужно отметить. Такое случается раз в жизни.

— Сегодня пьёшь, — он усмехнулся, и в его голосе не было места для споров. — Мы отмечаем. Ты сделал правильный выбор, Фостер. Это стоит отметить. Ты даже не представляешь, как редко я встречаю людей, которые не пытаются меня обмануть. Ты — как редкая птица. Только менее красивая.

Бармен поставил передо мной стакан. Тяжёлое стекло звякнуло о деревянную столешницу, и янтарная жидкость качнулась, отражая тусклый свет лампы. Я смотрел на неё, на то, как свет преломляется в её глубине, и не чувствовал ничего. Только холодную пустоту. Я взял стакан, поднёс к губам. Жидкость обожгла горло, но я не поморщился. Вкус был горьким, как моя жизнь, как всё, что я делал последние месяцы. Как её лицо, когда я уходил. Как её слёзы.

— За новые начинания, — Кайл поднял свой стакан, и я чокнулся с ним. Стекло звякнуло, и эхо этого звука показалось мне похожим на звук разбивающейся надежды. — Видишь, как просто? Ты перестал быть жертвой. Ты стал тем, кто выбирает. Ты выбрал правильную сторону.

— Я всегда выбирал, — сказал я, ставя стакан на стол. — Просто раньше я выбирал не ту сторону.

Кайл одобрительно хмыкнул, откинувшись на спинку стула. Его глаза были холодными, как у акулы, но в них мелькнуло что-то, похожее на уважение. Он потянулся за сигаретами, выбил одну, прикурил, и дым пополз вверх, смешиваясь с запахом виски и пота.

— Мне нравится твой настрой, Фостер. Я думал, ты будешь ныть, говорить о совести, о том, как это неправильно. А ты просто делаешь. Это ценно. Это редкость среди таких, как ты. Обычно они начинают скулить, когда понимают, что обратного пути нет. А ты — нет. Ты просто идёшь вперёд. Это вызывает уважение.

— У меня не было выбора, — сказал я, и это была правда. Просто не та, которую он думал. — Когда тебе дают выбор между тем, чтобы жить, и тем, чтобы умереть — ты выбираешь жизнь. Даже если это означает стать тем, кем ты не хотел быть. Это просто инстинкт самосохранения. Ничего личного. Это биология.

— Выбор есть всегда, — он наклонился ближе, и я почувствовал запах его одеколона — дешёвого, резкого, въедливого, он смешивался с запахом виски и создавал коктейль, от которого у нормального человека закружилась бы голова. — Ты просто выбрал правильную сторону. Это умно. Это значит, что ты не такой идиот, каким выглядишь. Ты понял, что в этом мире выживают только те, кто готов идти по головам.

— Ты льстишь мне, — я усмехнулся, чувствуя, как уголки губ дёргаются. — Но я не идиот. Я просто человек, который устал терять. И который понял, что если не научишься выигрывать, ты всегда будешь проигрывать. Это же элементарная математика, Кайл. Ты должен понимать. Ты же умеешь считать деньги, я надеюсь.

Кайл посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Впервые за весь вечер он не смотрел на меня как на расходный материал. Как на шестёрку, которую можно выбросить, когда она перестанет быть полезной.

— Что дальше? — спросил я, и мой голос был ровным, почти деловым. — Я хочу знать, что мне делать. Какие у нас планы? Какой следующий шаг?

— Дальше — работа, — Кайл достал из кармана смятую пачку сигарет, выбил одну, прикурил. — Новые клиенты. Новые поставки. Будешь встречаться с ними, договариваться, следить, чтобы всё было чисто.

— Я справлюсь, — сказал я, и это было правдой. Я справлюсь с чем угодно, если это поможет мне уничтожить его.

— Знаю, — он выпустил дым в потолок, и тот расплылся серым облаком под тусклыми лампами. — Ты мне нравишься, Фостер. Ты не задаёшь лишних вопросов. Ты просто делаешь. Это редкость. У тебя есть чутьё. И ты не боишься испачкать руки. Это то, что я ценю. Ты — один из нас.

— Я просто хочу, чтобы это кончилось, — сказал я, глядя в свой стакан. — И чтобы я мог жить дальше. Не оглядываясь назад. Это главное.

— Оно кончится, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное. — Когда мы получим всё, что хотим. А мы получим всё. Я тебе обещаю.

Мы говорили о делах. О клиентах, о деньгах, о новых поставках, которые мне нужно было организовать. Кайл был доволен. Он доверял мне. Он считал, что я — его человек. Он рассказывал мне о своих планах, о том, как хочет расширить сеть, о том, как устал от мелких дилеров, которые не умеют держать язык за зубами.

— Ты знаешь, — сказал он, когда мы уже собирались уходить, — я всегда считал тебя слабаком. Псих с синими волосами, который не может справиться с жизнью. Но ты оказался умнее. Ты понял, что друзья — это обуза. Что единственный способ выжить — это быть одному. Или с теми, кто даёт тебе силу. И ты выбрал силу. Ты не такой, как они. Ты — как я.

— Я понял, — сказал я, и в моём голосе не было ни капли сомнения. — Я понял, что если я хочу жить, я должен научиться быть тем, кто выживает, а не тем, кто ждёт, пока его спасут. Это простая истина. Просто до меня не сразу дошло. Я был медленным учеником.

— Идиот, — усмехнулся он, похлопал меня по плечу. — Завтра у меня вечеринка. Придёшь, заберёшь список новых клиентов. Не опаздывай. Я не люблю, когда меня ждут.

— Я приду, — сказал я. — Я буду вовремя. Как всегда.

— И, Фостер, — он посмотрел на меня, и его глаза стали холодными, как лёд. — Если ты попытаешься меня обмануть... если ты попытаешься сбежать... если ты попытаешься предупредить их... ты знаешь, что будет. Я найду тебя. Где бы ты ни был. И я сделаю так, что ты пожалеешь о том, что родился на свет.

— Знаю, — я усмехнулся, и в моей усмешке не было ни капли страха. — Я не обману тебя. У меня нет причин. Я уже сделал свой выбор.

Кайл улыбнулся — широко, почти дружелюбно, и в этой улыбке не было ничего человеческого. Только пустота и предвкушение. Он развернулся и ушёл, насвистывая какую-то мелодию, которая въелась в память, как заноза под ноготь.

Я сидел в пустом баре, смотрел на свой стакан с остатками виски, и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и вязкое. Дома меня встретила тишина. Квартира на Корнуолл-стрит была пустой — не той, которой она была раньше, с запахом кофе и краски, с Пряником, который встречал меня у двери, с её голосом в голове. Теперь здесь было только эхо моих шагов и холод, который пробирался сквозь старые рамы. Я сел на диван, провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость въедается в кости.

Пряник подошёл ко мне, положил голову на колени. Его глаза были полны тревоги — он чувствовал, что что-то не так, но не мог понять что. Я погладил его за ухом, чувствуя, как его шерсть тёплая и живая под пальцами.

Я не буду скучать по ним, — сказал я себе, и в этом не было ни капли сомнения. — Они были слабостью. И я отрезал её.

Но это была ложь. Я скучал. Я скучал по каждому из них — по её улыбке, по его смеху, по её розовой кофте, по его видеомонологам. Я скучал по всему, что разрушил.

Пряник вздохнул и уткнулся носом в мою ладонь.

Вечеринка у Кайла была шумной и грязной. Музыка била по ушам — тяжёлый бас вибрировал сквозь стены, заставляя стаканы на столиках подпрыгивать в такт. Люди танцевали в тесном полумраке гостиной, их лица освещали цветные стробоскопы, которые выхватывали из темноты то чью-то улыбку, то пустой взгляд. Кто-то уже валялся в углу, уткнувшись лицом в ковёр, и его тело безжизненно покачивалось в такт музыке. Запах пота, дешёвого виски и травы смешивался в воздухе, создавая коктейль, от которого хотелось зажать нос и выбежать на холодный воздух. Но я не зажимал. Я вдыхал этот запах, впитывал его, позволял ему стать частью меня. Потому что теперь это был мой мир.

Я стоял у стены, сжимая в руке стакан с чем-то мутным, и смотрел на танцующих. Никто не обращал на меня внимания. Я был частью декораций — таким же незаметным, как татуировка на шее Кайла, как грязные пятна на ковре. Но я чувствовал, как они смотрят на меня — с любопытством, с опаской, с оценкой. Я был новым. Я был тем, кого Кайл привёл в дом. И это давало мне власть. Они знали, что я — один из тех, кто может подняться. Или упасть. Всё зависело от меня.

Кайл подошёл ко мне спустя час, когда толпа уже немного поредела. Он был пьян, но держался уверенно — слишком уверенно, как человек, который привык контролировать всё вокруг.

— Фостер, — он хлопнул меня по плечу, и я почувствовал запах виски на его дыхании. — Ты знаком с моими друзьями? — он кивнул в сторону дивана, где сидели несколько человек. — Это моя команда. Без них я бы не справился. Знакомься, запоминай лица. Они могут тебе пригодиться.

— Я знаю, — сказал я, переводя взгляд на группу людей в углу. Среди них я узнал одного — парня, со школы, кажется раньше он дружил с Кайлом, а я продал ему траву. Он кивнул мне, и я кивнул в ответ. — Видел пару лиц.

— Ты быстро вливаешься в коллектив, — Кайл усмехнулся, и в этой усмешке было одобрение. — Я думал, ты будешь дольше привыкать. Это хорошо. Как там твоя подружка, рыжая, кстати? Она ещё принимает мои таблетки? Она ведь была моей клиенткой.

— Не знаю, — я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Мне плевать, что она делает. Она больше не моя проблема.

— Плевать? — он приподнял бровь, и в его глазах мелькнула насмешка. — А я думал, ты сохнешь по ней. Странно. Ты так смотрел на неё, будто она была твоим спасением. Я даже думал, что ты готов умереть за неё. А теперь — плевать? Что случилось, Фостер? Ты перестал быть романтиком?

— Люди ошибаются, — сказал я, встречая его взгляд. — Я ошибся. Она не спасение. Она — просто ещё одна проблема, от которой я избавился. Сначала я думал, что она может что-то дать мне. Но она просто взяла и разрушила всё, что я строил. Так что теперь я просто смотрю вперёд. Это проще.

— Ты жёсток, Фостер, — Кайл усмехнулся, и в этой усмешке было одобрение. — Мне это нравится. Из тебя выйдет хороший игрок. Я чувствую это.

Он похлопал меня по плечу и ушёл к своим людям, оставив меня стоять у стены.

Позже я стоял на заднем дворе, прислонившись к холодной стене, и курил. Дым поднимался вверх, смешиваясь с холодным воздухом, и на мгновение мне показалось, что я вижу в нём её лицо. Кто-то подошёл ко мне — парень, которого я не узнал, но который, судя по всему, был одним из людей Кайла.

— Ты — новый? — спросил он, закуривая свою сигарету.

— Можно и так сказать, — я выпустил дым. — А ты — тот, кто задаёт вопросы, на которые не хочет знать ответы?

— Кайл говорит о тебе. Говорит, что ты толковый. — он усмехнулся. — Но я бы на твоём месте не слишком доверял ему. Он быстро сжигает людей. Ты для него — расходный материал. Как только ты перестанешь быть полезным, он тебя выбросит.

— Я знаю, — я пожал плечами. — Но пока он платит, я работаю. Когда он перестанет платить — я уйду. Это простая экономика. Ничего личного.

— Умно, — он кивнул, затушил сигарету и ушёл.

Я остался один в темноте двора, слушая, как музыка доносится из дома, как кто-то смеётся за стеной. Я смотрел на небо, на редкие звёзды, которые пробивались сквозь городскую засветку, и думал о том, что она, наверное, сейчас тоже смотрит на небо. И не знает, что я здесь. Что я делаю.

Позже, когда вечеринка начала затихать, ко мне подошёл Кайл. Он выглядел довольным — лениво-сытым, как кот, который только что съел канарейку. Его рука легла на моё плечо, и я почувствовал, как его пальцы сжимаются, оставляя следы на ткани куртки.

— Ты хорошо справляешься, Фостер, — сказал он, и в его голосе слышалась ленивая похвала. — Я начинаю думать, что ты мне даже нравишься. Ты не такой, как остальные. Ты не пытаешься меня обмануть. Ты делаешь то, что я говорю, и не задаёшь вопросов. Это освежает.

— Я стараюсь, — ответил я, и в моём голосе не было ни капли тепла. — Я делаю свою работу. Это всё, что от меня требуется.

— Знаю, — он усмехнулся. — И это самое приятное.

Он протянул мне папку с документами и маленький пакетик. Я взял их, чувствуя, как бумага и пластик холодят пальцы.

— Твои новые клиенты, — сказал он. — И небольшой аванс. Чтобы ты знал, что я ценю твою работу. Не забывай, кто тебя вытащил из дерьма. И кто может засадить тебя обратно, если ты вдруг решишь, что может, я стал слишком мягким.

Я кивнул, пряча папку и пакет в карман.

Я сделал это. Я стал одним из них. Я продал всех, кого знал. И мне было всё равно.

Но это была ложь. Мне не было всё равно. Я просто не мог позволить себе чувствовать. Потому что если бы я позволил себе чувствовать, я бы сломался. А я не мог сломаться. Не сейчас. Не тогда, когда всё зависело от меня.

***

После того как он ушёл, я сидела на полу среди белых таблеток и не могла остановить слёзы. Они текли по щекам, капали на руки, на пол, на осколки того, что осталось от моей жизни. Я не могла дышать.

Я подняла одну таблетку, посмотрела на неё. Белая, круглая, маленькая. Она лежала на моей ладони, как обещание. Как спасение, которого я не заслуживала. Я смотрела на неё, и внутри пульсировала пустота. Потом я встала. Собрала все таблетки в ладонь — они были холодными, скользкими, пахли химией и страхом. Пошла в ванную. Высыпала их в унитаз. Смыла. Смотрела, как белые крупинки исчезают в воде, как они кружатся и уходят в неизвестность.

Я не буду больше, — подумала я, глядя на чистое белое дно унитаза. — Я не буду разрушать себя.

Я стояла в ванной, чувствуя, как дрожь проходит через тело, как пустота внутри начинает заполняться чем-то другим. Я не знала, что это. Может быть, надежда. Может быть, просто усталость.

Март выдался серым и сырым. Дожди шли через день, небо нависало над городом как мокрая простыня, и я чувствовала, как влага проникает под кожу, в кости, в каждую клетку, которая ещё помнила, как это — быть сухой. Отец был в командировке в Вашингтоне. Он уехал в начале месяца и обещал вернуться через две недели.

— Я вернусь через пару недель, — сказал он, и его голос дрожал. — Если что-то случится — звони мне сразу. Обещай мне, что ты не будешь одна. Обещай, что ты позвонишь, если тебе станет плохо. Я не может потерять тебя, Ребекка.

— Я позвоню, — сказала я, чувствуя, как его руки обнимают меня, как он прижимает меня к себе, как будто боится, что я исчезну.

Дом был пустым и тихим. Я осталась одна в пустой квартире, и тишина давила на меня, как могильная плита. Я не спала. Меня тошнило, трясло. Я не ела, пила только воду. Сидела на кровати, смотрела в стену, перечитывала старые сообщения от Алекса. Те, в которых он говорил, что я «справлюсь». Те, в которых он просто был рядом.

Я смотрела на его имя в списке контактов, на его фотографию, на его голосовые сообщения, которые я сохранила. Я слушала их снова и снова — его голос, хриплый, с той особенной интонацией, которую я научилась узнавать, когда он уставал, когда боялся, когда пытался скрыть свою боль. И внутри пульсировала пустота.

Он молчал, больше не было сообщений. Он исчез. Как будто его никогда и не было. Как будто он был просто сном, который закончился, когда я проснулась. Но я не просыпалась.

На третий день я лежала на кровати, сжимая подушку, и чувствовала, как внутри всё дрожит. Тело не слушалось — каждый мускул, каждая клетка кричали, требовали того, чего я больше не хотела давать. Я каталась по кровати, пытаясь найти позу, в которой можно было бы не чувствовать эту дрожь, но она была везде. В руках, в ногах, в груди. Внутри меня будто поселился чужой, злой, голодный зверь, который рвал меня на части, потому что я отказалась его кормить. Меня тошнило, голова раскалывалась, и я не могла найти ни одной позы, чтобы уснуть. Я сидела на полу в ванной, прижимаясь лбом к холодному кафелю, и пыталась дышать. Считала вдохи, как учил Алекс. Раз, два, три. Четыре, пять. Но дыхание сбивалось, и я не могла остановить дрожь.

Курить хотелось до безумия. Я сидела на подоконнике, сжимая в руке пустую пачку, и смотрела на город, который не принадлежал мне. Он мигал огнями, жил своей жизнью, не зная, что я здесь, что я пытаюсь не сойти с ума. Мне казалось, что если я закурю, то смогу заглушить эту дрожь, эту боль, эту пустоту. Но я не курила. Я сжимала пачку в руке, и ногти впивались в картон, оставляя полумесяцы.

Я сидела на полу, прислонившись к стене, и не могла остановить слёзы. Они текли по щекам, капали на руки, на пол, на осколки того, что осталось от моей жизни. Я смотрела на свои руки — они дрожали. Я смотрела на свои ноги — они дрожали. Я смотрела на себя в зеркало — рыжие волосы, красные глаза, опухшее лицо. Я выглядела как человек, который давно забыл, что такое сон. Но в моих глазах появился свет. Маленький, почти незаметный, но он был. Я хотела жить. Не потому, что кто-то просил. Потому что я сама этого хотела.

Но в конце месяца, как планировалось, отец всё ещё не вернулся. Мы созванивались раз в неделю, он коротко отвечал на мои сообщения. Я чувствовала, как внутри закипает раздражение. Он обещал, что будет рядом. Он обещал, что не оставит меня. Но он был в Вашингтоне, а я была здесь, одна, в пустой квартире, пытаясь не сойти с ума от тишины и пустоты.

«Я скоро вернусь», — писал он. «Ещё немного. Я закончу дела и приеду».

Я не верила ему. Я верила только тому, что видела — что он уехал, что он не вернулся, что я осталась одна. И в этой правде было что-то болезненное, но честное.

Стивен приходил почти каждый день. Приносил продукты, пытался говорить о погоде, о своих занятиях, о том, как Джесс устроила погром в ванной, ибо хотела заменить шторку в душевой. Я сидела на диване, сжимала чашку с чаем, и чувствовала, как его присутствие давит на плечи, как оно заполняет пустоту, которую я так старательно создавала.

Он был рядом. Он заботился. Он пытался быть тем, кем должен был быть. Но я не знала, что чувствую. Смотрела на него — на его светлые волосы, на его руки, которые не дрожали, на его глаза, которые смотрели на меня с надеждой, — и внутри было пусто. Не злость, не разочарование. Просто — пустота. Как будто я уже ушла, а тело осталось.

Мы иногда целовались. Когда он приходил, когда мы сидели на диване, когда он обнимал меня. Но я не чувствовала того, что чувствовала раньше. Я чувствовала только его тепло, его присутствие, его заботу — но не любовь. Я не знала, что это значит. Я знала только, что мне комфортно с ним, что он не давит, что он теперь ждёт. Но я не знала, хочу ли я быть с ним. Я не знала, хочу ли я быть с кем-то вообще.

— Ты думаешь о нём, да? — спросил он однажды, и его голос был тихим, почти шёпотом.

Я молчала. Не могла сказать «нет». Не могла сказать «да». Просто смотрела в кружку, на остывающий чай, на разводы на дне, которые казалось должны дать мне ответ.

— Я не злюсь, — сказал он, и я услышала в его голосе усталость. — Я просто хочу знать.

— Я не знаю, что я думаю, — ответила я, и слова вырвались наружу, как будто я не могла их больше сдерживать. — Прости.

Он долго молчал. Потом встал, подошёл ко мне, и я почувствовала, как его рука касается моего плеча. Тёплая, сухая, спокойная.

— Ты не должна извиняться, — сказал он. — Просто... дай мне знать, если я стану мешать.

Я смотрела на него, и внутри пульсировала благодарность. Не любовь, не страсть — просто благодарность за то, что он не настаивает. За то, что он ждёт. За то, что он готов уйти, если я попрошу. И в этой благодарности было что-то большее, чем я могла объяснить. Она была как якорь, который держал меня, когда я начинала тонуть.

Джесс пришла в пятницу вечером, в розовой кофте и с пакетом, в котором, судя по запаху, была пицца. Она ввалилась в дверь без стука, как всегда, и я почти улыбнулась — впервые за долгое время.

— Ребекка! — объявила она, ставя пакет на стол. — Я принесла еду и свежие сплетни. А ещё я нашла новый фильм, который мы будем смотреть, и ты не будешь жаловаться, потому что я уже купила попкорн. А если будешь — я съем его одна. И буду смотреть на тебя с укором. Я умею это делать. Я долго тренировалась.

Мы сидели на полу в гостиной, ели пиццу руками и смотрели глупый фильм, в котором никто не умирал. Джесс рассказывала о своих планах на лето, о том, как хочет поехать в Лос-Анджелес, к Зои, и «наконец-то научиться жить без розового». Её голос был громким и живым, и я почти верила, что всё нормально.

Но потом фильм кончился, и тишина стала слишком громкой. Джесс отложила пустую коробку, потянулась и посмотрела на меня с той проницательностью, которую я так любила и ненавидела в ней.

— Знаешь, — начала она небрежно, ковыряя заусенец на пальце, — я тут подумала. Ты, может, и не заметила, но Алекс был влюблён в тебя. По уши. Как дурак. Это было почти жалко, если бы не было так трогательно.

Я замерла, чувствуя, как в груди что-то дёрнулось. Я взглянула на Джесс с укором.

— Да ладно, Ребекка, — она закатила глаза, но в них не было злости. — Ты что, слепая? Он смотрел на тебя так, будто ты была единственным солнцем в его сером небе. Он рисовал тебя. Он шутил, чтобы ты улыбнулась. Он был готов убить за тебя. Я знаю, потому что я была с ним, когда он думал, что я могу заменить тебя. Спойлер: я не могла. Никто не мог. Это даже не обидно. Я просто констатирую факт.

Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри пульсирует что-то, что я не могла назвать.

— Не неси ерунды. Он бы сказал раньше. — я устало потёрла глаза, пытаясь отделаться от навязчивой и неугасающей мысли.

Он ведь сказал. Только в тот момент, когда всё разрушилось. Я не должна думать об этом, но не могу.

— А зачем? — Джесс усмехнулась. — Чтобы ты могла его отшить официально? Нет, он был слишком горд для этого. И слишком напуган. Он боялся, что если признается, то потеряет тебя окончательно. Ирония, да?

— Почему ты говоришь мне это сейчас?

— Потому что ты заслуживаешь знать, — она пожала плечами, и её голос стал мягче. — И потому что я устала смотреть, как вы оба страдаете по-отдельности, когда могли бы страдать вместе. Это было бы более продуктивно. По крайней мере, вы бы могли ругаться на двоих, а не по одиночке. Это экономит время.

Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и горькое одновременно. Я смотрела на неё, на её улыбку, на её глаза, и я знала, что она права. И что она всегда была на моей стороне. Даже когда я не замечала.

— Спасибо, — сказала я, и голос дрогнул. — За то, что ты рядом.

— Всегда, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было злости. — Даже когда ты бесишь меня. А ты бесишь меня часто. Очень часто.

Мы сидели на диване, обнявшись, пока за окном не стемнело окончательно и фонари не зажглись жёлтым светом. Джесс не уходила. Она осталась со мной на ночь, и мы лежали на кровати, и я чувствовала, как её дыхание становится ровнее, как она засыпает.

На следующий день я позвонила Джону. Он ответил после второго гудка. В его голосе слышалась усталость — та же, что и у всех нас.

— Джон, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает что-то — не надежда, не страх. Что-то другое. Решимость. — Алекс пропал.

— Я знаю, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я пытался узнать, где он. Я не знаю, где он может быть. Я не знаю, что он делает. Я не знаю, почему он ушёл.

— Мы должны что-то сделать, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает решимость.

— Я попытаюсь узнать, где Фостер, — сказал Джон. — Но будь осторожна, Ребекка.

Он сбросил вызов. Я смотрела на телефон, и внутри закипала решимость. Не та, которая была раньше — отчаяние, смешанное со страхом. Другая. Холодная. Ясная.

Удивительно, но как только Алекс исчез из общения — Кайл тоже затих.

Сообщения перестали приходить. Угрозы стихли. Я проверяла телефон каждые пять минут, но экран оставался пустым. Джесс сказала: «Может, он просто переключился на другую жертву?» Джон нахмурился: «Что он задумал?» Я чувствовала тревогу: «Это не конец. Это затишье перед бурей».

Мы были у близнецов на выходных. Старались что-то узнать, придумать, пока на фоне болтали о фильмах, которые уже всем были не интересны. Снова пришло сообщение с неизвестного номера. На этот раз с видео.

Я открыла его. Джесс смотрела рядом. Стивен молчал, сжимая телефон, его лицо было бледным, как бумага. Джон стоял у стены, скрестив руки на груди, и его пальцы нервно барабанили по рукаву. Мы все были в одной комнате — у Джесс.

На видео был Алекс. Он стоял в комнате, которую я не узнавала, и разговаривал с Кайлом. Я не слышала слов, но видела, как он кивает, как берёт у Кайла папку с документами, как забирает что-то маленькое в пакетике из его рук. Его лицо было спокойным, почти безразличным. Как у человека, который делает то, что должен. Как у человека, который продал нас.

Джесс смотрела на меня, и в её глазах была боль. Она не говорила ни слова. Просто смотрела.

— Нам нужно что-то делать, — сказала я. — Мы не можем просто сидеть и ждать. Мы должны найти его. Мы должны остановить Кайла.

— Что мы можем сделать? — голос Стивена был глухим. — У нас нет доказательств. У нас нет плана. У нас ничего нет. Только видео, которое показывает, что он работает на Кайла. Что он предал нас.

— Он не предал нас, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты не знаешь этого. Ты не знаешь, что случилось. Ты не знаешь, почему он ушёл.

— Я знаю, что я видел, — сказал Стивен, и его голос был холодным. — Я видел, как он брал папку у Кайла. Я видел, как он разговаривал с ним. Я видел, как он улыбался. Он выглядел как один из них. И я устал оправдывать его, Ребекка. Я устал верить в лучшее, когда всё указывает на худшее.

— Ты не знаешь контекста. Ты не знаешь, что он делал. Ты не знаешь, почему он ушёл. Ты не знаешь, что он думает. Ты не знаешь, что он чувствует. Ты ничего не знаешь.

— А ты знаешь? — Стивен поднял голову, и в его глазах была боль. — Ты знаешь, что в его голове?

Я замолчала. Потому что он был прав. Я не знала. Я не знала, почему он ушёл. Я не знала, что он сделал. Я не знала, предатель он или нет. Но я знала, что он не мог быть предателем. Я знала это. Я чувствовала это. Я верила в это.

— Я не знаю, — наконец сказала я.

Через несколько минут в общий чат пришло сообщение. Короткое, без видео, без голоса. Только текст:

«Хоть кто-то из вас умеет выбирать правильную сторону».

Стивен подошёл ко мне, когда я стояла у окна, сжимая телефон. Комната Джесс была полна напряжения — Джесс с красными глазами в углу дивана, Джон у стены со скрещёнными руками. Я чувствовала, как воздух давит на плечи, как тишина становится тяжелее с каждой секундой.

— Ребекка, — тихо сказал он, и в его голосе не было давления, только вопрос. Он стоял рядом, не касаясь меня, и я чувствовала, как он ждал. — Можно тебя на минуту?

Я кивнула, не оборачиваясь. Мы вышли на кухню, и я закрыла за нами дверь. За ней всё ещё слышались приглушённые голоса Джесс и Джона, но здесь было тише. Свет настольной лампы падал на столешницу, оставляя жёлтый круг на старой скатерти.

— Ты сама не своя, — сказал он, и его голос был мягким, без осуждения. — Я вижу.

Я сжала край стола, чувствуя, как дерево впивается в пальцы. Я хотела сказать, что он ошибается. Что я здесь, что я пытаюсь, что я делаю всё, чтобы быть с ним. Но я не могла. Потому что это была правда. Я была здесь, но не была. Я делала шаги, но они были пустыми, механическими.

— Я стараюсь, — сказала я, и мой голос был чужим. — Я правда стараюсь.

— Знаю, — он шагнул ближе, и я почувствовала его тепло. — Я не жалуюсь. Я просто хочу, чтобы ты знала: если ты решишь уйти, ты можешь сказать мне. Я не буду держать тебя. Я не буду злиться. Я не буду делать тебе больно. Я просто хочу, чтобы ты не врала мне. Даже если это будет больно.

Я подняла голову и посмотрела на него. В его глазах была усталость, но не было осуждения. Только понимание.

— Я не знаю, что я чувствую, — честно сказала я. — Я не знаю, чего я хочу. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь быть той, кем ты хочешь меня видеть.

— Ты уже та, — он коснулся моей руки, и я не отстранилась. — Ты просто потерялась. Но я не уйду. Я подожду, пока ты найдёшь себя. И если ты решишь, что я — не твой путь, я приму это. Но я хочу, чтобы ты была честна со мной. Потому что я уже достаточно потерял, чтобы терять ещё и себя.

Я не знала, что ответить. Внутри пульсировало что-то, что я не могла назвать. Не надежда, не страх. Что-то другое. Может быть, благодарность. Может быть, сожаление.

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что ты не давишь.

— Это единственное, что я могу сделать, — он сжал мою руку, и я почувствовала, как его пальцы дрожат. — Я буду ждать. Сколько нужно. Но, Ребекка... если ты решишь, что я не тот, кто тебе нужен... скажи мне. Не прячься. Не уходи молча. Просто скажи. Я пойму.

Я кивнула, чувствуя, как внутри пульсирует что-то, что я не могла назвать. Не надежда, не страх. Что-то другое. Может быть, облегчение. Может быть, сожаление.

— Я не знаю, что будет, — сказала я. — Но я обещаю, что не буду врать тебе. Если я решу уйти, я скажу тебе. Я не буду исчезать, как он.

Он улыбнулся — невесело, но с какой-то странной, почти детской надеждой.

— Это всё, что я прошу.

Я просыпалась по ночам, смотрела в потолок, и в голове крутились слова: «Ты — ошибка в моей жизни». Я знала, что он не имел права так говорить. Знала, что он был зол, испуган, сломлен. Но слова всё равно застревали под кожей, как заноза, которую невозможно вытащить. Вспоминала его руки, дрожащие, когда он касался моих плеч. Его глаза — пустые, как у человека, который решил, что больше не может чувствовать.

Я проверяла его профили в соцсетях — они были пусты. Он удалил всё или заблокировал всех. Я смотрела на экран, на серый аватар, на надпись «Пользователь не найден», и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Я ловила себя на мысли, что скучаю не по Стивену, а по спорам с Алексом. По тому, как он называл меня «Кактусом». По его дурацким шуткам, которые заставляли меня улыбаться, даже когда я не хотела.

Мне не хватает его, — думала я, сжимая телефон. — Не как друга. Не как поддержки. Просто — его.

В апреле, за неделю до моего дня рождения, отец всё ещё был в Вашингтоне. Он звонил, говорил, что дела затягиваются, что он скоро вернётся. Я слушала его голос и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Я знала, что он не может приехать. Я знала, что он пытается. Но я была одна. И я устала быть одна.

Мне снился Алекс. В этих снах он не уходил. Он стоял у моей двери, смотрел на меня, и я чувствовала, как его руки обнимают меня, как он прижимает меня к себе. Я просыпалась и смотрела в потолок, и внутри пульсировала пустота.

День рождения наступил незаметно. Я проснулась от солнечного света, который пробивался сквозь шторы, от запаха свежего кофе, который доносился с кухни. Я лежала в кровати и думала о том, как странно чувствовать себя взрослой. Девятнадцать. Я должна была чувствовать себя сильной, свободной, готовой к жизни. Но внутри было пусто. Я смотрела на свои руки, и думала о том, что ничего не изменилось. Только стало тяжелее.

На тумбочке стояли цветы от отца — он прислал их из Вашингтона, с открыткой, где было написано: «С днём рождения, моя сильная девочка». Рядом лежала открытка от Стивена и Джесс — они вместе подписали её, и в ней было написано: «С днём рождения, рыжая колючка».

Я улыбнулась. Слабо, но искренне.

Потом взяла телефон. Открыла чат с Алексом. Последнее сообщение от него было несколько недель назад. Три месяца.

Я уже собиралась отложить телефон, когда пришло сообщение в общий чат. С неизвестного номера. Я открыла его.

«Игра продолжается. Ты думала, всё кончилось? Мы только начинаем».

Какого чёрта? — думала я. — Почему ты не успокоишься, Кайл? Почему ты продолжаешь давить, когда мы уже устали?

Я хотела удалить сообщение. Закрыть его. Сделать вид, что его не было. Но я знала, что это бесполезно. Он всегда находил способ напомнить о себе. Всегда находил способ заставить нас бояться.

Я отложила телефон.

Ты не сдашься? — спросила я себя. — Тогда я тоже не сдамся.

За столом сидели Стивен и Джесс — они пришли рано утром, чтобы поздравить меня. Джесс принесла торт, который испекла сама, и он выглядел как армагеддон. «Мне нравится, как я украсила», — гордо заявила она, глядя на кривую надпись «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ». Стивен принёс кофе и улыбался, глядя на то, как она пытается нарезать торт, который крошился под ножом.

— Спасибо, что пришли, — сказала я.

— А ты думала, мы пропустим твой день рождения? — улыбнулась Джесс. — Ты же знаешь, я люблю торты. И Рыжих. Особенно когда они не пытаются меня убить.

— Мне казалось, ты против Рыжих, — я усмехнулась.

— Боже, нет, — Джесс закатила глаза. — Только противных не терплю.

Мы сидели за столом, ели торт, пили кофе и болтали о пустяках. Я почти забыла про сообщение. Почти поверила, что всё нормально.

Но вечером, когда они ушли, я снова взяла телефон. И, смотря на пустые чаты, поняла, что внутри пустота. И что единственный, кто мог её заполнить, ушёл.

Я сжала телефон, чувствуя, как внутри закипает злость и страх. Я думала, что это конец. Думала, что Кайл устал. Думала, что мы выиграли. Но он просто ждал. Ждал, пока мы расслабимся. Ждал, пока мы поверим, что всё кончилось.

Он не остановится, — пульсировало в висках. — Никогда.

Я пришла к нему через несколько дней после того, как перестала ждать ответа. Ночью, когда город затих, а фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт.

Я стоял у двери его квартиры, сжимая в мокрых пальцах ключи, которые он дал мне ещё в прошлой жизни — когда мы были кем-то другими, когда он ещё умел улыбаться, а я — верить. Холодный металл впивался в кожу, оставляя красные полосы, но я не ослабляла хватку.

Ночной воздух был влажным и тягучим, как патока. Дождь начинался — мелкий, противный, он стекал по лицу, смешиваясь со слезами, которых я не замечала. Город внизу гудел ровным, далёким шумом, а здесь, на лестничной клетке, тишина была такой плотной, что я слышала, как бьётся моё сердце. Где-то внутри пульсировала решимость — не та, что раньше, не отчаяние и страх. Другая. Холодная. Ясная.

Я вставила ключ в замок.

Дверь поддалась без скрипа — будто он не запирал её, будто ждал. Или просто перестал бояться. Внутри было темно, только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, выхватывая из полумрака очертания знакомой мебели: дивана, стола, заваленного пустыми бутылками и смятыми пачками сигарет, стопки разбросанных рисунков на полу. Воздух был спёртым, холодным, пропитанным табаком и чем-то ещё — запахом виски или просто гниения его души.

Я закрыла за собой дверь. Щелчок замка разнёсся по пустой квартире, как выстрел.

Он сидел на подоконнике, спиной ко мне. Его силуэт на фоне ночного города казался чужим — расплывчатым, почти прозрачным, будто он уже был наполовину призраком. Дым от сигареты тянулся вверх, к потолку, таял в полутьме. Он не обернулся, даже когда услышал шаги. Только замер на мгновение, а потом снова поднёс сигарету к губам — медленно, словно каждое движение требовало от него нечеловеческих усилий.

— Ну конечно, — его голос был хриплым, срывающимся на кашель, как у человека, который забыл, что такое тишина. — Ты не могла просто оставить меня в покое, да?

— Ты сам дал мне ключи, — сказала я, сжимая их в кулаке так, что металл впился в кожу. Они были холодными, как его голос, и такими же чужими. — Забыл, Принцесска? Или твой больной мозг уже не держит такую информацию?

Он не ответил. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Уходи, — сказал он, и его голос был холодным, как этот ночной воздух. — Я не хочу тебя видеть.

— Нет, — я покачала головой. — Я не уйду.

Я подошла к нему и увидела его лицо — бледное, с синими тенями под глазами, с той усталостью, которую он носил в себе годами. Он выглядел так, будто не спал неделю, будто его выжали как лимон, будто он сам был призраком. Его глаза были пустыми, безжизненными, как у человека, который давно умер, но забыл лечь.

— Ты в зеркало-то себя видел? — я скривилась, разглядывая его. — Призраки и то лучше смотрятся, чем ты сейчас. Ты выглядишь как человек, который разучился жить. Или просто забыл, как это делается. Как будто ты уже сдался, но ещё не умер. Это жалко.

— Пришла меня отчитывать? — он усмехнулся, слабо, натянуто, но слова резанули больно. — У тебя нет на это права. Ты не моя мать, не моя девушка, не моя сестра. Ты никто. Ты просто человек, который ворвался в мою жизнь и разрушил всё, что я строил. Так что убирайся. Пока я не вышвырнул тебя сам. Ты поняла меня?

Я открыла рот, чтобы ответить, но он перебил, вставая с подоконника и делая шаг ко мне. Его движения были резкими, нервными, и я видела, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он пытается сдержать себя.

— Или ты думаешь, что я шучу? — он повысил голос, и я услышала в нём ту самую ярость, которую он прятал за маской безразличия. — Ты думаешь, что можешь просто прийти и всё исправить? Нет, Бекс. Не можешь. Ты не можешь исправить то, что разрушила. Ты не можешь вернуть то, что потеряла. Ты не можешь просто прийти и сделать вид, что ничего не случилось!

— Я не пришла делать вид! — закричала я в ответ, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я пришла, потому что ты мне нужен! И я не уйду, пока ты не скажешь мне правду! Пока ты не скажешь мне, почему ты ушёл! Пока ты не скажешь мне, что я не ошибка!

— Ошибка? — Алекс прикрыл глаза, посмеиваясь. — Да, Бекс, ты ошибка. Ты — самая большая ошибка в моей жизни! Если бы не ты, я бы не был в этом дерьме! Я бы не продавал наркотики! Я бы не сидел в этой квартире и не ждал, когда меня убьют! Ты — причина всего! И ты ещё пришла врываться в мою жизнь и играть в праведницу, когда сама закидываешься таблетками! Ты — ошибка! Моя самая большая ошибка!

— Я бросила таблетки, — сказала я, и мой голос был ровным, почти спокойным. — После того как ты ушёл. Я высыпала их в унитаз. Я не принимаю их больше. И я пытаюсь стать лучше.

— Ты пытаешься? Как мило, ты решила стать хорошей. — он рассмеялся, и в этом смехе было столько горечи, что у меня заныло под рёбрами. — Но это не отменяет того, что ты сделала.

— Ты не имеешь права так говорить! — закричала я. — Ты просто ушёл! Ты бросил меня! Ты оставил меня одну! И теперь ты хочешь переложить всю вину на меня?

— Я не перекладываю вину! — я вздрогнула от его возгласа. — Я просто хочу, чтобы ты поняла: ты не имела права сюда приходить!

— Ты предал нас! — крикнула я, и мой голос дрожал. — Ты продал нас Кайлу! Мы все в дерьме из-за тебя, а ты сидишь здесь и ноешь о том, как тебе тяжело!

— Я продал вас?! — он рванул ко мне, схватил за плечи, и его пальцы впились в кожу так, что я почувствовала, как они оставляют синяки. Он прижал меня к стене, вжимая в холодную штукатурку, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. — Ты слышишь себя? Ты хоть раз подумала, что я сделал это, чтобы спасти тебя? Чтобы ты не сдохла в тюрьме? Чтобы твой папочка-адвокат не узнал, что его дочь — убийца?

— Ты думаешь, я не знаю, что ты сделал? — я попыталась вырваться, но он держал крепко. Я ударила его ладонью в грудь, и это был не удар — просто толчок отчаяния. — Ты сожрал себя изнутри, чтобы казаться героем! Ты — жалкий, гнилой...

— Заткнись! — заорал он. Его голос эхом разнёсся по пустой квартире. — Ты хоть раз задумывалась, каково это — нести всё дерьмо, которое ты навалила на меня? Я тащил тебя, когда ты была в чужой крови на Хэллоуин! Я нёс труп в лесу! Я продавал дерьмо, чтобы тебя не посадили! А ты? Ты просто трахалась с тем, кто тебя насиловал, и притворялась, что всё нормально!

— Ты не смеешь! — я замахнулась, но не осмелилась.

Я застыла на месте с занесённой ладонью. Зная, что если я сейчас его ударю, то пути назад не будет, в его глазах я стану такой же как его отец, как Крис, как любой, кто смеет поднять руку на того, кто отдавал тебе всего себя. Я не могла так поступить, я не могла его ударить. Он всё равно отшатнулся, сделав шаг назад, просто от того, что я замахнулась.

Он смотрел на меня, и в его глазах была боль — такая глубокая, что я почувствовала, как она перетекает в меня.

— Смею, — сказал он, и его голос стал тише, но острее, как лезвие. — Смею, потому что я был единственным, кто знал, что ты не в порядке. И вместо того чтобы лезть в твою кровать, я пытался тебя спасти.

Я стояла перед ним, чувствуя, как в груди пульсирует ярость. Он смотрел на меня с тем же выражением лица, которое, должно быть, видел в зеркале каждое утро последние несколько дней: опустошение, перемешанное с чем-то невыносимо горьким. Я хотела высказать ему всё. Всё, что копилось с того дня, когда он сказал, что я — ошибка. И что я — причина всего дерьма.

— Может, тебе стоило просто умереть, когда ты хотел? — выплюнула я. Удар получился сильнее, чем я предполагала, но слова уже сорвались с губ, пропитанные ядом, который накапливался неделями. — Было бы проще. Всем.

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Между нами – полтора метра, которые казались бесконечностью. В моей груди всё ещё пульсировала ярость, смешанная с чем-то ещё, что я отказывалась признавать. Слова повисли в воздухе, и я видела, как они врезаются в него, как он сглатывает, будто я ударила его физически.

А потом он рассмеялся. Сухо, надрывно, с той самой хрипотцой, которая появлялась у него, когда он был на грани.

— О, великолепно, — он хлопнул в ладоши, как клоун, который только что получил лучшую шутку в своей жизни. — Вот это я понимаю — язвительная Бекки-Би собственной персоной. Скажи, тебя долго тренировали быть такой бездушной сукой, или это у тебя от природы? Твой папочка-адвокат учил, или сама додумалась?

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, не давала развалиться на части.

— Пошёл ты. Ты просто боишься, что кто-то может быть честнее тебя.

— Честнее? — он шагнул ко мне, и я отступила — не от страха, от неожиданности. — Ты, которая врала всем и каждому? Ты называешь это честностью?

Каждое его слово было как удар плетью. Я чувствовала, как они оставляют следы на моей коже, невидимые, но жгучие. Он подошёл ещё ближе, и я упёрлась спиной в стену. Холодная штукатурка впилась в лопатки.

— Ты просто жалкий трус, который боится признать, что ему нужна помощь. Ты лучше продашь друзей, чем покажешь слабость. Ты — гнилой, Алекс. Ты сгнил изнутри ещё до того, как я тебя встретила.

Его глаза сверкнули — в них была ярость, боль, что-то ещё, чего я не могла прочитать. Он резко выпрямился, отступил на шаг, провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с себя мои слова.

— Да, я гнилой, — сказал он тихо, и его голос был ровным, почти спокойным, отчего становилось ещё страшнее. — Ты права. Я гнилой. Но знаешь, что хуже? Я хотя бы это признаю. А ты? Ты носишь маску жертвы, но при этом топчешь всех, кто пытается тебе помочь. Ты — эгоистка, Бекс. Ты думаешь только о себе. О своей боли, о своей вине, о своём спасении. А то, что я продавал своё дерьмо, чтобы тебя не посадили, — тебе плевать. То, что я чуть не умер из-за тебя, — тебе плевать. Тебе нужно только одно: чтобы кто-то сказал тебе, что ты не виновата. Но ты виновата. Ты всегда была виновата.

— Знаешь, — сказала я, и мой голос был тихим, почти шёпотом, — я думала, что ты — единственный, кто понимает меня. Кто видит меня настоящую. Но ты видишь только то, что хочешь видеть. Ты не хочешь меня спасать. Ты хочешь, чтобы я утонула вместе с тобой. Чтобы ты не был один в своём дерьме.

Я развернулась и пошла к двери. Он не остановил меня. Не окликнул. Только когда я уже взялась за ручку, я услышала его голос — тихий, почти невесомый:

— Бекс...

Я обернулась.

— Если бы ты знала, — сказал он, и в его голосе не было злости, только усталость, — как сильно я хочу, чтобы ты была права. Что меня можно спасти.

Я смотрела на него. На его дрожащие руки, на его потускневшие волосы, на его пустые глаза. Я хотела подойти к нему. Хотела обнять его. Хотела сказать, что он не прав. Что я не брошу его. Что я могу ждать. Но я не могла. Потому что если бы я подошла, я бы сломалась. А я не могла позволить себе сломаться.

— Тогда иди и сдохни, — сказала я, и в моём голосе не было злости — только пустота. — Раз ты так этого хочешь. Герой трагедии блядский.

Я вышла, хлопнув дверью. В коридоре я прислонилась к стене и дала себе минуту, чтобы просто дышать. Я спустилась вниз, вышла на улицу и вдохнула холодный воздух. Дождь всё ещё шёл, но я не замечала его.

Я зашла домой, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Я сидела на холодном полу, и внутри пульсировала пустота. Я не знала, что делать дальше. Я знала только, что он был прав. Я не могла его спасти. Но я не могла и уйти.

Я сидела на полу, смотрела в стену и думала о том, что, может быть, это и есть ад. Не тот, где огонь и сера. А тот, где ты любишь человека, который не хочет, чтобы его спасали.

***

Я стоял в пустой квартире, смотрел на дверь, за которой она ушла, и не знал, что чувствовать. Снова. Она ушла. Снова. Но в этот раз что-то было другим. Она не ушла в гневе. Она ушла с болью.

Я усмехнулся, потрепав пса за ухом. Как это было в её духе — ворваться, устроить погром и уйти, оставив меня ни с чем, кроме её проклятий и признания, от которого у меня до сих пор ёкало где-то в груди, там, где я думал, что уже ничего не осталось. Всё в стиле Бекки-Би. Ничего нового. Но кажется, в этот раз я облажался. Кажется, она была права, когда говорила о моём драматизме. «Герой трагедии блядский». И при этом она была единственной, кто мог заставить меня чувствовать себя живым. Единственной, кто мог разбудить во мне то, что я считал мёртвым.

— М-да уж... С прошедшим днём рождения, кактус, — сказал я в догонку пустоте оставшейся после неё.

Пряник гавкнул и ушёл в спальню, заняв большую часть кровати. Предатель.

— Ты предатель, — сказал я, и в моём голосе не было злости. — Она даже не дала тебе вкусняшку. А ты уже на её стороне.

Но я знал, что он прав. Она была ураганом. Она ворвалась в мою жизнь, перевернула всё, заставила чувствовать то, что я боялся чувствовать. И оставила меня разбираться с последствиями.

Я прошёлся по квартире, зашёл в ванную, прикрывая дверь, включив воду в кране. Не было особо доверия к своему пространству после выходки Кайла, когда он сделал личное домашнее порно с ней и Стивеном в главных ролях. Я открутил кнопку, открыл бачок, просто проверял — паранойя дело такое. Бутылка была на месте, завёрнута в пакет. Отлично, всё шло по плану. Главное — не перестараться.

Скоро, — пульсировало в висках. — Скоро всё кончится. Я сделаю так, что всё кончится.