Глава 28: Цена выбора

Если хочешь победить врага, то отнимать у него нужно не смелость. Нужно лишить его надежды.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, как свинец, как тот шар, который я носила в себе с Хэллоуина и который теперь раздавил всё вокруг. Я слышала, как они падают на стол между нами, как врезаются в тишину, оставляя в ней воронки, как те капли дождя, что падали на мокрый асфальт в Чарльстоне, когда я лежала и не могла дышать.

— Я убила человека.

Я смотрела на отца, и внутри пульсировал страх. Не за себя — за то, что он увидит меня другой. За то, что он отвернётся. За то, что он поймёт — я не та дочь, которую он воспитывал. Что я — чудовище, разрушающее всё, к чему прикасаюсь. Что я — та самая девушка с листовок, с надписью «Убийца», преследовавшая меня в коридорах, в аудиториях, в моих собственных кошмарах.

Он не двигался. Сидел напротив меня за кухонным столом, сжимая чашку с остывшим чаем. Пальцы побелели на фарфоре — единственный признак того, что он вообще услышал мои слова. Глаза смотрели в одну точку. Тишина была густой, как патока, и я слышала, как бьётся моё сердце, как стучит кровь в ушах, как где-то на кухне капает вода из крана — кап-кап-кап.

Я ждала крика. Ждала, что он встанет, ударит кулаком по столу, закричит, что я не его дочь, что я чудовище, что я разрушила всё. Ждала, что он встанет и уйдёт, хлопнув дверью, и я останусь одна с тем, что сделала. Как всегда. Как в тот день, когда я соврала про Алекса, и мы уехали из Чарльстона, и я смотрела в окно на убегающий город и думала, что никогда больше не смогу вернуться.

Но он не ушёл. Он поставил чашку на стол. Медленно, аккуратно, будто боялся разбить её. Фарфор звякнул о стеклянную поверхность — тихо, почти неслышно, но этот звук был как выстрел в тишине. Потом встал. Подошёл ко мне. Сел рядом на стул — так близко, что я чувствовала запах его одеколона, тот самый, которым он пользовался годами. Смесь цитруса и орехов — запах моего детства. Запах безопасности, которую я не чувствовала так долго, что уже забыла, как это.

— Расскажи мне всё, — сказал он.

Его голос был ровным, но я слышала, как он дрожит. Как в нём дрожит что-то, что он не может контролировать. Как дрожали его руки, когда он держал меня в больнице после той аварии в Чарльстоне, когда я открыла глаза и увидела его лицо — бледное, испуганное, с красными глазами. И он сказал: «Ты в порядке, Ребекка?» А я солгала. Снова. И он поверил. Потому что он всегда верил мне. Потому что он — мой отец. И он любит меня. Даже когда я не заслуживаю любви.

И я сломалась.

Слёзы хлынули неожиданно — горячие, противные, они текли по щекам, капали на руки, на стол, на его рубашку, когда он обнял меня. Я рыдала, захлёбываясь словами, которые вылетали комками, путались, сбивались, как мокрые листья в водостоке. Я рассказывала про Хэллоуин — про вечеринку, про кухню, про то, как Джереми навалился на меня, как его руки сжимали мои запястья, как его дыхание пахло дешёвым виски и чем-то ещё, от чего меня тошнило до сих пор. Про бутылку — тяжёлую, с толстым дном, которая оказалась в моей руке, когда я уже не могла дышать. Про удар. Про кровь на плитке — алую, густую, она расползалась по бежевой затирке, как яд, как та самая вина, которая теперь текла по моим венам. Про то, как я стояла и смотрела на его тело, и думала, что это не я. Что это не мои руки. Что это не моя жизнь. Но это была моя жизнь. И я не могла от неё убежать.

— Я не хотела, — всхлипывала я, и каждое слово давалось с трудом, как будто я выдёргивала гвозди из собственных рёбер. — Я просто хотела, чтобы он остановился. Я не думала. Я не хотела его убивать. Я просто хотела, чтобы он убрал от меня руки. Пожалуйста, пап, поверь мне. Я не хотела. Я не хотела быть убийцей. Я просто хотела выжить.

Он держал меня, гладил по голове, и я чувствовала, как его пальцы дрожат, когда он касается моих волос. Как его дыхание становится прерывистым, как он пытается сдержать слёзы, которые подступают к его глазам. Я никогда не видела его таким. Сейчас он плакал. Из-за меня. Потому что я — его дочь. И ему больно видеть меня такой.

— Я знаю, — прошептал он, и его голос дрожал. — Я знаю, что ты не хотела. Я знаю, что ты не такая. Ты — моя дочь. Ты — моя девочка. Ты просто защищалась. Ты просто пыталась выжить.

— Они все помогали мне, — рыдала я, чувствуя, как его рубашка намокает от моих слёз, как ткань прилипает к его груди, как он прижимает меня к себе сильнее, будто боится, что я исчезну. — Алекс, Джесс, Джон, Стивен... Они сожгли его тело. Они сожгли его, чтобы защитить меня. А Кайл... Кайл шантажирует нас. У него есть видео. Он угрожает.

— Расскажи мне всё, — повторил он, и в его голосе была та же сталь, которую я слышала в суде, когда он защищал клиентов, которых мир считал виновными. — С самого начала.

И я рассказала.

Про Кайла и видео. Про сообщения, которые приходили каждую ночь. Про Алекса, который продавал наркотики, чтобы защитить меня, и чуть не умер от передозировки. Про Стивена, который потерял всё из-за видео, разрушившего его жизнь. Про Джесс, которая боится сама себе признаться, что тоже сломана. Про Джона, который пожертвовал своей мечтой, чтобы быть рядом. Про то, как я хотела сдаться, как поехала в участок, как Кайл перехватил меня и сказал, что если я сдамся, он уничтожит всех. Про то, как я чувствую себя виноватой. Про то, как я боюсь. Про то, как я не знаю, что делать.

Он слушал молча. Не перебивал. Не задавал вопросов. Просто держал меня, пока я говорила, и я чувствовала, как его пальцы гладят мои волосы, как его дыхание становится ровнее, как он пытается успокоить меня, даже когда у него самого всё внутри дрожит. Когда я замолчала, он долго не отпускал меня, просто держал, и я чувствовала, как его рубашка намокает от моих слёз, как его пальцы гладят мою спину, как его дыхание становится ровнее.

— Я не одна, — прошептала я. — У меня есть друзья. Они помогали мне. Они рисковали собой. И я... я разрушила их жизни.

— Они сделали свой выбор, — он сжал мои плечи, посмотрел в глаза. — Как и ты. И они не бросили тебя. Это значит, что они верят в тебя. И я тоже верю. Я верю, что ты сможешь. Я верю, что ты справишься. Я верю, что ты не сдашься. Ты — моя дочь, Ребекка. Ты — самая упрямая, самая сильная, самая живучая девчонка, которую я знаю. Ты пережила больше, чем многие взрослые. И ты всё ещё здесь. Ты всё ещё борешься. И я горжусь тобой.

— А если полиция узнает? — спросила я, чувствуя, как страх снова подступает к горлу. — Если они найдут доказательства? Если нас всех посадят?

— Тогда мы будем бороться, — он взял мои руки в свои. Пальцы были тёплыми, сухими, сильными. — Мы пойдём в полицию. С адвокатом, с доказательствами. Кайл — не хозяин нашей жизни. Он просто трус, который прячется за чужими страхами. Мы не дадим ему победить. Я не дам ему победить. Я обещаю тебе.

— А если они не поверят? — я смотрела на него, чувствуя, как внутри пульсирует надежда, которую я не смела позволить себе. — Если они решат, что я виновата? Если они посадят меня?

— Тогда мы будем бороться, — повторил он. — Вместе. Ты не одна, Ребекка. Ты никогда не была одна. Я был рядом, даже когда ты думала, что я ушёл. Я всегда был рядом. И я всегда буду рядом. Это моя работа. Это моя жизнь. Ты — моя дочь. И я не оставлю тебя. Никогда.

Я уткнулась в его плечо и позволила себе плакать. Впервые за долгое время — без стыда, без страха, без ощущения, что я должна быть сильной. Просто плакать. И чувствовать, как его руки обнимают меня, как его голос шепчет, что всё будет хорошо. И знать, что, может быть, впервые за долгое время это правда.

— Спасибо, пап, — прошептала я.

— Не за что, — ответил он. — Я всегда буду рядом.

Прошло несколько дней после разговора с отцом. Я почти не выходила из комнаты, сидела на кровати, смотрела в стену и перечитывала сообщения, которые приходили от ребят. Они были странными, отрывистыми, как будто каждый из них тоже пытался собрать себя по кускам. В общем чате было тихо, но я чувствовала, что они все рядом. Что они все ждут.

Стивен написал первым. Я смотрела на экран, не веря своим глазам. После всего, что случилось, он всё ещё писал мне. Не навязчиво, не требовательно. Просто — несколько слов, которые заставили меня замереть.

«Я знаю, что ты не готова говорить. Но я хочу, чтобы ты знала: я рядом. Без условий. Просто рядом. Я буду ждать столько, сколько нужно. Я сделаю всё, чтобы ты снова могла мне доверять».

Я смотрела на эти слова. Пальцы дрожали над клавиатурой, но я не ответила. Не могла. Слишком много всего. Слишком много боли. Слишком много страха.

Джесс была другой. Она всегда была другой. Её сообщение пришло в общий чат, и я увидела его, когда открыла телефон утром.

«Кто знает, как пережить праздники без алкоголя, когда твой бывший — псих, а твоя лучшая подруга — убийца? Спрашиваю для друга». Через минуту она удалила сообщение, как будто его никогда не было. Но я видела. И знала, что она тоже боится. Она просто не умела показывать это иначе — через розовые кофты и дурацкие шутки, которые резали по живому. Через громкий смех, который она включала, когда хотела заглушить тишину внутри себя.

Джон прислал видео. Я открыла его в своей комнате, когда за окном уже стемнело. Он стоял перед камерой в своей комнате — серой, безликой, с постерами фильмов на стенах. Свет падал на его лицо снизу, делая его старше, почти чужим. Он читал монолог. Я не знала, откуда он — может, из какой-то пьесы, которую он готовил для поступления, может, из фильма, который он любил. Но слова были о боли, о потере, о том, как трудно быть собой, когда мир говорит тебе, что ты неправильный. О том, как трудно дышать, когда внутри всё сжато в тугой узел. Его голос дрожал, но он не сбивался. И когда он закончил, он посмотрел в камеру и сказал:

— Это было бы моё прослушивание. Если бы я не ушёл. Просто хотел, чтобы вы знали, что я мог. И что я ещё попробую. Когда-нибудь.

Я смотрела видео три раза. Плакала.

Алекс молчал.

Я написала ему через два дня после того, как мы не списывались: «Ты в порядке?» «Прочитано». Без ответа. Через день — ещё раз: «Алекс, пожалуйста, ответь. Я волнуюсь. Ты нужен мне». Снова «Прочитано». Тишина. Только тишина, которая была громче любых слов.

Я смотрела на экран, и внутри разрасталась пустота. Не та, серая, к которой я привыкла. Другая — чёрная, вязкая, она затягивала меня, как трясина, и я не знала, как выбраться. Я перечитывала его сообщения, которые он писал раньше — те, в которых он шутил, кололся, говорил, что я «кактус с синим цветком». И не понимала, почему он молчит. Что я сделала не так.

Почему ты молчишь? — спрашивала я себя. — Что я сделала?

Ответа не было.

Через несколько дней я не выдержала. Позвонила Джесс, сама не знаю, что скажу. Услышав её голос, я просто заплакала в трубку, не в силами произнести ни слова.

— Ребекка, — сказала она, и её голос был мягким, без обычной игривости. — Что случилось?

— Я не знаю, — всхлипнула я. — Я не знаю, что со мной. Я не могу... я не могу больше.

— Я приеду, — сказала она. — Я буду через час.

— Не надо, — попросила я. — Пожалуйста.

— Я уже в пути, — ответила она и сбросила вызов.

Через час в дверь постучали. Я открыла.

На пороге стоял Стивен. Один.

Я замерла. Внутри всё оборвалось. Облегчение? Или разочарование? Я не знала.

— Джесс просила меня приехать, — сказал он, и его голос был тихим, почти виноватым. — Она сказала, что тебе нужна поддержка. А ей нужно... быть с кем-то ещё. Она сказала, что я должен прийти. Что я должен попытаться.

Он замолчал, провёл рукой по волосам, и я заметила, как он нервничает — как крутит кольцо на пальце, как его взгляд скользит по моему лицу, не задерживаясь. Как он переминается с ноги на ногу. Он выглядел так, будто готовился к чему-то, что могло разрушить его, но он всё равно был здесь.

— Я знаю, что это плохая идея, — сказал он. — Я говорил ей. Но она настояла. Я могу уйти.

Я смотрела на него. На его светлые волосы, на его руки, которые дрожали, на его глаза, которые боялись смотреть на меня. На то, как он стоял на пороге, готовый уйти, если я скажу «нет». И внутри что-то оттаяло. Он тоже был сломан. Он тоже боялся. И он тоже хотел начать заново.

— Входи, — сказала я, отходя в сторону.

Он переступил порог, и я закрыла дверь. Мы стояли в прихожей, молчали, и тишина была тяжёлой, но не враждебной. Просто — мы оба не знали, что сказать. Мы оба боялись сделать первый шаг. Мы оба помнили, что было. И мы оба хотели забыть.

Мы сидели на кухне, пили чай. Пар поднимался над чашками, смешиваясь с запахом дождя за окном. Я смотрела на его руки, на то, как он крутит кольцо на пальце, как он сжимает кружку, как он пытается найти слова.

— Ты выглядишь лучше, — наконец сказал он. — Не так, как в прошлый раз. У тебя появился цвет лица. Ты ела что-то нормальное? Или снова на кофе и сигаретах?

— Я говорила с отцом, — ответила я, глядя в кружку, на остывающий чай, на разводы на дне. — Он знает. Всё. Про Хэллоуин, про Кайла, про всех нас. Я рассказала ему всё. Я не знаю, правильно ли я сделала. Но я не могла больше молчать. Я не могла больше нести это одна.

— Это правильно, — сказал он, и я услышала в его голосе облегчение. — Ты не должна была нести это одна. Никто не должен. Мы все слишком долго носили это в себе. И это разрушало нас. Может быть, теперь, когда кто-то знает, станет легче.

— А ты? — я подняла голову, посмотрела на него. — Ты нёс это один.

— Я сам выбрал, — он покачал головой. — Но это не значит, что я должен был. Я не должен был делать того, что сделал. Я не должен был причинять тебе боль. Я не должен был брать то, что ты не давала.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказала я, чувствуя, как слова вырываются наружу. — Я зла на тебя. Я боюсь тебя. Но я... я не хочу быть одна сегодня. Я не хочу быть одна вообще. И я не знаю, как перестать бояться. Я хочу поверить, что можно начать заново. Я хочу поверить, что ты не такой. Что ты изменился. Что ты можешь быть другим.

— Я могу, — он посмотрел на меня, и в его глазах была такая надежда, что у меня заныло под рёбрами. — Я хочу показать тебе, что могу быть другим. Что я могу быть тем, кому ты можешь доверять.

Он встал, подошёл ко мне. Не торопясь, не настойчиво. Просто взял мою руку. Его ладонь была тёплой, сухой, и я чувствовала, как она дрожит — не от страха, от напряжения. Он боялся сделать что-то не так. Он боялся, что я сломаюсь. Он боялся, что я уйду. И эта боязнь была в каждом его движении, в каждом взгляде, в каждом прикосновении.

— Я не тороплю тебя, — сказал он. — Я просто хочу быть рядом. Если ты готова — я здесь. Если нет — я подожду. Я уже научился ждать. Я могу ждать столько, сколько нужно. Я хочу, чтобы ты сама сделала шаг, когда будешь готова. И я буду здесь.

Я сама провела его в комнату. Мысли путались, но тело ещё немного слушалось. Мне стало спокойнее, словно я провалилась в приятный и сладкий сон, без страха, без тревоги и вечной внутренней дрожи. Так же я первая потянулось к нему, утягивая за собой, словно пыталась сделать так, чтобы он провалился в тот же омут, в котором я так долго просто существовала и боялась что-либо чувствовать.

Мы стояли в тишине моей комнаты. Свет уличных фонарей просачивался сквозь тонкие занавески, отбрасывая на стены жёлтые полосы, похожие на следы от когтей. Где-то вдалеке слышался шум города — далёкий, приглушённый, как будто он принадлежал другому миру, в который я больше не имела доступа.

— Ты действительно хочешь попробовать? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мы можем не торопиться. Я могу просто быть рядом. Я не хочу, чтобы ты делала это, потому что чувствуешь себя обязанной. Я хочу, чтобы ты делала это, потому что хочешь. По-настоящему.

Я смотрела на него. На его глаза, которые смотрели на меня с надеждой и страхом. На его руки, которые дрожали, когда он касался моей ладони. На его лицо — бледное, с синими тенями под глазами, с той усталостью, которую он носил в себе так долго. И я знала, что он не хочет причинять мне боль. Он хочет быть рядом. Он хочет быть тем, кому я могу доверять.

— Я уверена, — сказала я, чувствуя, как слова вырываются наружу.

Он медленно протянул руку, коснулся моего лица. Его пальцы были тёплыми, и я чувствовала, как они дрожат, когда он касается моей щеки. Его движения были осторожными, почти невесомыми, как будто он боялся, что если надавит слишком сильно, я рассыплюсь. Я закрыла глаза и позволила себе чувствовать. Его тепло. Его присутствие. Его заботу, которая не требовала ничего взамен.

Он провёл большим пальцем по моей скуле, убирая несуществующую слезинку. Его руки обняли меня, притянули ближе. Я чувствовала, как его дыхание касается моей кожи, как его пальцы гладят мою спину. Он не торопился. Не настаивал. Просто ждал, пока я сама сделаю шаг навстречу. Его ладони двигались медленно, изучающе, как будто он заново узнавал моё тело. Как будто он хотел убедиться, что я не исчезну, если он нажмёт чуть сильнее.

— Ты дрожишь, — прошептал он, и я чувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, прерывистое, с нотками чая, который он пил на кухне.

— Я всегда дрожу, — ответила я, и голос был хриплым, чужим. — Это моё постоянное состояние.

— Тогда я буду держать тебя, пока ты не перестанешь, — он провёл рукой по моим волосам, заправляя прядь за ухо. Его пальцы задержались на моей шее, и я почувствовала, как он вздохнул — с облегчением, с благодарностью. Как будто я позволила ему сделать что-то, чего он боялся просить.

Когда я коснулась его лица, когда я сама потянулась к нему, я почувствовала, как он выдохнул — с облегчением, с благодарностью, с чем-то, что я не умела называть. Мы медленно опустились на кровать. Он лежал рядом, и его руки обнимали меня, не торопясь, не настаивая. Мои движения для меня самой казались рваными, словно пластинка в процессе моих действий заедала. То слишком быстро, то резко, непонятно.

Его пальцы скользнули по моим волосам, по плечам, по рукам — легко, почти невесомо, как будто он запоминал каждую линию, каждую черточку. Я чувствовала, как он дрожит, когда его ладони касаются моей кожи, как он сдерживает дыхание, когда я отвечаю на его прикосновения. Его губы коснулись моих губ. Я закрыла глаза и позволила себе чувствовать.

— Ты не должен быть нежным, — прошептала я, и голос дрожал. — Я знаю, что это сложно. Я знаю, что я не облегчаю тебе задачу.

Он наклонился и поцеловал меня. Его губы были мягкими, тёплыми, и я чувствовала, как они касаются моих — легко, почти невесомо, как будто он боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как он целует мою шею, мои плечи, мои руки, и я знала, что в этот момент я не боюсь. Я чувствую. Я живу. И меня не волновало за счёт чего конкретно.

— Прости, — прошептал он, и я чувствовала его дыхание на своей коже. — Я люблю тебя.

Я не ответила. Я знала, что это — тоже выбор. Я могла уйти. Я могла остаться одна. Но я выбрала остаться. Я выбрала попробовать. Я выбрала верить, что можно начать заново. Даже если это страшно. Даже если это больно. Даже если я не знаю, что будет завтра. В его руках, в его дыхании, в его тихом «я люблю тебя» я находила не ответы, а надежду. И этого было достаточно.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала я в его плечо, и слова вырвались наружу, как будто я не могла их больше сдерживать.

В темноте, в тепле его рук, в тепле его тела я начала верить, что даже разбитое можно склеить. Не идеально — с трещинами, с шрамами, но целое.

Прошло несколько дней. Я почти не выходила из дома, но внутри меня что-то менялось. Я не знала, что будет дальше, но я знала, что я не одна. Что у меня есть отец, который любит меня. Что у меня есть друзья, которые не бросили меня. Что я могу начать заново. И я знала, что когда-нибудь, может быть, я смогу простить себя за почти не запомнившийся вечер с ним. Но не сегодня.

Через несколько дней после того, как я перестала ждать ответа от Алекса, он появился у моей двери.

Без звонка, без предупреждения. Он выглядел так, будто его переехало — а потом проехалось обратно, для надёжности. Под глазами залегли синие тени, которые даже он не мог списать на «творческий беспорядок». Волосы потускнели и торчали во все стороны, будто он вчера уснул мокрым и так и не расчесался. Футболка на нём была мятая, с пятном от кофе на груди.

— Привет, — сказал он. — Соскучился. Ну, в смысле, скучал по тому, чтобы видеть, как ты разрушаешь свою жизнь. Это стало моим любимым хобби.

Его голос был ровным, почти спокойным, но я слышала, как он дрожит. Как его пальцы сжимают край куртки. Как его дыхание сбивается. Как он пытается держать себя в руках, но не может. Он был похож на того, кто только что вышел из больницы, но не для того, чтобы лечиться, а чтобы умереть.

— Ты не отвечал, — сказала я. — Я думала...

— Я знаю, — он перебил меня, шагнул внутрь. — Прости. Просто думал. Думал о том, как сильно я ошибался, когда думал, что могу тебе доверять. Думал о том, как я был наивен. Идиот.

Внутри меня что-то неприятно дёрнулось. Как дурное предчувствие. Он прошёл в мою комнату, не спрашивая разрешения. Я закрыла дверь и пошла за ним, чувствуя, как внутри закипает тревога. Его движения были резкими, нервными, как у человека, который ищет что-то, что не может найти. Он начал рыться в моей тумбочке — открывал ящики, перебирал вещи, не обращая внимания на то, что они мои.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Ищу твои таблетки, — сказал он, не оборачиваясь. — Не волнуйся, я не трогаю твои трусы. У меня есть свои. И вообще, я не ворую бельё у подруг. Это было бы странно даже для меня. Но таблетки я найду. Даже если мне придётся перерыть всю эту квартиру.

Он начал рыться в комоде, в ящиках с моими вещами. Я смотрела, как он перебирает мои носки, мои лифчики, как он ищет, как он роется в моих вещах. Его движения были резкими, нервными, как у человека, который потерял контроль.

— Пожалуйста, остановись! — я попыталась оттащить его, но он вырвался.

— Не трогай меня! — закричал он.

Он схватил меня за плечи, встряхнул так, что зубы клацнули. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я видела, как его глаза горят яростью. Его пальцы впились в мою кожу, оставляя синяки, и я чувствовала, как он дрожит от напряжения, от усталости, от отчаяния.

— Ты что, идиотка? — его голос сорвался, стал чужим, высоким. — Я каждую ночь выбираю не сдохнуть, чтобы быть рядом с тобой! А ты просто берёшь и делаешь это! Ты просто берёшь и убиваешь себя по кусочкам! Ты думаешь, я не знаю, каково это? Думаешь, я не хотел сделать то же самое? Я хотел! Я хотел каждый день! Но я не делал этого! Потому что я знал, что если я сделаю это, ты останешься одна! А ты... ты просто взяла и выбрала падать!

Он сжимал мои плечи так сильно, что я чувствовала, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя синяки. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, как у человека, который пытается не взорваться. Его глаза горели яростью — не той, что была направлена на меня, а той, что была направлена на то, что я сделала с собой. На то, что я позволила себе сломаться. На то, что я не позвала на помощь. И в этой ярости была боль. Такая глубокая, что я чувствовала её каждой клеткой своего тела.

— Алекс, я не понимаю о чём речь, — прошептала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Я не...

— Заткнись! — он закричал, но его голос дрожал. — Ты не знаешь, что я чувствую? Думаешь, мне легко? Думаешь, я не хочу просто лечь и не вставать?

Он отпустил мои плечи, слишком резко, отступил на шаг. Я врезалась в комод позади, тот, что он раньше передвигал. Ножки неприятно скрипнули по полу, я простонала от боли, осев на пол, хватаясь за край деревянной поверхности. Всё внутри меня болело — не от удара, от того, что я видела его глаза. Его дыхание было прерывистым. Я видела, как его кулаки сжимаются, как он пытается взять себя в руки. Он смотрел на меня, и в его глазах не было привычной защиты. Только ярость и разочарование.

Он повернулся, отодвинул вещи в третьем ящике в сторону, рылся в углах. Я услышала, как гремят таблетки в пузырьке. Он нашёл их. Смотрел на это с усмешкой, словно не был удивлён, словно всё было слишком очевидно. Я всхлипнула, и только тогда он снова обратил на меня внимание.

— Какие таблетки? — передразнил Алекс тонким голосом, делая шаг по комнате. Я сжалась в клубок. Страх? Нет, а вот отвращение к самой себе уже пожирало, подобралось слишком близко. Я прикрыла глаза ладонью, губы дрожали, я кусала их почти до крови, заглушая всхлипы, глупые слова, которые хотели вырваться наружу. — Какие же, мать твою, таблетки, да, Бекс? Не эти? Нет, конечно, это же витаминки. Так бы ты мне сказала, в попытке оправдаться? — флакон с таблетками влетел в стену, и те посыпались как снежинки, я вздрогнула.

Я дрожала всем телом. Меня пугал не сам Алекс, не его агрессия. Меня пугало то, к чему привели все мои поступки и осознание, что я теряю всех. И себя в том числе.

— Алекс, пожалуйста... — я еле говорила, захлёбываясь в слезах, сидя на полу. Больно, тошно от самой себя. Мне было страшно. Страшно, что я его теряю.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? — продолжил он, и его голос был холодным. — Я не могу смотреть, как ты разрушаешь себя. Призналась отцу, подставив всех нас под удар, а если бы он пошёл в полицию, не стал бы тебя защищать, что тогда? Конечно, ты не думала. Ты закидывалась таблетками, чтобы под кайфом нихрена не чувствовать и трахаться со Стивеном в таком состоянии. Ты хоть понимаешь, что делаешь? Он тебя изнасиловал, а ты его с распростёртыми объятьями впускаешь в постель? Как, блять, мило.

— Ты не понимаешь, — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Я не... Это не так, как ты говоришь. Ты не знаешь всей правды. Ты не знаешь, что я чувствую.

Я потёрла шею. Засосы ещё ныли на коже, и я прикрыла глаза, опустив голову к полу, не могла больше на него смотреть, слышать его, понимать, что он прав, что я сделала уже столько ошибок, что ничего не исправить. Дала Стивену надежду, призналась отцу, подставила всех, предала всех, в том числе себя.

— Ты думала, что таблетки помогут? — он рассмеялся, но в этом смехе не было веселья. — Ты думала, что если ты перестанешь чувствовать, ты сможешь жить? Ты не живёшь, Бекс. Ты просто существуешь. И я не могу смотреть на это. Я не могу смотреть, как ты медленно убиваешь себя, и делать вид, что это нормально.

— Я пыталась, — я чувствовала, как слёзы текут по щекам, как они жгут кожу. — Я пыталась жить. Но у меня не получается.

— Тогда попробуй! — он схватил меня за руки, присев передо мной, сжал их так, что я почувствовала боль. — Попробуй быть целой! Попробуй не разрушать себя! Попробуй не сдаваться! Я пытаюсь! Каждый день! Я пытаюсь быть живым, чтобы быть рядом с тобой! А ты... ты просто сдаёшься!

— Я не сдаюсь! — закричала я в ответ, чувствуя, как его слова проникают в меня, как они заполняют ту пустоту, которую я носила в себе так долго. Я дёрнула его, случайно, на себя, почти ударяясь лоб в лоб. Я цеплялась за него в ответ, как за якорь, словно он мог бы оставить меня на месте, не позволить натворить глупостей. — Я пытаюсь! Я пытаюсь быть сильной! Но я устала! Я так устала!

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — он отпустил мои руки, отступил на шаг. — Я вижу девушку, которая сдалась. Которая перестала бороться. Которая позволяет себе падать. Ты — ошибка в моей жизни, Бекс. И мне жаль, что я потратил на тебя столько времени. Мне жаль, что я поверил, что ты можешь быть другой. Мне жаль, что я полюбил тебя по-настоящему. Это была моя самая большая ошибка.

Я хотела сказать что-то, но слова застряли в горле.

Полюбил. Это слово ударило под дых, выбив весь кислород и остатки здравого смысла.

Я смотрела на него, на его глаза, на его дрожащие руки, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Он был здесь, но я теряла его. Я теряла его, потому что я была слишком сломана, чтобы удержать. Потому что я была слишком слаба, чтобы быть той, кого он заслуживал. Потому что я была ошибкой. Я всегда была ошибкой.

— Ты не знаешь, что говоришь, — прошептала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— Знаю, — его голос был холодным, почти безразличным. — Я знаю, что ты не та, за кого себя выдаёшь. Ты — слабая, сломленная девчонка, которая не может справиться с жизнью. Я никогда не должен был подходить к тебе в школе. Я никогда не должен был пытаться быть твоим другом. Я никогда не должен был верить, что ты сможешь измениться.

Он смотрел на меня, и в его глазах была боль. Не та, которую он носил как маску. Настоящая. Живая. Я видела, как он пытается сдержать слёзы, как его пальцы сжимают край куртки, чтобы скрыть дрожь. Как его губы дрожат, когда он говорит, и как он сглатывает, чтобы не заплакать. Он перестал быть тем, кого я знала. Он стал чужим, далёким, потерянным.

— Алекс, — прошептала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Пожалуйста. Не уходи. Пожалуйста. Я не хочу тебя терять. Я не хочу оставаться одна. Я не хочу, чтобы ты уходил. Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня. Я не хочу быть ошибкой. Я не хочу быть никем. Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня одну.

Он смотрел на меня. Его глаза были красными, и я видела, как он пытается сдержать слёзы. Его руки дрожали, когда он сжимал край куртки. Я видела, как он борется с собой, как он хочет остаться, но знает, что должен уйти. Как он хочет обнять меня, но не может. Потому что он боится, что если он обнимет меня, он не сможет отпустить. Потому что он боится, что если он останется, он не сможет уйти никогда. Потому что он боится, что если он уйдёт, я сломаюсь.

— Я не могу, — прошептал он, и его голос дрожал. — Я не могу смотреть, как ты разрушаешь себя. Я устал от этого аттракциона.

— Пожалуйста... — я смотрела на него, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Я могу измениться. Я могу попробовать. Я могу стать лучше.

— Ты не станешь, я уже слышал это, — его голос был тихим, почти шёпотом. — Я не могу тебя спасти от самой себя. Ты — ошибка, Бекс. Моя самая большая ошибка. И я жалею о ней. Каждый день.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась — не громко, но этот звук был как выстрел. Я осталась одна на полу, среди белых таблеток, рыдая в голос. Я смотрела на дверь, за которой он ушёл, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Я знала, что он не вернётся. И я не знала, как жить дальше. Я осталась одна на полу, среди белых таблеток, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Он ушёл. Он оставил меня. И я не знала, как жить дальше.

.

***

Я сидел на подоконнике, смотрел на мост. Огни мигали в темноте, как глаза хищника. Фонари отражались в заливе, дрожали на волнах, и я думал о том, как легко было бы просто уйти в эту воду и не возвращаться. Я вспоминал её лицо, когда я уходил. Вспоминал слёзы на её щеках. Вспоминал, как она смотрела на меня, когда я сказал, что она — ошибка в моей жизни. И я знал, что я сделал ей больно. Я знал, что я разрушил что-то. Но я не мог иначе.

Пряник лежал рядом, положив голову мне на колени. Он не знал, что я собираюсь сделать. Он просто верил, что я вернусь. Что я всегда возвращаюсь. Что я не оставлю его. Его дыхание было ровным, и я чувствовал его тепло на своей руке.

Я взял телефон. Открыл общий чат. Смотрел на сообщения — на шутки Джесс, на молчание Бекс, на видео Джона. Смотрел на их лица, на их голоса, на их надежды. И знал, что если я скажу им, они будут пытаться меня остановить. Если я скажу им, они не дадут мне уйти.

Я вышел из чата. Потом из другого. Потом из третьего. Блокировал все номера, кроме Кайла и Криса. Оставил только тех, кто мог мне пригодиться. Я смотрел на экран, на имена, которые исчезали один за другим. И чувствовал, как внутри что-то обрывается. Я знал, что я теряю их. Я знал, что я теряю всё. Но я должен был сделать это. Потому что надоело уже быть проигравшим.

Я набрал номер Кайла. Сбросил. Набрал снова.

— Фостер, — его голос был ленивым, почти довольным. — Решил?

— Я согласен, — сказал я. — На все условия. Назначай встречу.

— Умный мальчик, — он усмехнулся. — Завтра. Приходи один. Если приведёшь кого-то — сделка отменяется. И я сделаю так, что ты пожалеешь.

Я сбросил вызов. Посмотрел на телефон, на экран, на чаты, которые были открыты. На фото Бекс, которое я сохранил, когда она не видела. На её улыбку — ту, которую я хотел бы видеть каждый день. На её глаза — те, в которых я терялся каждый раз, когда она смотрела на меня. На её лицо — то, которое я хотел бы запомнить навсегда.

Я закрыл глаза. И почувствовал, как внутри что-то ломается. Не сердце — нет. Что-то другое. Та последняя ниточка, которая держала меня в этом мире. Она лопнула, как старая струна на гитаре, которую я когда-то любил, но забыл настроить.

Я не знал, что будет завтра. Я знал только, что если я не сделаю этот шаг, то потеряю всех.