Глава 27: Свет

Чтобы построить заново — надо разобрать или разрушить. Гуманно, либо быстро, выбор всегда за нами.

Квартира отца пахла чужой жизнью. Комната казалась хуже больничной палаты — по крайней мере, там был запах надежды, лекарств, чужой борьбы, которая кипела за стенами. А здесь — только белые стены, новая мебель из ИКЕА, серая, безликая, собранная на скорую руку, будто он купил её в тот же день, когда я сказала, что приеду. На подоконнике — горшок с сухим цветком, который он забыл полить. Его листья были коричневыми и хрупкими, они крошились при малейшем прикосновении, как те надежды, которые я носила в себе, как та вера, что можно начать заново.

Никаких следов меня. Никаких следов того, что здесь кто-то живёт. Только запах свежего ремонта и одиночества — такой густой, что его можно было резать ножом. Словно воздух здесь застаивался, не находя выхода, как и мои мысли, которые бились в черепной коробке, не в силах пробиться наружу.

Я сидела на краю кровати, смотрела в стену и чувствовала, как тишина давит на уши, как она проникает под кожу, заполняет лёгкие, вытесняет воздух. В доме было тихо — он работал допоздна, оставлял мне записки на кухне: «Еда в холодильнике», «Позвони, если что-то нужно». Всё правильно. Всё заботливо. Всё так, как должно быть. Но от этой правильности становилось только хуже. Словно он боялся нарушить хрупкое равновесие, словно я была бомбой замедленного действия, а он — сапёром, который не знал, какой провод перерезать. Он оставлял мне пространство, но это пространство давило, потому что в нём не было ничего.

Я почти не выходила на связь. Отвечала ребятам сухо, односложно — «нормально», «устала», «потом». Джесс звонила каждый день, я сбрасывала, смотрела на экран, пока он не гас, и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и вязкое — не раздражение, не злость. Что-то другое. Страх. Боялась, что если я отвечу, то сорвусь. Что если я услышу её голос, то заплачу, а если заплачу, то не смогу остановиться. Джон писал в общий чат, я ставила лайк, не читая сообщений. Алекс присылал фотографии Пряника — пёс спал на диване, перевернувшись на спину, с высунутым языком, и выглядел таким безмятежным, что я почти завидовала ему. Я смотрела на эти фото, и внутри становилось чуть теплее. Но не настолько, чтобы ответить.

Ночью мне снились кошмары. Не те, что были после Хэллоуина — с костром и лицом Джереми, с его открытыми глазами, которые смотрели в пустоту, и запахом горелого мяса, который я чувствовала даже во сне. Другие. Я стояла в пустой комнате, смотрела на себя в зеркало, и моё лицо было стёрто, как старая фотография, которую никто не пытался сохранить. Я пыталась крикнуть, но не было звука.

Курила. Не как раньше — иногда, когда нервничала. Теперь я курила каждую ночь. Отец знал. Я видела, как он смотрит на мои пальцы, когда я возвращалась с балкона, как он принюхивается к запаху дыма, который въелся в волосы, к тому сладковатому запаху, который я ненавидела, но без которого не могла существовать. Но он молчал. Потому что не знал, что сказать. Или боялся, что если скажет что-то не то, я развалюсь на куски.

Через неделю после отчисления я сидела в своей комнате, сжимала в руке браслет-кактус и чувствовала, как внутри пульсирует вина. Металл был холодным, но я помнила, каким он был тёплым — когда-то, в другой жизни. Когда я верила, что можно начать заново. Когда я верила, что заслуживаю второго шанса. Теперь я знала, что не заслуживаю. Что я — причина всего.

Я убила человека, — думала я, глядя на свои руки, которые когда-то сжимали бутылку, а теперь просто дрожали, бессильные, никчёмные. Разрушила его жизнь. А теперь разрушила жизнь Стивена. И Алекса. И всех остальных.

Джесс написала: «Стивена исключили из UCSF. Его считают насильником». Я видела его лицо перед глазами — растерянное, испуганное, когда он понял, что потерял всё. И я знала, что это я сделала это с ним. Своим молчанием. Своей неспособностью сказать «нет» громко и чётко. Своей трусостью. Своим страхом, который я не могла перебороть даже тогда, когда от этого зависела его жизнь.

Я хотела написать ему. Сказать что-то. Но слова не шли. Они застревали в горле, как осколки, которые нельзя проглотить, но и выплюнуть невозможно.

Я не ответила на сообщения три дня. Смотрела на экран, перечитывала слова: «Я рядом. Ты не одна». И не знала, что сказать. Как сказать им, что я чувствую себя в пустоте, из которой нет выхода? Что я боюсь, что если я открою дверь, я упаду в неё и не смогу выбраться? Что я боюсь, что если я позволю себе поверить, что я не одна, то эта вера разобьётся?

В пятницу вечером в дверь постучали.

Я знала, кто это. По стуку. Даже когда он нервничал, он стучал одинаково. Я слышала, как он переминается с ноги на ногу на лестничной клетке, как его дыхание сбивается от холода или от волнения, как он прижимается лбом к двери. Я не встала. Сидела на кровати, обхватив колени, смотрела в одну точку на стене, на рисунок на обоях, на то, как свет от уличного фонаря падает на них, создавая причудливые тени, похожие на пальцы, тянущиеся ко мне.

Стук повторился. Тише, но настойчивее. Его пальцы скользнули по двери — я слышала, как они шаркают по дереву, как он ищет опору, как его ладонь прижимается к поверхности, оставляя влажный след.

— Бекс? — голос Алекса был приглушённым, с той хрипотцой, которая появлялась у него, когда он долго молчал или слишком много курил. — Открой, пожалуйста. Я знаю, что ты здесь. Свет горит. И я слышал, как ты двигалась. И вообще, я приехал через полгорода, не заставляй меня разговаривать с дверью. Она не отвечает, а я начинаю чувствовать себя идиотом. Это моё обычное состояние, но сегодня я хочу быть идиотом в компании живой рыжей девушки.

Я не ответила. Не могла. Слова застревали в горле.

— Бекс, — он снова постучал. — Я не уйду. Я могу стоять здесь вечность. У меня есть запас сигарет и терпение. И Пряник в квартире, но он подождёт. Это не первая моя бессонная ночь. Так что открывай. Или я буду разговаривать с дверью. Она хотя бы слушает. И она не перебивает. Это уже плюс.

Я медленно встала. Ноги затекли, и я чуть не упала, но удержалась за стену, ощущая шершавую поверхность обоев под пальцами. Подошла к двери. Прислонилась к ней, чувствуя, как дерево вибрирует от его голоса, от его присутствия. От того, что он здесь. Что он приехал. Что он не сдался.

— Я не хочу, чтобы ты видел меня такой, — прошептала я, и мой голос сорвался, стал чужим, каким-то детским, как будто мне снова двенадцать и я боюсь темноты.

— А какой? — он не повысил голос. — Сломанной? Уставшей? Живой? Ты думаешь, я не видел тебя в дерьме? Ты думаешь, я забыл, как ты сидела со мной в ванной, когда мне было плохо, и не уходила, даже когда я просил? Ты думаешь, я забыл, как ты нашла меня под аркой и тащила домой, а я ныл, как ребёнок, и ты не сдалась? Как ты стояла у моего шкафчика и ждала, пока я выйду из класса, потому что боялась, что я снова сорвусь? Я помню всё, Бекс. Каждую секунду. Так что не надо говорить мне, что я не должен тебя видеть. Я уже видел тебя во всех ипостасиях, включая ту, где ты пытаешься выглядеть крутой, а внутри у тебя всё кипит. И знаешь что? Мне всё равно нравится смотреть. Это мой любимый сериал.

Я молчала. Пальцы сжимали холодный металл ручки, и я чувствовала, как дрожит моя рука. Он говорил о той ночи, когда я нашла его в парке под аркой — пьяного, мокрого, с пустыми глазами, который сидел на бетоне и смотрел в одну точку. Когда я тащила его домой, а он бормотал что-то про мать и ремень, и я не знала, что сказать, но осталась. Потому что не могла уйти. Потому что если бы я ушла, он бы умер. А я не хотела этого.

— Я не хочу, чтобы ты видел меня такой, — повторила я, и голос дрожал, как струна, которую вот-вот порвут. — Ты не должен был приезжать.

— Я должен был, — он сказал это так просто, как будто это было самое естественное в мире. — Потому что когда ты не отвечаешь, мне страшно. Потому что я боюсь, что ты решишь, что ты одна. Потому что ты не одна, Бекс. И потому что я хочу убедиться, что ты не изобрела какой-нибудь новый способ саморазрушения. У меня уже есть монополия на это, и я не хочу конкуренции.

— Ты не знаешь, что я чувствую, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, как они жгут изнутри, как хочется разрыдаться и вновь проговорить всё — про Хэллоуин, про Кайла, про Стивена, про ту ночь, когда мир разделился на «до» и «после», и я перестала быть просто Ребеккой, а стала убийцей, жертвой, обвиняемой, всем сразу и никем одновременно.

— Знаю, — он прижался ладонью к двери, и я почувствовала, как дерево прогибается под его весом. — Потому что я чувствую то же самое. Пустоту. Страх. Одиночество. Я знаю, каково это — просыпаться и думать, что ты никому не нужен. Я знаю, каково это — бояться, что если ты откроешься, тебя сломают. Я знаю это, Бекс. Потому что я живу с этим каждый день. Потому что я думал об этом на мосту. Потому что я стоял там и смотрел в воду, и думал, что если я прыгну, никто не заметит. И только Пряник. И ты. Ты бы заметила. Ты бы искала. Ты бы не сдалась. И я не сдамся. Никогда.

Я открыла дверь.

Он стоял на пороге, мокрый с головы до ног. На нём была чёрная куртка, которая промокла насквозь, и я видела, как капли воды стекают по его лицу, по синим волосам, которые слиплись в сосульки. От него пахло дождём и холодом, и я заметила, что он дрожит. Не от холода — от напряжения, от усталости, от чего-то ещё, что он прятал за своей обычной маской, но которая сейчас трещала по швам.

— Ты мокрый, — сказала я, и это было глупо, нелепо, но других слов не было.

— Дождь, — он пожал плечами. — Я люблю мотоциклы, я не люблю зонты. Классика жанра. Я же говорил, что когда я вырасту, я стану либо супергероем, либо посыльным. Угадай, что оказалось реалистичнее.

Я отступила, пропуская его внутрь.

Он перешагнул порог. Я заметила, что он старается не касаться меня. Держится на расстоянии. Уважает границы. Даже сейчас, когда я позволила ему войти, он не сделал ни одного лишнего движения. Только смотрел на меня, ждал, и в этом молчании было больше заботы, чем в любых словах. Его взгляд скользнул по квартире. Он заметил пепельницу на подоконнике у балкона — банку из-под кофе, — и нахмурился, но ничего не сказал. Только сжал челюсть и перевёл взгляд на меня.

— Ты выглядишь так, будто не спала неделю, — он оглядел меня, и в его голосе не было осуждения — только усталость и какая-то странная, почти детская тревога. — И не ела. И вообще выглядишь как зомби, который забыл, что умер. У тебя круги под глазами, как у панды, которая работает в ночную смену. Ты вообще смотрела в зеркало? Или ты решила, что если не смотреть, то проблем не существует? Спойлер: это не работает. Я проверял.

— Ты выглядишь как человек, который приехал через весь город под дождём, чтобы сказать мне, что я плохо выгляжу, — ответила я, и голос прозвучал почти нормально — с той привычной колкостью, которую я носила, как броню, как защиту, которая уже почти не работала. — Это был план? Увидеть меня и сказать, что я страшная? А потом уехать, оставив меня с мыслью, что я ещё и страшная? Ты знаешь, как поднять настроение. Ты прямо мастер мотивации.

— Я приехал, чтобы увидеть тебя, — он посмотрел на меня, и в его взгляде не было привычной колкой защиты. Только усталость. И какая-то странная, почти детская благодарность за то, что я открыла. — Это два разных дела. Ты страшная, но я всё равно ценю тебя. Это не взаимосвязанные вещи. Ты же знаешь. Я ценю тебя за твой характер, который может убить. И за то, что ты не сдаёшься, даже когда весь мир против тебя. Так что твоя внешность — это бонус. Приятный, но не обязательный. Как вишенка на торте, которую никто не ест, потому что она слишком сладкая.

В моей новой комнате было пусто. Он прошёл внутрь, огляделся, заметил комод, который стоял слишком близко к кровати, загораживая проход к окну. Я видела, как он оценивает расстояние. Его взгляд опустился вниз. У меня уже вся нога в синяках была от проклятого угла комода.

— В угол хотела поставить? — спросил он, и я услышала в его голосе ту самую ленивую усмешку, которую он использовал, когда хотел разрядить обстановку. — Или ты решила, что комод должен стоять так, чтобы ты спотыкалась о него каждую ночь? Это новый вид тренировки? Ты готовишься к марафону по спотыканию? Я восхищаюсь твоей целеустремлённостью. Это почти искусство.

— Ты что-то задумал? — я повела бровью, скрестив руки на груди, и почувствовала, как уголки губ дрогнули в попытке улыбнуться.

Он подошёл к комоду, не спрашивая разрешения, и отодвинул его в угол, где он не мешал проходу. Металлические ножки скрипнули по полу, и он на секунду замер, проверяя, не поцарапал ли паркет. Потом выпрямился, стряхнул пыль с рук. Его пальцы дрожали, когда он коснулся ткани своей футболки, но он сжал их в кулаки, пряча дрожь.

— Теперь не будешь спотыкаться, — сказал он. — А то ты вечно спотыкаешься обо всё, что имеет углы. Это у тебя в крови. Как неуклюжесть. Я уже привык. Я даже начал коллекционировать твои падения. У меня есть целая серия рисунков: «Бекс спотыкается о ковёр», «Бекс падает с лестницы», «Бекс врезается в дверь». Это будет моя новая выставка. Назову «Искусство выживания».

Я смотрела на него. На его руки — худые, с обкусанными ногтями, с въевшейся чёрной краской. На то, как он сделал это просто, без лишних слов, как будто это было самое естественное в мире. Он переставлял комод, а я смотрела и думала о том, сколько раз он делал что-то подобное. Просто чтобы мне было легче. Просто чтобы я не спотыкалась.

— Спасибо, — сказала я, и голос дрогнул.

— Не за что, — он пожал плечами, и в этом жесте была такая привычная небрежность, которую я знала с детства. — Я просто ненавижу, когда вещи стоят не на своих местах. И когда ты спотыкаешься. Это раздражает. Это нарушает мою эстетику. Я художник, ты должна понимать. Мне нужен порядок. Даже если этот порядок — только в том, чтобы ты не убилась об угол комода.

Мы сели на кровать. Сначала неловко — молчали, смотрели в разные стороны. Пахло от него дождём и кофе — тем самым, который он пил по утрам. И чем-то ещё — тем запахом, который я не могла назвать, но который узнавала всегда, даже с закрытыми глазами. Его пальцы лежали на коленях, и я видела, как они слегка подрагивают. Он нервничал. Или устал. Или и то, и другое.

— Как ты? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится, что если скажет громче, то что-то сломается.

— Нормально.

— Врёшь.

— Вру, — я усмехнулась, и это было почти как раньше. — Но это моя привычка.

— Я знаю. — Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах усталость. Не ту, которую он носил в себе годами, а другую — свежую, как будто он тоже думал, тоже боялся. — Я тоже вру, Бекс. Ты не одна. Я всегда вру.

— Знаю, — я сжала край простыни, чувствуя, как ткань мнётся под пальцами, как она шершавая от частых стирок. — Я просто... не знаю, как быть.

— Я тоже не знаю. — Он пожал плечами. — Но мы можем сидеть в этом незнании вместе. Как два идиота, которые не знают, куда идти, но хотя бы идут в одном направлении. Это уже что-то. Это лучше, чем идти поодиночке.

Я не ответила. Только придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Пахло от него дождём и чем-то тёплым, живым, и я закрыла глаза, чувствуя, как внутри отпускает что-то, что было сжато так долго, что я уже забыла, как это — не бояться. Его плечо было твёрдым, и я чувствовала, как его рука осторожно обнимает меня, как его пальцы касаются моей руки, гладят её, успокаивают.

— Я устала, — прошептала я.

— Я знаю, — он провёл рукой по моим волосам. — Отдыхай. Я не исчезну. Я упрямый, как осёл. Ты же знаешь.

Я заснула. Не знаю, как долго. Помню только его плечо, его дыхание, его пальцы, которые гладили меня по голове, пока я проваливалась в сон. Без кошмаров. Без боли. Просто сон — глубокий, спокойный, такой, в котором можно было не думать. В котором можно было просто быть. Чувствовать его тепло, его присутствие, его заботу, которая не требовала ничего взамен.

Когда я проснулась, он сопел рядом, мирно, почти как Пряник. Не выглядел зло, или устало. Он просто был тут, спал, спокойно, размеренно дышал. И я чувствовала, что если бы он сейчас ушёл, я бы развалилась на куски.

— Ты смотришь на меня, — сказал он, не открывая глаз. Голос был хриплым, сонным, но в нём слышалась та же колючая теплота, которая всегда была в его словах. — Это уже начинает пугать. Я не привык, чтобы на меня так смотрели, если я не рисую. Обычно я привык, что на меня смотрят с ужасом или с жалостью.

— Я не смотрю, — я улыбнулась, и это была настоящая улыбка — первая за долгое время. Я чувствовала, как мышцы лица напрягаются, как они привыкают к этому движению, которое я почти забыла.

— Врёшь, — он открыл глаза, посмотрел на меня. В его взгляде не было привычной защиты — только усталость и что-то тёплое, что он прятал так долго, что я почти забыла, как оно выглядит. — Но я прощаю. Тем не менее врать плохо, Бекки-Би.

— Ты всегда врёшь, — я коснулась его лица, провела пальцем по его скуле, и он не отстранился. Его кожа была тёплой, с лёгкой щетиной, и я чувствовала, как он задерживает дыхание, когда мои пальцы касаются его. — Это твоя привычка.

— А ты всегда врёшь, что ты в порядке, — он накрыл мою руку своей. Пальцы были холодными, дрожащими, но он сжал их, и я почувствовала, как внутри становится теплее. — Это твоя привычка.

— Тогда мы квиты, — я почувствовала, как его пальцы переплетаются с моими, и внутри стало теплее. — Ты в порядке?

— Нет, — он покачал головой. — Но я могу притворяться. Это моя работа. Я профессиональный притворщик. Мне даже платят за это. Ну, почти. Хотя, если честно, я работаю за сигареты и кофе. Но это не важно. Я притворяюсь хорошо.

— Тогда не притворяйся, — я сжала его руку.

Он смотрев на меня долго, так долго, что я слышала, как кровь стучит в его висках, как его сердце бьётся где-то в груди — ровно, спокойно, как у человека, который наконец перестал бояться. Потом он улыбнулся — не своей обычной, защитной улыбкой, а настоящей, тёплой, такой, от которой у меня защемило под рёбрами.

— Мне пора, — прошептал он, но не отпустил. — Пряник ждёт. Он меня убьёт, если я не вернусь. Он уже начал грызть дверь. Я чувствую. И он, наверное, уже съел мой второй носок. У меня осталось только три пары.

— Останься, — ответила я. — Пожалуйста. Пряник подождёт. Ты можешь позвонить ему и сказать, что задерживаешься. Он поймёт.

Он остался. Мы лежали рядом, и я чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как он вновь засыпает, как его руки расслабляются. Я смотрела на него, на его лицо, на его волосы.

— Спасибо, — прошептала я, когда он уже почти уснул. — За то, что ты здесь.

— Я всегда здесь, — ответил он, не открывая глаз. — Даже когда ты не видишь. Это моя работа. И я не уволюсь. Пока ты не скажешь, что я могу уйти. А ты не скажешь.

Я улыбнулась и закрыла глаза.

***

Я проснулся от того, что кто-то дышал мне в шею. Тёплое, прерывистое дыхание касалось кожи, и я чувствовал, как по спине бегут мурашки. На мгновение мне показалось, что я снова в своей квартире, что это просто ещё одна бессонная ночь, которая скоро закончится и Джесс уйдёт утром. Но потом я открыл глаза и увидел её лицо — близко, слишком близко, но не страшно. Бекс. Она лежала рядом, обвив меня руками и ногами, как будто была странным подобие паука, а я жалкой жертвой, букашкой. В принципе, не так уж я был и против. Её дыхание касалось моей шеи, и я чувствовал, как она прижимается ко мне, как будто я был единственным тёплым местом в холодном мире.

Она спала. Её рыжие волосы разметались по подушке, и я чувствовал их запах — тот самый шампунь, который она использовала в Чарльстоне, когда мы были детьми. Странно, что он сохранился. Или это просто моя дурная память.

Я не двигался. Боялся разбудить, напугать тем, что слишком близко. Она была тёплой и живой, и я чувствовал, как её дыхание касается моей кожи, как её пальцы сжимают мою футболку, даже во сне. И я знал, что если бы я попытался уйти, она бы проснулась и испугалась. А я не хотел, чтобы она боялась. Я хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Даже если я сам не чувствовал себя в безопасности. Даже если я боялся, что она проснётся и поймёт, что я — не тот, кто ей нужен.

Я смотрел на неё. На её рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, на веснушки, которые она ненавидела, но которые делали её такой, какая она есть. На шрам над бровью, который остался от той аварии, когда я думала, что она сейчас умрёт, когда я не успел её остановить. Тогда я стоял на мокром асфальте, и дождь заливал мне глаза, и я не мог дышать, не мог кричать, не мог ничего сделать, кроме как смотреть, как она лежит на земле, а я — беспомощный, никчёмный, неспособный её спасти.

— Бекс, — прошептал я. — Мне пора.

Она не проснулась. Только пробормотала что-то неразборчивое и уткнулась носом в мою шею.

Я улыбнулся. Не мог удержаться.

Потом я аккуратно, стараясь её не разбудить, сдвинул её голову на подушку. Она вздохнула, нахмурилась во сне, но не проснулась. Я накрыл её одеялом, поправил край, который сполз на пол. Её рука коснулась моей, и я замер. Пальцы сжали мою ладонь — во сне, неосознанно, как будто она искала тепло, которого у меня было немного, но которым я мог поделиться с ней. Как будто она знала, что я ухожу, и хотела, чтобы я остался. И я хотел остаться.

Я смотрел на неё и думал о том, что год назад я думал, что всё кончено. Что я не справлюсь. Что я слишком сломан, чтобы жить. А теперь я стоял у её кровати, и она держала меня за руку, даже не зная об этом.

Твою мать.

Я простоял несколько минут, не решаясь шевельнуться. Стоит убрать руку, уйти. Ей нужно время. Ей нужно пространство. Я должен поддерживать, помогать ей сейчас, а не думать о том, как бы признаться в чувствах. Ей сейчас не до этого и я не до такой степени мудак. Наверное.

Убери руку.

Я досчитал до десяти. До тридцати. До ста. Кажется досчитал бы и до тысячи, но она перевернулась на другой бок, сжавшись в клубок и отпустила мою ладонь.

Слава богу.

Я отошёл, надел куртку. На тумбочке оставил записку. Просто несколько слов, которые я хотел, чтобы она увидела, когда проснётся.

«Ты не одна. И я не уволюсь, потому что ты эгоистка.»

Потом вышел, стараясь не шуметь. На кухне мистер Блэр сидел за столом, пил чай. Увидев меня, он кивнул.

Я вышел на улицу. Дождь кончился, но воздух был влажным и холодным. Я сел на мотоцикл, завёл двигатель. Почувствовал, как ветер бьёт в лицо, как он выдувает мысли, как внутри становится легче, хотя бы на секунду.

Пару дней спустя мне стукнуло девятнадцать.

Год назад всё было иначе. Теперь как будто время остановилось. Как будто я ждал чего-то, что никогда не наступит. Как будто я стоял на краю обрыва и смотрел вниз, и не знал, прыгнуть или отойти. Но я не прыгал. И не отходил. Просто стоял и смотрел.

Пряник лежал рядом, положив голову мне на колени. Я гладил его за ухом, и он довольно вздыхал, прижимался сильнее, как будто знал, что мне нужно тепло. Шерсть была тёплой, живой, и я чувствовал, как он дышит, как его сердце бьётся ровно и спокойно. Он не боялся. Он не сомневался. Он просто был рядом.

— С днём рождения меня, дурак, — сказал я ему.

Он гавкнул. Коротко, требовательно, как будто говорил: «Давай уже, отмечай, я голоден».

Я усмехнулся. Вспомнил, как в прошлом году мы сидели в баре. И теперь, спустя год, я сидел у окна, смотрел на мост и думал о том, что, может быть, она была права. Может быть, некоторые вещи действительно лучше забывать.

Крис позвонил утром. Я сбросил. Написал: «Жив. Позже». Лорен прислала смайлик — сердечко. Я не ответил. Смотрел на экран, на красное сердечко, и думал о том, что у них будет ребёнок, который будет расти в тепле, в заботе, в любви. Который никогда не узнает, что такое стоять на коленях перед зеркалом в ванной и смотреть, как мать плачет, потому что отец снова пришёл под кайфом. Который никогда не узнает, что такое сжигать вещи во дворе, потому что они пахнут наркотиками и смертью.

Вечером пришла Джесс.

В розовой кофте, с бутылкой вина — безалкогольного, конечно, потому что она не желала мне ещё одного передоза от смеси таблеток и алкоголя. Я открыл дверь, и она шагнула внутрь, обняла меня — крепко, по-дружески. От неё пахло духами — теми же, что и всегда, розовыми, приторными, которые я ненавидел, но которые стали частью нашей странной истории.

— С днём рождения, Фостер. — Она поцеловала меня в щёку, и я почувствовал, как её губы оставляют след от помады — розовый, блестящий.

— Спасибо, — я закрыл дверь. — Ты сегодня не в розовом?

— Я в розовом, — она показала на кофту. — Просто ты слепой.

— Я всегда слепой, когда дело касается цветов. И людей. Я про твоё настроение. Ты ощущаешься так, будто собираешься на похороны, а не на день рождения.

— У меня прекрасное настроение! — её голос стал тонким, с протестом. Резануло по слуху. — Я счастлива, что ты стал старше! Теперь ты официально старый! Скоро у тебя появятся морщины! И седина! Хотя у тебя уже седина, но она синяя. Я просто устала. И хочу выпить. И забыться. И не думать о том, что завтра будет новый день, и он будет таким же дерьмовым, как и все предыдущие.

Мы пили вино. Молча. Смотрели тупой фильм, который никто не смотрел. Пряник уснул на диване, свернувшись калачиком, и иногда вздрагивал во сне. Джесс смотрела на экран, но я видел, что она не видит его.

— Я скучаю по тому, как было раньше, — сказала она, когда вино кончилось. — Мы сидели, пили, смеялись. А теперь даже смеяться не над чем. Даже фильмы стали глупыми. Или это я стала глупой? Не знаю. Не хочу знать.

— Мы стали старше, — я пожал плечами. — Или просто устали. Трудно отличить, когда живёшь в дерьме по уши. Усталость и возраст. Мы слишком много видели. Слишком много знаем. И слишком мало что умеем с этим делать.

— Скучно, — она вздохнула, откинулась на спинку дивана, закрыла глаза. — И одиноко. Даже когда ты рядом. Даже когда я в твоей постели. Я всё равно чувствую себя одна. Как будто я говорю с тобой, но ты меня не слышишь. Как будто я — призрак, который пытается достучаться до живых, но никто не замечает.

Я молчал. Потому что она была права. Потому что я знал, что она права, но не знал, что с этим делать.

Фильм кончился. Тишина стала слишком громкой. Джесс открыла глаза, посмотрела на меня. Она взяла меня за руку — холодными, дрожащими пальцами — и потянула за собой, не говоря ни слова. Я пошёл, потому что не видел смысла сопротивляться. Потому что в темноте было легче не думать. Потому что если не думать — можно дышать.

Мы оказались в спальне. Она села на край кровати. Свет из гостиной падал на кровать, оставляя жёлтую полосу на простынях.

— Иди сюда, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом.

Я подошёл. Она потянула меня за руку, и я сел рядом. Её пальцы коснулись моего лица, и я закрыл глаза, чувствуя, как её руки обвивают мою шею, как её губы касаются моих. Вкус вина, запах розовых духов, тепло её тела — всё это было знакомым и чужим одновременно. Она двигалась уверенно, ритмично, и я позволил ей вести.

Её пальцы цеплялись за ткань футболки, скользили по коже, оставляя горячие следы. Я чувствовал, как её дыхание становится чаще, как она прижимается ко мне сильнее, как её бёдра двигаются в такт. Я закрыл глаза и позволил себе не думать. Позволил себе просто чувствовать — тепло её тела, ритм её дыхания, её пальцы, которые сжимали мои плечи.

— Ты сегодня какой-то расслабленный, — прошептала она, когда её губы коснулись моей шеи. — Даже не пытаешься притворяться, что ты где-то в другом месте. Может, у тебя случилась перезагрузка? Или ты просто решил, что раз уж сегодня твой день рождения, можно не напрягаться? Я даже не знаю, что лучше: ты с пустыми глазами или ты просто отключил мозг. Оба варианта странные.

— Просто устал притворяться, — ответил я, и это было честно. — Даже я иногда выключаю режим «драма-квин». Это случается раз в год, как день рождения. Сегодня как раз тот день.

— Значит, сегодня ты просто существуешь? — она усмехнулась. — Хорошо. Тогда я не буду мешать тебе существовать. Я просто буду рядом.

— Это самое лучшее, что ты можешь сделать, — я провёл рукой по её спине, и она выгнулась навстречу, как кошка. — Просто быть рядом. И не задавать вопросов. Это идеальный план.

— А ты не будешь задавать вопросов, если я спрошу, о ком ты думаешь, когда закрываешь глаза? — она приподнялась, посмотрела на меня, и в её глазах не было обиды. Только любопытство. — Или ты хочешь, чтобы я думала, что ты думаешь о том, как правильно варить кофе?

— Я думаю о том, что сегодня день рождения, — я усмехнулся, стараясь вернуть привычную маску сарказма. — И о том, что завтра мне придётся снова быть собой. А сегодня я могу просто быть никем. Это хороший план, не находишь?

— Отличный план, — она рассмеялась, и в этом смехе было что-то лёгкое, почти забытое.

Она снова поцеловала меня, и я почувствовал, как её руки скользят по моей груди, как она прижимается ко мне сильнее. Её пальцы сжимали мои плечи, оставляя красные следы, и я слышал, как её дыхание сбивается, как она пытается сдержать стоны. Глупо, будто кто-то нас мог бы застукать, хотя всем насрать. Её дыхание было прерывистым, и я чувствовал, как её сердце бьётся где-то у моей груди. Её пальцы гладили мою грудь. Касания били током, мелким, непонятным, что хотелось то ли отстраниться, то ли продолжить.

Я закрыл глаза и позволил себе не думать. Позволил себе просто чувствовать — тепло её тела, ритм её дыхания, её пальцы, которые сжимали мои плечи. Она двигалась медленно, уверенно, и я чувствовал, как её бёдра двигаются в такт. Её губы касались моей шеи, и я слышал, как она шепчет что-то неразборчивое, как её дыхание становится чаще.

Но в какой-то момент я понял, что не чувствую ничего.

Не то чтобы мне было плохо. Просто внутри была пустота. Та самая пустота, которая появлялась, когда я слишком много думал. Когда я не мог отключить голову. Когда таблетки делали своё дело, убивая не только тревогу, но и всё остальное.

Джесс, видимо, почувствовала это. Она замедлилась, приподнялась, посмотрела на меня. Её глаза были полузакрыты, губы приоткрыты, и она выглядела так, будто только что вернулась из какого-то далёкого места, где не было никаких проблем. Она смотрела на меня и ждала. Я чувствовал, как её пальцы гладят мою грудь, как она пытается угадать, что я чувствую, но не может. И в этом молчании было что-то странное, почти неуютное — как будто мы оба знали, что что-то не так, но никто не хотел говорить об этом первым.

— Ты даже не кончил, — сказала она, и в её голосе не было злости — только констатация факта. — Я старалась, а ты лежишь как бревно. Даже бревно больше чувствует, чем ты. Я начинаю думать, что у тебя проблемы с кровообращением. Или с воображением. Или с тем, что ты слишком много думаешь о смысле жизни. Это отвлекает от секса, Фостер.

— Извини, — я усмехнулся, чувствуя, как уголки губ дёргаются. — Старость, видимо. Ты сама же говорила, что я старый. Видимо, у меня кризис среднего возраста. Надо купить мотоцикл и уехать в пустыню искать себя. Хотя, погоди, у меня уже есть мотоцикл. Значит, дело в чём-то другом. Может, я просто слишком много думаю о том, как буду объяснять Прянику, почему я не пришёл домой вовремя. Это отвлекает. Или, может быть, я просто хочу, чтобы ты перестала пытаться измерить мою мужественность по тому, смогу ли я кончить. Это немного старомодно. Ты не находишь?

— Ты невыносим. Я пытаюсь помочь тебе расслабиться, а ты шутишь. Это твой способ защиты? Или ты просто не умеешь принимать помощь?

— Я умею принимать помощь, — ответил я, и голос был ровным, чужим. — Я просто не умею принимать то, что не могу контролировать. Это разные вещи.

— Это таблетки, да? — она приподнялась на локте, посмотрела на меня. В её глазах не было осуждения — только вопрос. — Или это твой диагноз? Или это просто я такая неинтересная?

— Это таблетки, — я вздохнул, чувствуя, как напряжение уходит из плеч. — Они убивают либидо. Это известный побочный эффект. Так что ты тут ни при чём. И вообще, я думаю, что дело не в тебе, а в том, что я слишком много думаю о том, как бы не облажаться. Это отвлекает. Я знаю, что это звучит как отмазка, но это правда.

— Значит, это не я, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти облегчение. — Я уже начала думать, что у меня проблемы. А у меня и так их хватает.

— У тебя всегда есть проблемы, — я усмехнулся. — Это твоя суперсила. Ты создаёшь проблемы из ничего. И ты делаешь это с таким изяществом, что я даже завидую.

— Я знаю, — она фыркнула. — И не смей на меня сваливать свои проблемы. Ты сам выбрал эти таблетки. И вообще, я могла бы обидеться, но я слишком устала. И к тому же я знаю, что ты не из-за меня. Так что я прощаю тебя. В этот раз.

— Спасибо за великодушие, — я саркастично склонил голову. — Я ценю. Но если честно, я не собираюсь обсуждать свои чувства с голой задницей. Это было бы слишком даже для меня. Я могу обсуждать что угодно, но есть границы. И моя голая задница — это граница.

— О, Боже, — она закатила глаза, но улыбнулась. — Ты невыносим. Но я привыкла. И я всё равно хочу, чтобы ты знал: я здесь не только для этого. Ты просто устал. И это нормально.

— Знаешь, — я посмотрел на неё, и в моём голосе не было привычной колкой защиты. — Ты — лучшая подруга из всех, с кем я спал. Это странно, но это правда.

— Лучшая подруга? — она приподняла бровь, и в её глазах мелькнула искорка. — Я не знаю, стоит ли мне радоваться или обижаться. Но я выберу радоваться. Потому что ты прав. Мы — друзья. Даже когда мы делаем это. Это не любовь, но это что-то другое. Что-то, что помогает нам не сойти с ума.

— Именно, — я кивнул, чувствуя, как внутри становится чуть теплее. — Мы помогают друг другу не сойти с ума. Это важная работа. Кто-то должен это делать. И мы делаем это хорошо. Даже если иногда это не заканчивается оргазмом.

— Я просто хочу, чтобы ты знал, — сказала она, и её голос стал серьёзнее. — Ты не должен быть один. Ты не должен бояться. Ты не должен думать, что ты сломан.

— Ты говоришь так, будто ты психолог. Ты уверена, что ты не скрываешь диплом? Потому что ты звучишь как тот доктор, который сидит в кресле и слушает, как я рассказываю о своих проблемах. Ты не хочешь начать брать за это деньги? Это был бы хороший бизнес.

— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — она улыбнулась. — Даже если это значит, что я должна слушать твои дурацкие шутки и быть рядом. Это моя работа. Моя подружка-работа.

— Я рад, что ты есть, — сказал я.

— Я тоже рада, что ты есть, — она чмокнула меня в щёку, и я почувствовал, как её губы оставляют влажный след. — Даже если ты мудак.

— Это моё очарование, — я улыбнулся, чувствуя, как внутри становится теплее. — И ты это знаешь.

Мы лежали молча. Пряник, наверное, уже уснул на диване, и я слышал его дыхание — ровное, спокойное. Джесс прижалась ко мне, и я чувствовал, как её тело расслабляется, как она засыпает.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она, уже почти засыпая. — Ты справишься. Мы все справимся.

— Я знаю, — прошептал я, чувствуя, как её дыхание становится ровным. — Я знаю.

Но я не был уверен.

***

Зима в Сан-Франциско была сырой и холодной, но когда Зои приехала в середине декабря, город встретил её редким солнечным днём. Я стояла на платформе, вглядываясь в толпу выходящих пассажиров, и когда она показалась в дверях вагона — в ярко-красном пальто, с чемоданом, который был больше неё самой, с улыбкой, которая не касалась глаз, — я почувствовала, как внутри отпускает что-то, что было сжато так долго. Как будто я могла дышать. Как будто я не была одна в этом холоде.

Она увидела меня, улыбнулась — той улыбкой, которая всегда делала её похожей на человека, знающего что-то, чего не знают другие. Но сейчас в этой улыбке было что-то другое — тревога, которую она пыталась скрыть, но которая проступала в напряжённых плечах и дрожащих пальцах, в том, как она сжимала ручку чемодана, будто боялась, что он исчезнет. Как будто она боялась, что я исчезну. Как будто она знала, что я была на грани.

— Ну, привет, — сказала она, обнимая меня. — Ты выглядишь как дерьмо. Даже хуже, чем в прошлый раз. Ты что, перестала есть? Ты вообще спишь?

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как её руки сжимают меня крепче, чем обычно. — Ты тоже. Ты приехала, чтобы сказать мне, что я плохо выгляжу? Или у тебя есть более продуктивный план? Может, ты хочешь сказать мне, что я выгляжу так, будто меня переехало асфальтовым катком? Это было бы оригинально. Я такого ещё не слышала. Вроде бы.

— Я стараюсь. И да, у меня есть план. — Она отстранилась, посмотрела на меня, и в её взгляде не было привычной игривости — только усталость и страх. — Я приехала, чтобы быть рядом. Потому что, кажется, я единственная, кто не в курсе, что происходит. И это пугает меня больше, чем если бы я знала. Я не знаю, что вы скрываете. Я не знаю, почему вы молчите. Но я чувствую, что вы в дерьме. И я хочу помочь.

Мы сидели в кафе — том самом, куда мы когда-то ходили все вместе, но сейчас оно казалось другим. Окна были запотевшими, и через них почти ничего не было видно, только размытые огни и редкие прохожие, которые спешили под зонтами. Пахло корицей и выпечкой, и этот запах был почти уютным — если бы не тяжесть, которая висела в воздухе. Где-то в углу играла старая песня, которую я не узнала, но которая звучала как-то тоскливо, как будто она тоже ждала, когда что-то изменится. Капли дождя стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки, похожие на слёзы, которые я не позволяла себе пролить.

Зои заказала себе огромный латте с карамелью и кусок шоколадного торта «на двоих». Я пила чёрный кофе, горький, без сахара, как всегда. Пальцы сжимали тёплую кружку, и я чувствовала, как тепло проникает в ладони, но не согревает внутри. Зои смотрела на меня, и я видела, как она пытается прочитать что-то на моём лице, но не может.

— Я не знала, с чего начать, — сказала она, размешивая пенку. Её пальцы дрожали, и она то и дело поправляла волосы, хотя они лежали идеально. — После того как мне прислали сообщения, я не могла оставаться одна. Они приходили каждую ночь. Сначала я думала, что это просто чей-то дурацкий розыгрыш. Потом я поняла, что это серьёзно. И что вы все что-то скрываете.

— Какие сообщения? — я сжала кружку так, что костяшки побелели.

Она достала телефон, показала экран. Сообщения были теми же, что и у нас. Угрозы. Намёки. Видео, которое она не хотела открывать. Я видела, как дрожат её руки, когда она протягивала мне телефон, как её глаза бегают по строчкам, как она пытается прочитать что-то между строк. Как будто она искала ответы, которых не было. Как будто она знала, что я могла бы сказать ей правду, но не скажу.

— Что это? — спросила она, и её голос дрожал, срывался, как струна, которую вот-вот порвут. — Что происходит? Почему вы все молчите? Я чувствую, что вы что-то скрываете. Я не дура, Бекс. Я вижу, как вы смотрите друг на друга, как замолкаете, когда я вхожу. Я знаю, что вы в дерьме. И я хочу знать, в каком. Я хочу знать, почему вы не доверяете мне. Я хочу знать, почему вы отгораживаетесь от меня, когда я хочу помочь. Почему вы делают вид, что меня не существует?

Я сжала её руку. Пальцы были холодными, дрожащими, как у человека, который боится, что если он отпустит, то упадёт.

— Это сложно, Зои. Но мы не можем тебе рассказать. Чтобы защитить тебя.

— Защитить меня от чего? — её голос дрожал, и я видела, как она пытается сдержать слёзы. — Вы все в дерьме, а я ничего не знаю! Я что, слабачка какая-то? Скажи мне.

— Ты не слабая, — сказала я. — Ты одна из самых сильных людей, которых я знаю. Но знание — это опасность. И мы не хотим, чтобы ты пострадала. Мы не хотим, чтобы ты оказалась в том же дерьме, что и мы. Мы не хотим, чтобы ты боялась так же, как мы.

— Я и так боюсь! — она повысила голос, огрызнувшись, и несколько человек за соседними столиками оглянулись. Она понизила голос, но в нём всё равно слышалась боль. — Я не сплю, я не ем, я проверяю замки по три раза. Я боюсь выходить из дома. Я чувствую, что вы что-то скрываете, и это хуже, чем знать правду. Потому что я не знаю, чего бояться. Я не знаю, кто мой враг. Я не знаю, кому я могу доверять. Я боюсь, что однажды вы все исчезнете, и я останусь одна, потому что вы не захотели мне рассказать.

— Знать — значит быть в опасности, — сказал Алекс, который подошёл незаметно, как всегда. Я даже не слышала, как он вошёл в кафе — просто появился из полумрака, как призрак, как тот Арлекин на Хэллоуин, который преследовал меня в кошмарах. Он был в своей обычной чёрной куртке, с мокрыми волосами — снова дождь застал его врасплох. Он сел за наш столик, и я заметила, как Зои вздрогнула, когда он появился. Его глаза были уставшими, но в них была та же решимость, которую я видела у него в самые страшные моменты.

— Зои, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Мы не можем тебе рассказать. Пока нет. Но мы не оставим тебя одну.

Она смотрела на нас долго. Потом кивнула. В её глазах была боль — та самая, которую мы все носили в себе, но она не знала её источника. Только чувствовала, что мы что-то скрываем. Что мы защищаем её от правды, которая может её уничтожить.

— Ладно, — сказала она. — Но если что-то случится — я рядом. Я не знаю, что вы скрываете, но я знаю, что вы — мои друзья. Хоть и говнюки.

Мы сидели в кафе до закрытия. Говорили о пустяках — о погоде, о том, как изменился Сан-Франциско за последние полгода её отсутствия, о том, что Зои хочет открыть свой салон красоты. Но я чувствовала, что она не слушает. Она смотрит на нас, на наши лица, на наши руки, и пытается понять, что мы скрываем. Но она не спрашивала. И я была благодарна ей за это.

Когда мы вышли на улицу, дождь уже кончился, но воздух был влажным и холодным. Алекс стоял в паре шагов, ругался с зажигалкой, пытаясь прикурить, но колёсико упорно сопротивлялось, либо запас бензина кончился.

— Кстати, вы вместе? — Зои многозначительно дёрнула бровью, толкая меня локтём в бок.

— Что? — я склонила голову набок. Она перевела взгляд на Алекса. Я лишь кратко заметила, как он что-то произнёс одними губами, словно перечислил в паре движений весь матерный словарный запас, и вернул привычное выражение лица.

— Ничего, просто шучу.

Джон отчислился из театрального перед новогодними каникулами.

Я узнала об этом от Джесс, которая случайно проболталась по телефону, а потом долго извинялась, что не сказала раньше. Джон тоже был в этом дерьме. И он тоже выбирал, как с ним жить. Он тоже жертвовал собой. И я не знала, правильно ли это.

Он окончательно вернулся в Сан-Франциско, снова жил под одной крышей с отцом. Это был акт самопожертвования или отчаяния. Я не знала. Но когда я приехала к нему, он сидел в своей комнате — такой же серой и безликой, как и всё, что принадлежало его отцу. На стенах висели постеры фильмов, которые он смотрел в детстве, когда ещё верил, что может стать кем-то другим. На столе — книги по актёрскому мастерству, которые он так и не дочитал. Я видела, как он смотрит на них, как его пальцы касаются обложек, и я знала, что он скучает по тому, что потерял. По тому, кем мог стать.

— Ты не обязан, — сказала я, садясь на край его кровати. Она была жёсткой, пахла чужим порошком и одиночеством, и я чувствовала, как эта жёсткость проникает в мои кости. На подушке лежала его старая гитара — та самая, на которой он учился играть, когда мы дружили раньше, когда мы были в кемпинге, на пляже. Я провела пальцем по струнам, и они издали глухой, печальный звук. — Ты мог бы попробовать снова.

— Знаю, — ответил он, не глядя на меня. Его взгляд был устремлён в окно, на серое небо, которое, казалось, давило на город. — Но я выбираю. Потому что если я не буду рядом, я не смогу защитить вас. Я хочу быть полезным. Я хочу знать, что я делаю что-то важное. Даже если это значит, что я должен отказаться от своей мечты. И я сам ведь вмешался тогда, так что на полпути не уйду.

— Ты думаешь, это поможет? — я смотрела на него, на его руки, сжимающие край стола, на его глаза, которые смотрели в пустоту. Он был уставшим. Но он не сдавался. — Ты думаешь, что твоё присутствие изменит что-то?

— Я хочу попробовать. Если я не попробую, я буду жалеть об этом всю жизнь. А я не хочу жалеть. Я хочу знать, что я сделал всё, что мог.

Я хотела сказать что-то ещё, но он перебил:

— Не пытайся меня переубедить. Я уже всё решил. И я не жалею. Может быть, когда-нибудь я попробую снова. Но сейчас я нужен вам. И я буду здесь. Потому что от меня вы тоже не отвернулись, а могли. Мы изначально могли бы всё свалить на меня, но приняли в свой круг.

— Ты справишься, — сказала я.

— Я знаю, — он усмехнулся. — Я всегда справляюсь. Это моя работа. Я Рокс. Мы не сдаёмся. Это у нас в крови.

Нас вызвали опять. В полицию попало видео с выносом тела.

Я сидела в маленькой комнате с серыми стенами, пластиковым столом и двумя стульями. Следователь — женщина лет сорока с короткой стрижкой и усталыми глазами — сидела напротив меня. На столе лежала пустая папка, и она смотрела на меня так, будто я была уже виновата. Её руки лежали на столе, и я видел, как она постукивает пальцами. В кабинете было холодно — кондиционер работал на полную, и я чувствовала, как мурашки бегут по спине, как холодный воздух проникает под одежду, заставляя дрожать.

— Мисс Блэр, — сказала она, и её голос был ровным, почти дружелюбным. — Мы получили заявление от человека, который утверждает, что вы имеете отношение к исчезновению Джереми Майклса. Он предоставил видео, на котором люди, похожие на вас и ваших друзей, выносят что-то, похожее на тело, из дома Рокса в ночь на 31 октября прошлого года. Но качество плохое, лица не видны. Мы обязаны проверить.

— Я ничего не знаю об этом, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри всё дрожала, но я не позволяла себе показывать страх. Пальцы сжимали край стула так, что костяшки побелели, а ногти впились в мягкий пластик. Я смотрела на неё, и в моей голове билась одна мысль: Она не знает. Она просто проверяет.

— Мы знаем, что вы были на вечеринке у Джонатана Рокса в ту ночь. Знаем, что там был Джереми Майклс. И знаем, что он больше не появлялся. — Она сделала паузу, и я слышала, как в коридоре кто-то плачет — может, Джесс, может, кто-то другой. — У вас есть идеи, где он может быть?

— Нет, — я покачала головой. — Я не знаю, где он. Я видела его на вечеринке, но потом он ушёл. Я не знаю, куда.

— Вы уверены? — она посмотрела на меня, и в её взгляде не было угрозы. Только усталость. Как у человека, который слишком часто видит такие дела. Слишком часто смотрит в лица подростков, которые боятся, что их жизнь рухнет. — Потому что у нас есть информация, что вы разговаривали с ним в ту ночь.

— Я не разговаривала с ним, — я сглотнула, чувствуя, как пересыхает в горле.

— А ваши друзья? — она наклонилась ближе, и я увидела в её глазах что-то, что заставило меня замереть. — Они могут подтвердить ваши слова?

— Не знаю, — я сжала кулаки. — Они были на вечеринке. Но я не знаю, видели ли они что-то.

Она замолчала, посмотрела на меня долго, как будто ждала, что я скажу что-то ещё. Потом вздохнула. Её пальцы перестали постукивать, и она откинулась на спинку стула. В её глазах мелькнуло что-то — не разочарование, скорее усталость.

— Скажите, мисс Блэр, — она наклонилась ближе, и я увидела в её глазах что-то, что заставило я замереть. — Вы с кем-то сильно поругались? Настолько сильно, что он готов подставить вас за убийство?

— Что? — я не поняла вопроса. Пальцы перестали дрожать — от удивления, от непонимания. Я смотрела на неё и не верила своим ушам.

— Видео смазанное, лица не видны. Доказательств нет. Свидетелей тоже. — Она пожала плечами, и в этом жесте была такая усталость, что я почти поверила, что она на моей стороне. — Кто-то очень хочет, чтобы мы поверили, что это вы. Видимо, вы с кем-то сильно поругались. Настолько сильно, что он готов подставить вас за убийство. Я бы на вашем месте разобралась, кто это. И держалась от него подальше.

— А что насчёт видео, на котором я... — я замолчала, чувствуя, как краска заливает лицо. Я не хотела говорить об этом. Не хотела, чтобы она знала. Но она уже знала.

— То видео, которое распространилось в сети? — она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Если есть конкретные доказательства — мы будем разбираться.

Я смотрела на неё. На её усталое лицо, на её руки, которые лежали на столе, на её пальцы, которые перестали постукивать. Я не знала, что сказать. Не знала, что она хотела от меня услышать. Не знала, что я могла ей сказать.

Она встала, открыла дверь. В коридоре я увидела остальных. Джесс стояла у стены, обхватив себя руками, и смотрела в пол. Её лицо было бледным, глаза красными — она не плакала, но была на грани. Джон сидел на скамейке, положив руки на колени, и смотрел в одну точку. Его плечи были опущены, и он выглядел так, будто только что пережил что-то, что сломало его окончательно. Стивен стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и его лицо ничего не выражало — только сжатые челюсти выдавали напряжение. Алекс прислонился к стене, засунув руки в карманы, и когда увидел меня, его лицо чуть расслабилось.

— Доказательств нет, — сказал он, подходя ближе. — Они ничего не найдут. Видео смазанное, лица не видны. Свидетелей нет. Они просто проверяют.

— Но они близко, — сказал Джон, поднимая голову. — Они знают, что мы что-то скрываем. Они будут давить.

— Пусть давят, — Алекс пожал плечами. — Мы не сломаемся.

В коридоре было холодно и пахло хлоркой. Я смотрела на ребят — на их уставшие лица, на то, как они держатся друг за друга, даже когда мир рушится, и думала о том, что следователь была права: кто-то очень хотел, чтобы мы сломались. И этот кто-то не остановится, пока не добьётся своего.

После допроса Стивен подошёл ко мне. Впервые после того видео.

Я стояла в коридоре, смотрела в окно, за которым моросил мелкий дождь, и сжимала край куртки. Пальцы занемели от холода, и я чувствовала, как стынет воздух в лёгких. Он подошёл неслышно, остановился в шаге от меня — не ближе, уважая пространство, которое я не просила, но которое он, наконец, научился чувствовать. Пахло от него тем же дешёвым антисептиком, что и от всего участка, и я заметила, как его пальцы дрожат, когда он поправляет воротник куртки. Воротник был мятым, как будто он спал в этой рубашке, не раздеваясь.

— Ребекка, — сказал он. — Можно поговорить?

— О чём? — я не смотрела на него. Смотрела на серое небо, на редкие машины, которые проезжали по мокрому асфальту. Ветер срывал листья с деревьев, и они кружились в воздухе, как маленькие пожухлые птицы, которые не знали, куда лететь. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, виноватый, полный боли, которую он не мог высказать.

— О том, что я сделал. — Он замолчал, и я слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто, как человек, который пытается найти слова, но не может. — Я должен был остановиться, когда ты сказала «нет». Но я не остановился. Я думал, что знаю лучше. Что ты просто устала. Что ты сама не знаешь, чего хочешь. Но я ошибался. Я не должен был это делать. И мне жаль.

Я подняла голову. В его глазах была боль. Не та, которую он носил как маску, а настоящая. Живая. Я видела, как он пытается сдержать слёзы, как его пальцы сжимают край куртки, чтобы скрыть дрожь. Как его губы дрожат, когда он говорит, и как он сглатывает, чтобы не заплакать.

— Стивен, — я сделала шаг к нему, и он замер, не веря, что я подошла. — Я знаю, что ты не хотел. Я знаю, что ты думал, что делаешь правильно. Но это не отменяет того, что случилось.

— Я знаю, — он опустил голову. — И я не жду, что ты простишь меня. Я не жду, что ты доверишься мне снова. Я просто хочу, чтобы ты знала: я не буду таким больше. Я буду работать над собой. Я сделаю всё, чтобы стать тем, кем я должен был быть. Тем, кем я обещал быть.

— Ты действительно думаешь, что можешь измениться? — спросила я, чувствуя, как внутри что-то дрожит.

— Я не знаю, — он посмотрел на меня, и в его глазах была такая усталость, что у меня заныло под рёбрами. — Но я должен попытаться. Потому что если я не попытаюсь — я останусь тем, кто сделал это с тобой. А я не хочу быть им. Я хочу быть лучше. Даже если это займёт уйму времени.

Мы стояли в коридоре, и я чувствовала, как между нами появляется что-то новое. Не любовь, не дружба. Что-то другое. Надежда. Надежда на то, что мы сможем пережить это вместе. Надежда на то, что он действительно изменится. Надежда на то, что когда-нибудь я смогу смотреть на него и не чувствовать тот холод, который сидел во мне с той ночи.

— Тогда докажи, — я смотрела на него. — Действиями.

Каждое утро я просыпалась с мыслью о том, что всё это никогда не кончится. Что Кайл будет давить на нас, пока мы не сломаемся. Что полиция продолжит допросы. Что ребята продолжат страдать из-за меня. Что я разрушила их жизни. Что я разрушила свою. Что я не заслуживаю ничего, кроме одиночества.

Мысли крутились в голове, как белки в колесе — бесконечно, без остановки, без надежды на передышку. Я видела их лица перед глазами — Джесс, которая не спала, Джона, который пожертвовал своей мечтой, Алекса, который снова начал принимать повышенную дозировку, потому что без этого он не мог дышать. И я знала, что это я сделала это с ними. Я. Моими руками.

Я не хочу больше бороться, — думала я, глядя на свои руки, которые дрожали. — Я хочу, чтобы всё кончилось. Я хочу, чтобы они были свободны. Я хочу, чтобы они могли жить дальше без меня. Я хочу, чтобы они перестали страдать из-за меня. Я хочу, чтобы они забыли меня. Чтобы они могли начать заново.

Идея сдаться пришла не в один момент. Она зрела внутри меня неделями. Я думала об этом каждую ночь, когда не могла заснуть, когда смотрела в потолок и считала трещины. Я думала о том, что если я признаюсь, они будут свободны. Что если я скажу правду, Кайл потеряет над ними власть. Что если я пожертвую собой, они смогут жить дальше. И это было единственное, что я могла сделать для них. Единственное, что я могла дать им после всего, что я сделала.

Это единственный способ спасти их. Если я сдамся, они будут свободны. Они смогут жить дальше. Они не будут бояться. Они не будут прятаться. Они смогут начать заново. А я... я заслуживаю того, что меня ждёт.

Я написала Алексу: «Не теряй корону, Принцесска». Глупо, по-детски, зато хоть какой-то след оставлю. Да и это в его стиле — дерьмовая шутка в переломный момент.

Я не ждала ответа. Я вышла из дома, села в машину и поехала в участок. Я хотела сознаться. Хотела сказать им правду. Что это я убила Джереми. Что это я взяла бутылку. Что это я ударила его. Что это я разрушила их жизни. Что это я — причина всего. Что я не заслуживаю их защиты. Что я не заслуживаю ничего, кроме наказания.

Это было бы просто — я бы сделала вид, что они не были в курсе, что я всё скрывала от них и они ни к чему не причастны. Потому что к убийству они не причастны. А тело... Чего мне стоит соврать, что это, к примеру, Кайл и его дружки на видео на самом деле? Да, там костюмы, и если у него есть другие фото с вечеринки, то так просто это не сработает, но я что-нибудь придумаю. Я отсижу, а они будут свободны.

Я подъехала к участку, вышла из машины. Шла к двери, чувствуя, как ноги становятся тяжёлыми, как воздух становится густым, как каждое движение даётся с трудом. Я не знала, что скажу. Но знала, что должна.

Я почти дошла до двери, когда чья-то рука схватила меня за локоть и резко дёрнула в сторону. Я не успела закричать — меня прижали к стене здания, и я увидела лицо Кайла. Его глаза были холодными, как ноябрьский дождь, и в них отражалась пустота, которую я видела у Стивена в ту ночь. Только там это был страх. Здесь — предвкушение. Пахло от него сигаретами и тяжёлым одеколоном. Смесь перца и чего-то металлического щекотала нос, заставляя скривиться.

— Блэр, — сказал он, и его голос был ровным, почти дружелюбным. — Что ты здесь делаешь?

— Отвали, Кайл, — я попыталась вырваться, но он держал крепко, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки. — Это не твоё дело. Я пришла сдаться. Я хочу, чтобы всё это кончилось. Я хочу, чтобы вы все оставили нас в покое.

— Сдаться? — он рассмеялся, и в этом смехе было что-то хищное, как у кота, который играет с мышью. — Ты думаешь, это поможет? Ты думаешь, если ты сдашься, я оставлю твоих друзей в покое? Нет, Блэр. Это только начало. Если ты сдашься, я сделаю так, что они будут страдать ещё больше. Я сделаю так, что они будут ненавидеть тебя. Я сделаю так, что они будут знать, что это ты разрушила их жизни.

— Ты не посмеешь, — я чувствовала, как внутри закипает злость. — Ты просто слабак, который не может справиться с тем, что его предыдущий диллер умер. Я ведь угадала? Джереми толкал дурь, когда был жив. Ты ведь сотрудничал с ним, да? А теперь ты хочешь, чтобы мы заплатили за то, что он сдох?

— Умная девочка, — он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то — не злость, а скорее предвкушение. — Но ты не знаешь всей правды. Ты не знаешь, кто стоит за всем этим. Ты не знаешь, кто на самом деле хочет, чтобы ты страдала. И если ты сдашься, ты никогда этого не узнаешь. Ты просто будешь сидеть в тюрьме и думать о том, что ты могла бы сделать, чтобы спасти их. Но ты не сможешь. Потому что ты уже сделала всё, что могла. Ты уже разрушила их жизни.

— Заткнись! — я попыталась ударить его, но он перехватил мою руку, сжал запястье так, что я почувствовала боль. — Ты ничего не знаешь! Ты просто мудак, который хочет, чтобы мы страдали! Ты не знаешь, что мы пережили! Ты не знаешь, что мы чувствуем! Ты просто хочешь, чтобы мы сломались!

— Ты права, — он наклонился ближе, и я увидела в его глазах ту самую пустоту. — Я хочу, чтобы вы сломались. Я хочу, чтобы вы страдали.

Я замерла, и в голове пронеслось: он не знает.

Я стояла перед ним, и мир перевернулся. Он не знает. Кайл не знает, кто из нас убил Джереми. Он просто давит, потому что может. Потому что у него есть видео. Потому что у него есть власть. Потому что ему нравится видеть, как мы страдаем. Но он не знает правды. Он не знает, что это сделала я.

Он не знает.

Я дёрнулась с места, вырываясь из его хватки. Убегала, не оборачиваясь. Слышала, как он кричит мне вслед, как сигналят машины, потому что я перебежала на красный, как кто-то ругается, но я не останавливалась. Я бежала, пока не скрылась из виду. Пока не поняла, что он не преследует меня. Пока не упала на колени где-то в переулке и не забилась в угол, задыхаясь от страха. Каждая клетка моего тела кричала, и я не могла остановить этот крик. Он вырывался наружу, разрывал горло, и я чувствовала, как он вытекает из меня вместе со слезами, которые я не могла сдержать.

Я позвонила Алексу, и он сказал:

— Приезжай.

Я пришла. Дрожащая, с красными глазами. Он открыл дверь, и я рухнула в его объятия, чувствуя, как он держит меня, как его руки обнимают меня, как он прижимает меня к себе. Я чувствовала, как его сердце бьётся где-то у моего уха — быстро, испуганно, как у пойманной птицы. Его пальцы сжимали мою куртку так сильно, что ткань трещала.

— Он не знает, — прошептала я. — Он просто давит. Он не знает, кто.

— Тише, — он гладил меня по голове. — Успокойся. Расскажи, что случилось?

Слова еле шли. Я тараторила, всхлипывая, проглатывая непрошенные слёзы. Меня трясло как в ознобе, и ноги подкашивались, но Алекс держал, позволяя опираться на себя, пока я говорила. Я рассказала ему всё — о том, что хотела сдаться, о том, что поехала в участок, о том, что Кайл перехватил меня, о том, что он сказал. О том, что он не знает. О том, что я чувствую себя беспомощной. О том, что я не знаю, как защитить их.

— Алекс, я просто хочу, чтобы всё прекратилось. — я опустила голову, отступая от него на шаг и прислонилась к стене. Внутри всё гудело, словно я проглотила улей из тревожных пчёл. — Видео уже в полиции, порнушка со мной в главной роли уже везде. Зои тоже попала под руку, хотя даже не причастна. И всё потому, что я когда-то не подумала, что лучше не бить дважды.

Он вдохнул, выдохнул, сжимая кулаки. Я видела, как его челюсть напряглась, как он пытается сдержать себя. Его синие волосы были взъерошены, и я заметила, как его пальцы дрожат, когда он проводит рукой по лицу.

— Ты понимаешь, что ты могла умереть? — сказал он, и его голос дрожал от напряжения. — Ты понимаешь, что он мог сделать с тобой? У него нет совести. И я бы никогда не узнал, что случилось. Я бы сходил с ума, не зная, где ты.

— Я знаю, — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Но я не думала. Я просто хотела, чтобы всё кончилось.

— И ты думала, что сдаться — это выход? — он шагнул ко мне, и я увидела в его глазах ту самую ярость, которую он носил в себе годами. — Ты думала, что если ты сдашься, всё станет легче? Ты думала, что если ты пожертвуешь собой, мы будем счастливы? Нет, Бекс. Мы не будем. Мы будем ненавидеть себя за то, что не смогли тебя остановить. Мы будем жить с этим чувством всю жизнь. И это будет хуже, чем всё, что ты сейчас чувствуешь.

— Я не знаю, что ещё делать, — я выдохнула, прикрывая глаза, потирая запястья. Я осела, присев на корточки у стены, считая пылинки на полу его прихожей. — Я устала. Я не хочу больше бороться.

— Ну хватит, давай, вставай, — он протянул руку, и я взяла её, чувствуя, как его пальцы сжимают мою ладонь. — Ты не одна. И мы не дадим тебе сдаться. Даже если ты будешь сопротивляться. Даже если ты будешь ненавидеть нас за это. Мы не дадим тебе сдаться.

— А что мне ещё делать? — спросила я, и мой голос дрожал.

— Не знаю. — Он посмотрел на меня. — Я поддержу любое твоё решение. Кроме тупой попытки сдаться. Мы тебя тогда не простим. Если ты не сдашься, мы продолжим бороться, как и раньше.

— Если я не сдаюсь, мы все будем бороться, — сказала я, чувствуя, как внутри пульсирует что-то. — Но я боюсь. Я боюсь, что мы проиграем.

— Если ты не сдашься, мы все будем бороться, — он повторил мои слова, и в его глазах была та же решимость. — Мы будем бороться.

— Я не хочу больше бороться, — сказала я. — Я хочу, чтобы всё кончилось.

— Тогда давай закончим это вместе, — ответил он. — Мы команда. Мы всегда были командой. Даже когда мы делали вид, что это не так. Мы что-нибудь придумаем.

Алекс подвёз меня домой на мотоцикле. Ветер бил в лицо, холодный, пронизывающий, он выдувал мысли, заставлял чувствовать только дорогу. Я прижималась к его спине, чувствовала тепло его тела через куртку. Не говорила ни слова. Он тоже молчал. Только ветер свистел в ушах, и где-то вдалеке слышались сирены — они звучали так же, как в ту ночь, когда я лежала на мокром асфальте и думала, что умру.

У дома отца мы остановились. Я сняла шлем, посмотрела на светящееся окно кухни, задрав голову к многоквартирному дому. Отец дома.

— Ты готова? — спросил Алекс.

— Нет, — ответила я. — Но я должна.

Он кивнул.

Я зашла в дом. Отец сидел на кухне, пил чай. Увидев меня, он поставил чашку на стол. На его лице была та же усталость, которую я видела у себя в зеркале каждое утро. Но в его глазах не было осуждения. Только любовь и страх. Страх за меня. Страх, что он не сможет меня защитить. Страх, что я сделаю что-то, что нельзя будет исправить.

Я села напротив. Смотрела в стол, на его руки, сжимающие чашку. Пальцы дрожали. Я слышала, как за окном шумит ветер.

— Пап, — сказала я. — Я должна тебе кое-что сказать.

Он смотрел на меня. В его глазах — усталость. Но не злость.

— Я слушаю.

Тишина. Тяжёлая, как бетонная плита. Я слышала, как тикают часы на стене, как где-то за окном проезжает машина, как бьётся моё сердце. Я чувствовала, как слова застревают в горле, как они пытаются вырваться наружу, но я не могу их произнести. Потому что если я скажу их, всё изменится. Он будет смотреть на меня по-другому. Он будет видеть меня не как дочь, а как убийцу. И я не знаю, смогу ли я выдержать этот взгляд.

— Я понимаю, если ты не захочешь меня видеть, — сказала я. — Я понимая, если ты...

— Ребекка, — перебил он. Голос был ровным, но в нём слышалась боль. — Что случилось?

— Я убила человека, пап.

***

В канун Рождества я сидел на подоконнике, смотрел на мост, и думал о Бекс. Она была дома, с отцом. Мы переписывались, но не виделись. Ей нужно было время. Я давал ей это время. Она писала мне коротко, односложно, но я чувствовал, что она становится сильнее. Что она выбирает жить. Даже если это трудно. Даже если страшно. Она выбирала жить. И это было важнее всего.

Крис звонил каждый день. Лорен собиралась родить со дня на день. Он сказал: «Мы приедем, как только она оправится». Я сказал: «Я буду ждать». Я думал о том, что у них будет ребёнок, который никогда не узнает, что такое стоять на коленях перед зеркалом в ванной и смотреть, как мать плачет. Который никогда не узнает, что такое сжигать вещи во дворе, потому что они пахнут наркотиками и смертью. И я был рад за них. Даже если не мог быть рад за себя.

В дверь позвонили.

Я открыл.

Кайл стоял на пороге. В руках — бутылка. Та самая. С толстым дном. С иссохшими остатками дешёвого виски. Он держал её без перчаток, и я видел, как его пальцы сжимают стекло.

— Я хочу, чтобы ты подбросил это Джонатану или Ребекке, — сказал он, входя без приглашения.

— Зачем тебе это? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает злость. Пальцы сжались в кулаки. — Зачем ты это делаешь?

— Мне нужно, чтобы они отвлеклись, — он поставил бутылку на стол. — А ты — чтобы работал дальше. Ты должен раскидать по студентам новую партию стимуляторов к январю. Спрос растёт.

— Я не буду этого делать.

— Будешь. — он усмехнулся. — У тебя нет выбора, Фостер. Ты — мой должник. И ты будешь делать то, что я говорю. Потому что если нет — я уничтожу всех, кого ты любишь.

— Нихрена подобного. — сказал я, чувствуя, как внутри закипает злость.

Кайл усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то — не злость, а скорее предвкушение. Как у человека, который знает, что у него есть козырь в рукаве.

— Мы так и будем делать вид, что ты не хотел бы оказаться на этом видео вместо него? — он усмехнулся, и его глаза стали холодными, как лёд. — Что ты не хотел бы трахнуть её? Рыжую. Ты ведь сохнешь по ней. Это видно. Ты смотришь на неё так, будто она — твоя спасательная шлюпка. Но она не спасёт тебя, Фостер. Она — причина всех твоих проблем. И ты это знаешь. — Кайл замолк. Огляделся вокруг, улыбнувшись, видя на журнальном столике оранжевый пузырёк таблеток. Моих таблеток. — Ты не в курсе, она ещё будет покупать?

— Что? — я замер.

— Ну, Блэр. Она покупала, или ты не в курсе? — он лениво пожал плечами словно это ничего не значило. Переводил тему. Мудак. — Хотя ладно, неважно. Мне всё равно чем гасится твоя подружка.

Слова Кайла застряли в голове, как заноза. «Она покупала, или ты не в курсе?». Я хотел верить, что он просто давит, манипулирует, пытается разъединить нас. Но где-то в глубине души закралось сомнение. А что, если это правда? Что, если Бекс действительно брала у него таблетки? Она была в таком дерьме, что могла сделать что угодно. Даже то, о чём я не хотел думать.

Она всегда говорила, что хочет исчезнуть. Что устала бороться. А теперь я стоял и смотрел на человека, который мог подтвердить мои худшие страхи. И я не знал, что хуже: что она купила таблетки, или что она не сказала мне.

— Ты лжёшь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это твой стиль. Ты давишь на слабые места.

— Слабые места? — он засмеялся. — Ты думаешь, это слабое место? Нет, Фостер. Это — реальность. Ты просто не хочешь в неё верить. Потому что если ты поверишь, тебе придётся признать, что она — такая же, как все. Что она тоже ищет спасения в таблетках, в алкоголе, в чём угодно. Что она не идеальна.

— Заткнись, — я сжал кулаки. — Ты ничего не знаешь о ней.

— Я знаю, что она покупала у меня стимуляторы, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд. — Я знаю, что она искала способ забыться. И я знаю, что ты — такой же. Вы оба ищете спасения в том, что вас убивает. И это — ваша настоящая проблема.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и вязкое. — Почему ты хочешь, чтобы я знал?

— Потому что я хочу, чтобы ты сломался, — ответил он. — Я хочу, чтобы ты понял, что она не спасёт тебя. Она только разрушит тебя. И если ты не сделаешь то, что я говорю, я сделаю так, что она узнает, что ты знаешь. Я сделаю так, что она будет ненавидеть тебя за то, что ты не остановил её. Я сделаю так, что она будет знать, что ты — такой же, как я.

— Ты думаешь, я боюсь, что она узнает? — я усмехнулся, и в этой усмешке была вся моя злость и страх. — Нет, Кайл.

— Тогда докажи, что ты сильный. — Он наклонился ближе, и я увидел в его глазах ту самую пустоту. — Сделай то, что я говорю. И я оставлю её в покое.

Я смотрел на бутылку. Стекло было холодным, тяжёлым. Я не трогал её. Я знал, что если я возьму её, я стану таким же, как он. Но если я не возьму, он уничтожит всех, кого я люблю.

— С чего ты взял, что я не выкину её?

— Я знаю, — он усмехнулся. — Поэтому я и отдаю её тебе. Потому что ты — мой должник. И ты будешь делать то, что я говорю. Ты будешь делать это, потому что если ты не сделаешь, я уничтожу тебя и всех, кто тебе дорог. Я уже уничтожил твою подругу. Я сделаю так, что она будет страдать ещё больше. Ты понял?

— Понял, — сказал я, чувствуя, как внутри пульсирует что-то тёмное и вязкое. Ярость. Страх. Отчаяние. И где-то глубоко — холодная, пугающая решимость.

У меня не было выбора..

Но, смотря на бутылку, я вдруг понял: это был не просто шантаж. Это была проверка. Кайл хотел увидеть, насколько далеко я готов зайти. Хотел проверить, сломаюсь ли я. И в этот момент что-то внутри меня переключилось.

— Кстати, — сказал Кайл, уже стоя у двери. — Мой заказчик хотел бы, чтобы вы знали: всё только начинается. Это не моя идея — давить на вас. Я просто выполняю работу.

— Какой заказчик? — спросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Кто он?

— Не твоё дело, Фостер. Твоё дело — делать то, что я говорю. И помни: если ты попытаешься обмануть меня, я уничтожу всех, кого ты любишь. И ты будешь знать, что это твоя вина. Потому что ты не сделал того, что я сказал. Потому что ты был слабым. Потому что ты не смог защитить их.

Он вышел.

Я больше не хотел быть жертвой. Я хотел выиграть.

Пряник подошёл, ткнулся носом в мою руку, заскулил. Он чувствовал мою тревогу. Он знал, что что-то не так.

— Пряник, — сказал я, глядя на пса, который смотрел на меня с тревогой. — Кажется, нам придётся придумать план. Или просто сделать вид, что мы знаем, что делаем. Обычно это работает.