Глава 30: финальный аккорд

Не стоит недооценивать бесспорную силу простой человеческой любви.

Парк у озера в этот час казался вырезанным из старой, выцветшей фотографии — слишком тихим, слишком правильным, будто его нарисовали специально для прощания. Воздух дрожал от предзакатного света, прозрачный и тонкий, как лезвие, и каждый звук — шорох гравия под ногами, далёкий всплеск воды, крик чайки где-то над головой — отдавался в груди глухим эхом. Дорожка вдоль воды была усыпана мелким гравием, хрустевшим под моими кедами, и этот звук — единственный, кроме нашего дыхания, — нарушал вечернюю тишину.

Солнце клонилось к закату, разливая по водной глади цвета тёплой меди и старого золота. В этом свете даже обычные утки, снующие у берега, казались золотыми, почти сказочными, их перья переливались, будто покрытые драгоценной пыльцой. Где-то на противоположном берегу играла музыка — тихая, почти невесомая, доносимая ветром обрывками, словно из другого мира, где всё ещё можно было быть просто счастливым. Там, за деревьями, кто-то смеялся — далеко, приглушённо, и этот смех был похож на обещание, которое я не могла сдержать, на воспоминание о том, чего у нас никогда не было и, возможно, уже не будет.

Я шла чуть впереди, и каждый мой шаг отдавался где-то в груди глухим эхом. Ботинки оставляли на влажном песке следы, которые тут же затягивала вода. Мои пальцы, сжатые в кулаки, дрожали — не от холода, а от напряжения, которое накапливалось неделями, давило на рёбра, вытесняло воздух из лёгких. Стивен плёлся сзади — я ощущала его присутствие каждой клеткой, его напряжённые плечи, его руки, засунутые в карманы лёгкой куртки.

Он всегда так делал, когда нервничал: прятал руки, будто боялся, что они выдадут его чувства. Мы не говорили уже минут десять, и эта тишина была тяжелее любых слов, она давила на плечи.

— Ты всегда любила это место, — наконец сказал он, когда мы подошли к старой скамейке, стоящей у самой воды. Её дерево потемнело от времени и влаги, потрескалось, но оно всё ещё хранило тепло дневного солнца. — Помню, как ты однажды сказала, что здесь можно дышать. Что воздух здесь не такой тяжёлый, как в городе.

Я села на скамью, чувствуя, как нагретое дерево отдаёт тепло через джинсы. Вода у моих ног была почти стеклянной, в ней отражались облака — белые, пушистые, такие далёкие, что хотелось коснуться их рукой.

— Это особенное место, — сказала я, глядя на закат. — Для меня. Я приходила сюда, когда хотела сбежать от всего. Здесь я могла не быть той, кого все знают. Я могла просто быть. Но теперь я понимаю, что это не про безопасность. Это про честность. С собой. С другими. А я не была честной. Ни с тобой, ни с собой. И это неправильно.

— Я знаю, — сказал он, и его голос был ровным, но я слышала, как он сдерживает дыхание. — Я знаю, что ты не была честна. И я знаю, что я тоже не был честен. Я думал, что если буду делать вид, что всё нормально, то так и будет. Что если я буду рядом, если я буду делать всё правильно, то ты сможешь быть счастливой. Но это не работает. Это никогда не работает.

Я смотрела на воду, на отражение облаков, и чувствовала, как внутри пульсирует что-то — не страх, не боль. Решимость. Она росла во мне, как та самая трава, которая пробивается сквозь асфальт.

Я посмотрела на него. На его светлые волосы, что немного отросли, проявляя светло-каштановые корни, на его руки, которые он наконец вытащил из карманов и теперь сжимал в кулаки. На его глаза — такие же серые, как вода у наших ног, — в которых блестела надежда. Я чувствовала его боль, его страх, его любовь, и это было слишком много, слишком тяжело.

— Расскажи мне о своём будущем, — попросила я, чувствуя, что нам обоим нужно что-то светлое. — Что ты хочешь делать дальше? Ты всё ещё хочешь быть врачом?

Он улыбнулся — грустно, но в его глазах мелькнул тот самый свет, который я видела, когда он говорил о медицине.

— Я хочу помогать людям, — сказал он, и его голос стал твёрже. — А ты? — он повернулся ко мне. — Что ты хочешь делать дальше? Когда всё это кончится? Ты всё ещё хочешь быть журналистом?

— Я хочу писать, — сказала я, и в моём голосе была такая же уверенность. — Я хочу рассказывать истории. Я хочу говорить о том, что мы пережили, о том, что мы вынесли. Я хочу, чтобы люди знали, что есть свет даже в самые тёмные времена. Что можно сломаться и собрать себя заново. Что можно потерять всё и найти что-то новое. Я хочу, чтобы они знали, что они не одни.

Мы сидели в тишине, глядя на закат, и я чувствовала, как между нами появляется что-то новое. Не любовь, не дружба. Понимание.

Птицы улетали на ночлег, их крики становились всё тише, и наступала та особенная тишина, которая бывает только перед тем, как день уступает место ночи.

На следующий день Джесс заехала ко мне с кофе и двумя огромными пончиками, которые купила в круглосуточном. Она ввалилась в дверь без стука, как всегда, и я почти улыбнулась — впервые за долгое время. От неё пахло дешёвыми духами и весной — той самой, которая наконец-то пришла в город, пробиваясь сквозь серость и холод. Её розовая кофта сегодня была особенно яркой — почти неоновой, как будто она хотела залить светом мою серую кухню. На пальцах блестел новый маникюр — с маленькими сердечками.

— Ты выглядишь так, будто тебя переехало, — сказала она, ставя кофе на стол. — Или просто выспалась. Трудно отличить, когда ты всегда выглядишь как зомби. Но сегодня ты выглядишь как зомби, который хотя бы выпил кофе. Это прогресс. Я принесла пончики с посыпкой. Твои любимые. Или нет? Ты любишь с посыпкой? Я уже не помню. Но если нет, я их съем сама.

Она толкнула ко мне тарелку, и я взяла пончик. Сладкий, липкий, он пах жареным тестом и сахарной пудрой. Я откусила, и на мгновение мне показалось, что всё не так уж плохо.

— Как там твои проекты по организации мероприятий? — спросила я. — Ты говорила про свадьбу с бабочками. Как там дела? Ты уже всё спланировала?

— О, да! — её глаза загорелись. — У меня первый крупный заказ. Свадьба. Винтажная. С живыми бабочками. Две тысячи штук. Представляешь? Две тысячи бабочек, которые выпускают в конце церемонии, и они летят прямо в закат. Это будет похоже на сказку. И я хочу, чтобы ты пришла. Там будет открытый бар. И красивые люди. И, возможно, даже не будет полиции. Я специально проверяла. Это мой новый стандарт: «Никаких трупов, только бабочки». Я даже хочу сделать это моим слоганом.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Я подумаю.

— Ты не подумаешь, ты придёшь, — она взяла ещё один пончик. — Потому что ты моя подруга, и я люблю тебя. Даже когда ты выглядишь как дерьмо. Даже когда ты отказываешься от моих пончиков. Если ты не придёшь, я обижусь.

Мы сидели на кухне, пили кофе, и я чувствовала, как внутри становится теплее. Джесс была рядом. Она всегда была рядом. Даже когда я не замечала. Даже когда я была слишком занята своей болью, чтобы видеть, как она пытается меня развеселить.

Джон пришёл вечером, когда я уже собиралась лечь. Он стоял на пороге, сжимая в руках старую папку с бумагами, и выглядел так, будто собирался признаться в чём-то страшном. В его глазах была та же смесь страха и решимости, которую я видела у него, когда он решил остаться с нами после Хэллоуина. Свет в коридоре падал на его лицо, делая его старше, почти чужим.

— Я должен тебе кое-что показать, — сказал он, проходя в гостиную.

Он положил папку на стол и открыл её. Внутри были сертификаты, расписания, конспекты — всё, что связано с актёрским мастерством. Бумаги пахли типографской краской и свежими чернилами.

— Я втайне от отца записался на курсы, — сказал он, и его голос дрожал. — Я вру ему, что учусь на финансиста. Но я не могу больше притворяться. Даже если он никогда не узнает. Я должен попробовать. Это единственное, что я умею делать. Ну, кроме как врать и выглядеть убедительно. Хотя это тоже актёрство, по сути. Я хочу быть собой. Хотя бы на сцене. Хотя бы на несколько часов в неделю.

— Ты сделаешь это, — сказала я. — Ты — прирождённый актёр. Я видела, как ты играл. Ты был убедителен. Даже когда врал. Особенно когда врал. Ты умеешь заставлять людей верить. Даже когда они не хотят верить.

— Спасибо, — он улыбнулся — робко, почти по-детски. — Ты тоже — прирождённый журналист. Когда напишешь что-то, что сможешь опубликовать? Когда начнёшь говорить о том, что видела? Ты ведь можешь это сделать. Ты умеешь говорить правду. Даже когда это больно. Ты — единственная, кто может рассказать эту историю.

Он замолчал, и я увидела, как его лицо напряглось. Он нервничал.

— Ребекка, — начал он, и его голос дрогнул. — Я хочу спросить тебя кое-что. И ты можешь не отвечать, если не хочешь. Но я должен спросить. Я должен знать.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает любопытство.

— Я знаю, что я сделал тебе больно в прошлом, — сказал он, и его слова были тихими, почти шёпотом. — Я предал тебя. Я позволил ему сделать это. Я смотрел, как он наваливается на тебя, и закрыл дверь, потому что испугался. Потому что я был трусом. Я знаю, что я ошибался. И я не прошу прощения. Я не заслуживаю его. Но я хочу знать, имею ли я право быть твоим другом.

Я смотрела на него. На его дрожащие руки, на его глаза, которые боялись смотреть на меня. Он был испуган. Он был сломлен. Но он был здесь. Он был рядом. И он пытался.

— Ты предатель, — сказала я, и в моём голосе не было злости. Только усталость. — Я помню, как я кричала, и ты не услышал. И я носила это в себе годы. Я носила это как занозу под ногтем, которая болит каждый раз, когда ты думаешь о ней.

Он опустил голову, и я видела, как его плечи дрожат. Он не плакал, но был на грани.

— Но ты исправил это, — продолжила я, и мой голос стал мягче. — Ты помог мне. Ты был рядом, когда я нуждалась в тебе. Ты пожертвовал своей мечтой, чтобы защитить меня. Ты рисковал собой, чтобы спасти меня. И это больше, чем просто «прости». Это то, что делает тебя человеком, которому я могу доверять. Ты изменился, Джон. Ты стал лучше.

Он смотрел на меня, и я видела, как слёзы подступают к его глазам. Он не плакал — он просто смотрел, как будто не мог поверить, что я сказала это.

— Но ты всё равно предатель, — добавила я с лёгкой улыбкой, и он замер. — И я, наверное, никогда не забуду тот вечер. Но я могу с этим жить. И, знаешь, я даже могу иногда позволять тебе обнимать меня. Если ты обещаешь не становиться слишком сентиментальным. Это не в твоём стиле.

— Я не обещаю, — он улыбнулся — робко, но искренне, и в его глазах мелькнула надежда. — Я могу быть очень сентиментальным, если захочу.

— Тогда давай попробуем обойтись без этого, — я шагнула к нему и протянула руки. — Но раз уж ты начал, давай уже.

Он обнял меня — крепко, но осторожно, будто боялся, что я исчезну, если надавит сильнее. Его пальцы дрожали, когда он сжимал мои плечи, и я чувствовала, как его дыхание сбивается, как он пытается успокоиться.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что ты дала мне шанс.

— Не благодари, — я улыбнулась. — Ты сам заслужил его. И, Джон... ты не должен быть идеальным. Ты просто должен быть собой. А ты уже умеешь это делать. Просто иногда забываешь.

— Я не забуду, — сказал он, отстраняясь. — Обещаю.

— Посмотрим, — я усмехнулась, и в этой усмешке не было злости. — Но я верю тебе. Хотя бы сегодня.

Звонок из полиции раздался в середине июня. Я стояла на кухне, пила кофе и смотрела в окно, когда телефон завибрировал. Внутри всё сжалось — не от страха, от предчувствия. Я взяла трубку, и голос следователя был ровным, почти безразличным: «Мисс Блэр, вам необходимо явиться в участок. Есть новые обстоятельства по делу Джереми Майклса».

Я смотрела на телефон и чувствовала, как внутри пульсирует холод. Не страх — ожидание. Я знала, что этот день настанет. Я знала, что рано или поздно мне придётся столкнуться с тем, что я сделала. И с тем, что сделали другие. Я знала, что это будет больно. Что это откроет старые раны. Но я была готова. Я должна была быть готова.

В участке меня встретили Стивен, Джесс и Джон. Мы стояли в коридоре, смотрели друг на друга, и каждый из нас знал, что этот день изменит всё. Воздух был спёртым, пахло хлоркой и чужим страхом, и я чувствовала, как напряжение висит в воздухе, как оно давит на плечи. На стенах висели плакаты с надписями «Закон и порядок», и они казались мне насмешкой. Порядка не было. Был только хаос, который мы пытались обуздать. И я знала, что этот хаос может уничтожить нас.

— Что происходит? — спросила Джесс, сжимая сумочку так, что костяшки побелели. Её лицо было бледным, и я видела, как она пытается улыбнуться, но не может. — Я думала, что всё кончилось. Я думала, что мы свободны. Что Кайл больше не будет давить на нас. Что мы можем начать заново.

— Не знаю, — ответил Стивен. Его голос был ровным, но я слышала, как он дрожит.

Мы ждали своей очереди, пока нас вызовут, ожидая, что всё будет как всегда: нас вызовут, мы скажем заученные версии и нас отпустят за недостаток доказательств. Ничего нового, ничего интересного.

Я стояла у входа в участок, помешивая мерзкий, кислый кофе с автомата, когда он зашёл в участок. С адвокатом в костюме с иголочки за своей спиной. Шёл с такой улыбкой, словно покорил весь мир. Словно он был хозяином жизни, а не тем, кого должны были допрашивать.

Кайл.

Джесс моментально подошла ко мне, цепляя меня под локоть, смотря так, словно сейчас её поведут на казнь. Я только кивнула. Говорить нельзя, по крайней мере не здесь, где всё напичкано камерами. Внутри меня всё перевернулось — не от страх, от неожиданности. Я смотрела на него, на его самодовольную улыбку, на его адвоката, и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и вязкое.

Он здесь. Почему он здесь?

Внутри меня боролись два чувства: страх, что сейчас всё вскроется, и странное, почти дикое любопытство. Я смотрела на него, и мне казалось, что я смотрю на себя в зеркало, только в другом измерении, где я — на его месте. Где я сижу в кресле подозреваемого, а он стоит здесь, смотрит на меня с той же смесью страха и любопытства.

Кайл со своим адвокатом ушёл в сторону допросных, где мы бывали не раз. Я слышала, как дверь на том конце закрылась с оглушительным щелчком. Я ринулась в туалет, меня вывернуло наизнанку. Глядя в зеркало, я думала, что это конец, финальный аккорд этой дурной и невыносимой пьесы, где сюжетных поворотов и непроговорённых чувств больше, чем у Шекспира. Моё лицо в зеркале было бледным, как бумага, и я видела, как дрожат мои руки, когда я опираюсь о раковину. Я смотрела в свои глаза — они были пустыми, как у человека, который потерял всё и теперь просто ждёт, когда его заберут. В моей голове билась одна мысль: «Это конец. Они всё знают. Они знают, что это я. Они знают, что я убила его. И сейчас они скажут это. И я сяду. Я сяду за то, что сделала. И я заслуживаю этого».

Как же я ошибалась.

Через полчаса томительного ожидания в коридоре нас вызвали в допросную, всех, в одну. Мы стояли по ту сторону зеркала, я сжимала край футболки, словно меня бы это спасло от того, что сейчас все карты лягут на стол и я отправлюсь в тюрьму, что мои друзья пойдут за мной, потому что защищали меня. Сердце билось бешено, делая кульбиты, тошнота вновь подступала к горлу. Это конец. Они всё знают. Они знают, что это я. Они знают, что я убила его. Они знают, что мы сожгли тело. Они знают всё. И сейчас они скажут это. И я сяду. Я сяду за то, что сделала. И я заслуживаю этого. Мои пальцы впивались в ткань футболки, и я чувствовала, как ногти оставляют следы на коже, но боль была тупой, далёкой — как будто она принадлежала кому-то другому.

А потом я повернулась к зеркалу, к этому дурацкому окну. И меня отпустило. На мгновение я смогла снова дышать. Кайл сидел за столом, сложив руки поверх, с таким выражением лица, словно кто-то убил его любимого питомца. Это почти вызывало во мне триумф. Почти.

Следователь — женщина с короткой стрижкой и усталыми глазами — посмотрела на нас.

— Мы вызвали вас для подтверждения показаний, — сказала она. Её голос был ровным, почти безразличным, как у человека, который слишком часто видит такие дела. — Кайл Уилсон обвиняется в угрозах, распространении наркотиков, распространении порнографии. Вы можете подтвердить, что он шантажировал вас?

— Да, — сказала я, не раздумывая, не размышляя, и мой голос был ровным, хотя внутри всё дрожало.

Я рассказала ей всё, что она попросила: сообщения, угрозы, распространение, порнографическое видео. Я даже была готова притащить все листовки, где меня обвиняли в убийстве, если это потребуется. Я говорила, кивала, отвечала на её поставленные вопросы. Внутри всё переворачивалось, совершало круг, возвращалось на место и вновь проваливалось вниз. Он сидит там, где должна быть я. Его обвиняют в том, от чего мы так долго страдали. Он получил по заслугам. Но вопрос оставался открытым: как так сложилось? Как бутылка оказалась у него? Как он мог быть таким глупым?

Кайл смотрел на меня с ненавистью, хоть и не знал наверняка, я ли за зеркалом, за односторонним дурацким стеклом в допросной. Его глаза были холодными, как лёд, и я чувствовала, как они прожигают меня насквозь. Он пытался что-то сказать, но его адвокат положил руку ему на плечо, и он замолчал.

После допроса мы вышли на улицу. Солнце уже садилось, и воздух был тёплым, почти приятным. Я стояла у входа, сжимая телефон, и пыталась дозвониться до Алекса. Сброс. Снова сброс. Я смотрела на экран, на надпись «Абонент недоступен», и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Эта пустота была не той, что раньше — не чёрная, не вязкая. Она была похожа на чистый лист, на котором ещё можно было что-то написать. Но я не знала, что писать. Я не знала, как начать новую историю без него. Если Кайл больше не в игре, почему он не появился? Почему не вернулся?

— Всё ещё заблокирована, — сказала я, глядя на экран. Голос был ровным, но внутри всё дрожало.

— Он заблокировал всех, — ответила Джесс. Её голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится, что если скажет громче, то сломает что-то.

— Может, он просто уехал, — сказал Джон. — Перезагрузиться. Ему нужно было время. Ему нужно было пространство. Ему нужно было подумать о том, что он сделал. И о том, что он должен сделать дальше.

— Или умер, — пошутила я, но осадок остался. Шутка была плоской, как старый пончик, и в ней не было ни капли веселья, только боль, которую я не могла скрыть.

Нас вызывали в суд, на первое заседание, состоявшееся в конце июня, как свидетелей.

Зал суда был большим, холодным, с деревянными скамьями и высокими потолками, которые, казалось, давили на плечи. Пахло старым деревом, полировкой и чем-то ещё — запахом справедливости, который не всегда был на твоей стороне. Мы сидели в первом ряду, смотрели на Кайла, который сидел за столом защиты, и на его адвоката — человека с дорогим костюмом и ядовитой улыбкой. Свет падал на его лицо, делая его старше, почти чужим, и я чувствовала, как он смотрит на нас — на меня, на Джесс, на Стивена, на Джона — с той же холодной ненавистью, которую я видела в глазах Кайла.

Адвокат Кайла затягивал время. Он задавал вопросы, просил отсрочки, ссылался на недостаток доказательств. Его голос был ровным, почти монотонным, как у человека, который привык выигрывать любые дела. Но я видела, как он нервно поправляет галстук, как его пальцы дрожат, когда он перелистывает бумаги. Он тоже боялся. Он тоже не знал, чем это кончится. И это знание было сладким, как тот пончик, который я съела утром.

— Мы просим перенести заседание для более тщательного изучения материалов, — сказал он.

Судья согласился. Заседание перенесли на две недели.

Я вышла в коридор, подошла к автомату с кофе. Жидкость была горькой, как моя жизнь, но я пила. Вдруг я услышала голоса за поворотом. Они были громкими, срывающимися, и я узнала голос Кайла. И ещё один — холодный, жёсткий, как сталь, от которого у меня побежали мурашки по спине. Я замерла, прислушиваясь, чувствуя, как внутри закипает нездоровое любопытство.

— Твоя задача была простой, Кайл! — голос был злым, требовательным, почти истеричным. — Узнать, что случилось с Джереми! А ты вместо этого начал торговать наркотой! Разводить этих детей! Снимать порно! Ты обосрался! Теперь ты сам разбирайся! Я не собираюсь вытаскивать тебя из этого дерьма! Ты сам выбрал это!

— Я не знаю, Маркус! Я не знаю, что случилось с твоим братом! — голос Кайла был умоляющим, почти жалким. — Я делал всё, что ты просил! Я следил за ними! Я давил на них!

— Ты делал только то, что хотел, и проебался! — Маркус повысил голос, и я услышала, как что-то упало на пол — может быть, папка, может быть, телефон. — А теперь сиди в тюрьме и думай о том, как ты всё испортил! Я не буду помогать тебе! Ты сам выбрал это дерьмо!

Мужчина ушёл, громко хлопнув дверью. Я вышла из-за угла, нагнала Кайла. Его лицо было бледным, и я видела, как он сжимает челюсть, как его пальцы дрожат, когда он пытается унять эту дрожь. Он выглядел так, будто его только что переехало, и я почти почувствовала жалость. Почти.

— Это брат Джереми? — спросила я. — Он заставил тебя шантажировать нас? Он был тем, кто стоял за всем этим?

Кайл усмехнулся, но в его глазах был страх. Он смотрел на меня, и я видела, как он сжимает челюсть, как он пытается сохранить лицо, но не может.

— Ты не сможешь прыгнуть выше головы, как твой друг, — сказал он. — Он думал, что умнее. Он ошибся.

— Где Алекс? — я схватила его за руку, сжала так, что он поморщился.

Кайл молчал. Потом вырвался и ушёл, оставив меня стоять в пустом коридоре. Я смотрела ему вслед, и внутри пульсировала пустота.

Он ошибся.

Второе заседание было жёстким. Прокурор, женщина с острым взглядом и стальным голосом, добавила новые доказательства. Она читала списки клиентов Кайла, включая моё имя. Я сидела на скамье свидетелей, смотрела на Кайла, и чувствовала, как внутри пульсирует холод. Свет ослеплял, и я чувствовала, как все взгляды устремлены на меня, когда я встала на трибуну.

— Мисс Блэр, вы подтверждаете, что приобретали таблетки у мистера Уилсона? — спросил прокурор.

Я смотрела в зал, на лица друзей. Я знала, что они смотрят на меня, и это было тяжелее всего. Я знала, что они не осуждают меня. Но я чувствовала их взгляды на своей коже, и они жгли, как огонь.

— Да, — сказала я, и мой голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Я принимала таблетки, которые он мне дал. Это было несколько раз. Я не знала, что это была за дрянь...

Я старалась не смотреть на них. Я смотрела на свои руки, на столешницу, на слова, которые я произносила. Шли вопросы: когда это было, что конкретно за препарат, как состоялась сделка. Я отвечала на автомате, механически. На экране предоставлялись доказательства, то, что нашли у Кайла, сообщения. Кайл смотрел на меня с ненавистью. Его адвокат пытался возражать, но прокурор продолжила.

Затем она объявила о бутылке. Найденной. С ДНК Джереми и частицами останков. Наводка пришла анонимно. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Бутылка. Та самая бутылка, которую я держала в руках в ту ночь. Та самая, которую я использовала, чтобы защитить себя. Я смотрела на прокурорский стол, где лежал прозрачный пакет с уликой, и чувствовала, как внутри пульсирует паника. Они нашли её. Они всё знают. Теперь нас посадят.

В зале поднялся шум. Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Я хотела закричать. Я хотела сказать, что это я. Но я не могла. Когда адвокат Кайла начал оспаривать, прокурор зачитал результаты:

— По анонимной наводке мы провели экспертизу местности. На месте у старого лесоповала было найдено место захоронения. Вероятно, тело было сожжено и после залито химией, но эксперты смогли подтвердить совпадение с ДНК Джереми Майклса. — Прокурор замолчала. На экране вывели место сожжения. Тот лес, я помнила его как вчера. А после — бутылка. В пакете, с иссохшими остатками виски, толстым дном. — Данная бутылка была найдена в квартире мистера Уилсона, с его отпечатками и смазанными остатками ДНК, что совпадают с останками, найденными в Петалуме.

Я застыла. Какого хрена? Земля стала уходить из-под ног. Пока прокурор продолжала говорить, я спускалась с трибуны, возвращаясь на своё место. Сжимала край скамьи, ломая кончики ногтей, до боли. Я смотрела на Кайла, встречаясь с ним взглядом. Он не ожидал, он был напуган. В груди пульсировала паника вперемешку с триумфом. Всё кончилось. Я сдержала улыбку, опустив голову. Джесс, сидящая рядом, накрыла мою ладонь своей, сжимая мои поледеневшие пальцы. Я закрыла глаза, перенимая тепло её ладони. Всё кончилось. Я не понимала, как так вышло, что это повесили на Кайла, но я не могла думать об этом. Я просто чувствовала облегчение, которое смешивалось со страхом.

Кайла обвинили в угрозах, распространении наркотиков, убийстве Джереми, сокрытии тела и распространении порнографии. Его лицо было белым, как бумага. Он смотрел на меня с ненавистью. Но я не боялась его.

Виновен.

Когда объявили приговор, я вышла из зала. Не слышала голосов друзей. Только одну мысль в голове: Алекс. Почему его не было в участке? Не было на заседании? Где он?

Я сразу набрала отца. Рассказала слишком быстро, тихо, вкратце, что было, что Кайла посадят.

— Пап, это сделал Алекс. Я знаю. Он подставил Кайла. — Отец долго молчал, я слышала тяжёлый вздох на том конце провода.

— Не торопись с выводами.

Я не слушала его. Уже нет. Я смотрела на свои руки и не знала, плакать или смеяться.

Мы возвращались домой, словно ничего не было, словно все полтора года были пустышкой. Наш личный ад оказался позади: Кайла посадят, больше не будет его игр, но брат Джереми... Эта фигура на шахматной доске волновала меня гораздо больше. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, кто он. Но я знала, что он не остановится. Он будет давить. Он будет искать правду. Он будет искать нас.

Мы могли жить, могли дышать без оглядки, пока что. Джесс так радовалась, что закатила вечеринку. Пиво, химозный коктейль в кувшине, напоминающий мне взрыв завода по производству розовых блёсток. Она разливала его по стаканчикам с таким энтузиазмом, будто это было шампанское на её собственной свадьбе. Её смех звенел, разносился по комнате, и я почти верила, что можно забыть о том, что было.

— Ты отравить нас захотела? — я сомнительно поглядела на напиток, который она разливала по стаканчикам, и тот переливался, словно кто-то выпотрошил единорога. Розовые блёстки кружились в жидкости, как снежинки, и я не была уверена, что это вообще можно пить.

— Это пищевые блёстки, так что пей! — объявила она, всучив мне стаканчик и не оставляя мне выбора. На вкус это была приторная сладкая вата с отвратительным ароматизатором персика. Я скривилась, взяв кусочек пиццы, чтобы заглушить сахарный взрыв на рецепторах. — Ну как?

— Хуже не бывает, клянусь, — я посмеялась. Джон, в отличие от меня и Стивена, пил и не кривился. Он сделал глоток, и его лицо не изменилось — он был либо очень мужественным, либо у него просто не работали вкусовые рецепторы. Джесс, заметив это, хихикнула и подлила ему ещё.

Всё казалось легче, как и должно было быть изначально, когда мы учились в школе, когда казалось, что вся беззаботная юность впереди, что должна была быть наполнена прекрасными моментами, а в итоге у нас был труп, общая тайна и страхи. Мы сидели в гостиной, ели пиццу, пили этот дурацкий коктейль, и на мгновение мне показалось, что мы снова стали теми, кем были до всего этого дерьма.

На заднем плане играла музыка с колонки, приглушённо. На телеке шла какая-то передача с интервью со звёздами. Смех звучал эхом, запах приторных духов Джесс, свежести смородины от Джона, сладкой ваты от напитка и пряной пиццы окутывал. Я развалилась на диване, смеясь до слёз с Джоном с нелепого рассказа из театрального, где он пытался два месяца отшить девушку и не знал, что делать, а в итоге сблизился с её братом, но долго это не продлилось. Его голос был живым, настоящим, и я почти забыла о том, что мы потеряли.

— И что, ты так и не понял, что она хотела от тебя? — спросила Джесс, приподнимая бровь. — Серьёзно, Джон, иногда я удивляюсь, как ты вообще выживаешь в этом мире. Ты же даже намёков не понимаешь. Мы могли бы оставить тебя в лесу, и ты бы даже не понял, что это был знак.

— Я просто не умею читать намёки, — пожал он плечами. — Мне нужны прямые слова. Или, знаешь, чтобы меня привязали к стулу и заставили слушать. Но это уже другая история.

Мы засмеялись, и этот смех был таким лёгким, таким настоящим, что я почти поверила, что всё хорошо. Но потом я посмотрела на телевизор. В рекламном перерыве почему-то показывали сводку последних новостей. Я замерла, мой смех стих. Меня окутала тишина, только слова с телевизора. Я смотрела на экран, и мне казалось, что я смотрю на что-то чужое, что не имеет ко мне отношения. Что это просто новости, которые проходят мимо. Но потом я увидела его мотоцикл.

«...Полиция обнаружила разбитый мотоцикл... На сиденье обнаружена кровь. Ведётся поиск владельца, студента художественного колледжа...»

Я ощутила себя маленькой, словно мне снова одиннадцать, я на пляже, горячий песок под ногами, скинутые наспех кеды, дурацкий портфель с чеширским котом. И он. Воздух вокруг меня стал густым, как патока, и я не могла дышать. Слова из телевизора врезались в меня, как осколки, и я чувствовала, как они разрывают меня изнутри. Я смотрела на разбитый мотоцикл, на пятна крови на сиденье, и мне казалось, что я смотрю на его тело. Что он там, на этом мотоцикле, и он не вернётся. Что он ушёл навсегда.

Джон положил руку на моё плечо, и я вздрогнула, приходя в себя. Я смотрела на него сквозь пелену, мутную, мерзкую пелену слёз, застилавших глаза. Внутри что-то лопнуло, как шарик, и мне казалось, что сердце развалилось на тысячи кусочков, оседая осколками в желудке. Я ссутулилась, не отводя взгляда от Джона, пока сводка новостей заканчивалась. Стивен и Джесс продолжали смеяться, не видели новости, не слышали, были заняты весельем, пока я, кажется, разваливалась на куски и не могла восстановить дыхание. Я смотрела на них, на их улыбки, на их смех, и чувствовала, как мир рушится вокруг меня.

— Он не умер, — сказала я, и голос был ровным, почти спокойным. — Я знаю. Он не мог умереть. Не так. Не сейчас. Он был слишком упрямым, чтобы умереть. Он был слишком живым, чтобы исчезнуть. Джон, я...

— Ребекка... — Джон мотнул головой, крепче сжимая руку на моём плече. Я дёрнулась, стряхнув её.

— Нет. Не надо. Пожалуйста.

Я смотрела в потолок, и внутри пульсировала пустота. Я хотела закричать. Я хотела разбить что-то. Я хотела найти его и сказать ему, что он не имеет права уходить. Что он не имеет права бросать меня. Что он не имеет права делать это. Что он не имеет права оставлять меня одну с этим чувством вины.

— Эй, чего такие кислые? — Джесс плюхнулась рядом на диван, а я встала, не хотела ничего ощущать, ни прикосновений, ничего. Не хотела слушать. Джон что-то сказал ей, а я не слышала, видела только смазанно, как на засвеченной плёнке, что улыбаться она перестала, как что-то сказала Стивену. Кажется, он выключил музыку с колонки. Я сделала один неуверенный шаг в сторону, ещё один, стремясь на выход. Кто-то звал, или мне казалось. Я ускорила шаг.

— Бекс!

Я не слушала, кажется даже не закрыла дверь, уходя с их квартиры. Села за руль, плевать было на выпитое, но то, что оставила их. Ехала к его квартире, не замечая света фар, не слыша сигналов машин. Не обращала внимания порой на светофоры. Я не могла дышать, думать, не могла ничего. Каждая секунда казалась вечностью. Я сжимала руль так, что костяшки побелели, и чувствовала, как слёзы текут по щекам, как они жгут кожу. Мне казалось, что если я не доеду, если я не увижу его, то всё рухнет окончательно.

Подъезд был тёмным и тихим. Я вбежала по лестнице, чувствуя, как ноги становятся тяжёлыми. Постучала в дверь. Тишина. Заколотила кулаками. Дверь не открывалась. Я колотила снова и снова, пока не почувствовала, что костяшки мои покрылись кровью. Боль была тупой, но она была настоящей — единственным, что держало меня здесь.

Соседка из квартиры напротив высунулась в коридор.

— Я вызову полицию! Прекратите! — крикнула она. — Вы что, не знаете, что здесь никого нет уже неделю?

Я в панике обернулась, слёзы падали на футболку, я хваталась за дверь, стараясь найти в ней опору, чтобы не упасть, не сейчас, пока я не узнаю наверняка. Я должна его увидеть. Он не мог, не мог исчезнуть, не могло такого случиться. Слова Кайла тысячекратно проигрывались в голове. Он ошибся. Я должна была найти его. Я должна была убедиться, что он жив. Я должна была сказать ему, что я не хотела. Что я не хотела, чтобы он умирал. Что я не хотела, чтобы он уходил.

— Не надо! — закричала я. — Это мой друг! Я просто хочу его видеть!

Я постучала ещё раз и ещё. Соседка бурчала, но ушла к себе. Кажется, полицию она всё-таки решила вызвать. Мне было плевать. Неосознанно я дёрнула ручку, ни на что не надеясь. Не заперто. Дверь открыта. Я застыла, сжимая металл в руках, после чего толкнула дверь и сделала шаг внутрь. Темно, пусто, тихо. Слишком тихо. Пряника не встречал, не цокал когтями, не лаял. Тишина, абсолютная. Внутри меня всё оборвалось. Он не был здесь уже давно. И это было страшнее, чем если бы он был здесь и не открывал.

Пыль висела в воздухе, оседая на мебели, на полу, на всём, что осталось от его жизни. Гостиная была разгромлена — опрокинутые стулья, разбитые рамки, разбросанные бумаги. Кто-то искал что-то. Или просто уничтожал. Я смотрела на этот хаос, и внутри пульсировала боль. Я прошла вглубь комнаты, чувствуя, как осколки стекла хрустят под подошвами моих кед. Я смотрела на разбросанные рисунки — его рисунки, которые он так бережно хранил. Теперь они лежали на полу, растоптанные, порванные, как моя надежда.

Я прошла в спальню. Кровать была смята, вещи разбросаны. Рисунки со стен содраны, так же разбросаны по полу. Я заглянула в шкаф, под кровать. Везде. Просто глупые прятки, да, конечно, что же ещё. Идиотка. Я провела рукой по его подушке, и на пальцах осталась пыль. Он не спал здесь уже давно. Воздух был холодным, как в могиле.

Я проверила ванную — таблетки на месте, за зеркалом. Я проверила срок выписки. Около месяца он их не пил, примерно. С крана капала вода, не до конца был закрыт. Я не трогала. Вспоминала, как сидела здесь с ним на полу, когда он разваливался на части. Дыхание спёрло, и я опёрлась на стену.

Может, тебе стоило умереть, когда ты хотел?

Нет, нет, нет. Пожалуйста. Пожалуйста. Я зажмурилась, делая вздох, считала, ощущала холод плитки под рукой и оттолкнулась.

Я прошла на кухню — миски Пряника пусты, в миске из-под воды остался налёт, словно она высохла со временем от того, что её недоливали. Корм на кухонной тумбе заветрился — открыт не первый день. Я потрогала его пальцами — сухой, чёрствый, как моя надежда. Я смотрела на пустые миски и чувствовала, как внутри пульсирует пустота. Я смотрела на пустую квартиру, на его вещи, на его рисунки, и мне казалось, что я смотрю на его могилу. Что он умер, и его похоронили здесь, в этих стенах.

Я свалилась. Просто упала на колени в разрушенной квартире. Он бы не оставил Пряника, он бы не исчез так внезапно по своей воле. Слёзы душили, я чувствовала, как задыхаюсь, и сжалась в клубок, прижав колени к груди. Не помню, сколько времени сидела на его кухне, смотря в пол, вспоминая каждое резкое слово, сказанное ему в последний раз. Он ушёл, его нет. Он ушёл, думая, что я желаю ему смерти, что я его ненавижу. Я вспоминала его лицо, когда я сказала это. Его глаза, в которых была такая боль, что я чувствовала её до сих пор. Я вспоминала, как он смотрел на меня, когда я уходила. Как он не остановил меня. Как он позволил мне уйти. Как он позволил мне сказать ему те слова, которые я не должна была говорить. Как он позволил мне оставить его одного.

Руки дрожали, когда я достала телефон из кармана, роясь в списке контактов. Его абонент недоступен. Никогда уже не будет доступен. Я выровняла дыхание, как могла, слёзы не прекращались. Я набрала Криса. Он ответил после второго гудка.

— Крис... Я, прости, я у Алекса, его... — я захлёбывалась в слёзах, стараясь говорить ровно, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить боль, хоть ненадолго. На миг, но она лишь усиливалась, не прекращалась.

— Ребекка, я в курсе... Мне сообщили, я в курсе. — его голос раздавался тихий, сломанный, хриплый. Он знал. Он уже был в курсе. Я крепче зажала рот ладонью, слыша шуршание на том конце.

На заднем плане я услышала плач — тонкий, жалобный, как звук надежды, которая умирает. Что-то во мне сломалось окончательно. Младенец, который никогда не узнает своего старшего брата. Который не увидит его улыбки, не услышит его голоса. Который не узнает, каким он был — сломленным, но живым. Смешным, но грустным. Сильным, но уязвимым. Который будет расти с этой пустотой внутри — пустотой, которую оставил после себя человек, который даже не успел с ним познакомиться. Который не узнает, каким он был на самом деле. Который не узнает, как он мог заставить тебя улыбнуться, даже когда ты не хотел. Который не узнает, как он мог держать тебя, даже когда он сам разваливался на части. Который не узнает, как он мог быть таким живым. И таким потерянным.

— Крис... это... — начала я.

— Да, — перебил он. — Это его брат. Лорен родила. Алекс должен был приехать...

Я не знаю, сбросила ли я вызов. Просто выронила телефон, опираясь ладонями о пол, ударяя по поверхности, пока кожу не начало жечь. Мне казалось, из меня вырвали кусок меня самой, отняли то, что казалось всегда было моим, а теперь это просто исчезло. Будто этого никогда не существовало, словно этого никогда не было. Дурной сон, наваждение. Я смотрела на свои руки, на красные пятна на ладонях, и не чувствовала боли. Я не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая разрасталась внутри, как чёрная дыра, затягивающая всё, что было когда-то живым.

Я отдалённо слышала голоса. Видела ребят. Меня поднимали с пола, уводили, я что-то отвечала, плакала. Я видела, как мимо проходит полиция, двое, трое, пятеро. Когда я оказалась на улице, ощущала только то, что кто-то держит меня, чтобы я не упала прям здесь. Я смотрела на небо, которое казалось мирным, живым, планета крутилась, солнце светило, птицы пели, люди гуляли и проходили мимо, косо смотря на нас. Конечно, ведь ничего такого не произошло, не для них. Для них это был просто очередной день. А для меня — конец всего. Я чувствовала, как мир рушится вокруг меня, как он превращается в пыль, и я не могу ничего сделать, чтобы остановить это.

Пряника нашли через несколько дней. Мы обзвонили все приюты, все питомники, все ветеринарные клиники в радиусе ста миль. Я не спала, не ела, только искала его. Я чувствовала, что если я найду Пряника, я найду часть Алекса. Я звонила в каждый приют, в каждую клинику, спрашивала, не находили ли они ротвейлера, тёмного, с коричневыми глазами. Я описывала его так, будто описывала самого Алекса. И когда мне позвонили из приюта на окраине города, я сорвалась с места, даже не спросив, как он выглядит. Я знала, что это он.

Он сидел в клетке, худой, с тусклой шерстью, с глазами, которые потеряли блеск. Но когда он увидел меня, он заскулил. Тихо, жалобно, как тогда, в коробке под дождём. Я опустилась на колени, обняла его, чувствуя, как он дрожит, как он прижимается ко мне. Я гладила его за ухом, и он лизал моё лицо, и я чувствовала, как слёзы текут по щекам. Я чувствовала, как он ищет тепло, которое потерял. Как он ищет своего хозяина. Как он ищет Алекса. И я не могла дать ему этого. Я не могла вернуть ему его хозяина. Но я могла дать ему дом. Я могла дать ему любовь. Я могла быть той, кто не бросит его.

— Я заберу тебя, — прошептала я. — Я заберу тебя домой. Ты не будешь один. Никогда.

Через неделю я была на Харни-Уэй. То самое место из сводки новостей. Неподалёку была зона отдыха, вид на залив. Когда-то в этом районе мы бывали все вместе, жарили зефир, Джон играл на гитаре, Алекс рисовал, и мы справлялись, все вместе. Мы были командой, которую только стоит поискать. Ветер бил в лицо, тёплый, солёный, он трепал волосы, выдувал мысли. Я смотрела на место, где нашли мотоцикл, и чувствовала только опустошение. Я смотрела на асфальт, на котором были следы шин, на тёмные пятна, которые могли быть кровью, и мне казалось, что я смотрю на его последние минуты. Его нет. Я смотрела на водную гладь и думала о том, что он мог уйти в эту воду. Что он мог исчезнуть. Что он мог просто уйти, как делал всегда.

Я думала о том, что мы все сделали выбор. Мы выбрали жить. Мы выбрали бороться. Мы выбрали не сдаваться. Даже когда всё казалось безнадёжным. И я должна была жить. Я должна была бороться. Только какой теперь смысл вообще? Мы потеряли его. Мы потеряли всё, что было от прежних нас. Стали убийцами, сообщниками, дилерами, лжецами. Мы все были лжецами по-своему. Только Алекс лучше всех всегда справлялся с этой ролью. Герой трагедии. И я ненавидела себя за то, что сказала ему тогда. За то, что пожелала ему смерти. За то, что не смогла быть сильной. За то, что не смогла сказать ему правду. За то, что не сказала ему, как он был мне нужен.

Я развернулась и пошла обратно.

Дома я села за стол, открыла ноутбук. Пальцы замерли над клавиатурой. Я думала о том, что хочу сказать. О том, что я пережила. О том, что я потеряла. О том, что я нашла. Я думала о нём. О его синих волосах, о его дрожащих руках, о его дурацких шутках, которые заставляли меня улыбаться, даже когда я не хотела. Я думала о том, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу — с надеждой, со страхом, с чем-то, что я боялась назвать. Я думала о том, как он держал меня, когда я плакала, как он не уходил, даже когда я просила его уйти. Я думала о том, как он был нужен мне. Как он был нужен всем нам. И я понимала, что я никогда не скажу ему этого.

Пряник, сидящий в углу комнаты, заскулил. Я слабо улыбнулась, потрепав его за ухом, и он прижался к ноге, в поисках тепла. Отец был против животных, но стоило мне сказать, что это пёс Алекса, он не сказал ни слова, только помог. Я смотрела на Пряника и чувствовала, что это всё, что у меня осталось. Это — и слова, которые я не успела сказать.

Я начала писать. Я писала всю ночь. О Хэллоуине. О друзьях. О любви. О потере. О надежде. Я писала о том, что мы пережили, и о том, что мы стали сильнее. О том, как мы сломались и собрали себя заново. О том, как мы научились доверять, даже когда весь мир говорил нам, что нельзя. О том, как я потеряла его и не знаю, смогу ли найти. Я писала о том, как он научил меня, что можно быть слабой. Что можно просить о помощи. Что можно падать — и находить силы встать. Я писала о том, как он научил меня, что можно любить, даже когда это больно. Что можно надеяться, даже когда кажется, что надежды нет.

Когда я закончила, наступило утро. Солнце пробивалось сквозь шторы, и в его свете я чувствовала, как внутри становится теплее. Я смотрела на экран, на слова, которые я написала, и знала, что это — мой голос. Мой способ сказать то, что я не могла сказать вслух. Мой способ оставить след. Мой способ сказать ему, что он был нужен мне. Что он был нужен всем нам. Что он был не ошибкой. Что он был самым важным человеком в моей жизни.

Я взяла телефон, открыла чат с Алексом. Сообщения по сей день не были доставлены. Контакт потерян. Вне зоны доступа. Я смотрела на пустой экран и чувствовала, как внутри зияла дыра. Она была похожа на чистый лист, на котором ещё можно было что-то написать. На котором я могла бы начать новую историю. Я смотрела на экран и думала о том, что, может быть, однажды он откроет этот чат. Увидит мои слова. И вернётся. Только это была лишь глупая надежда, которая не могла осуществиться. Но я всё равно надеялась. Потому что если я перестану надеяться, у меня ничего не останется.

Я отложила телефон, откинувшись в кресле, и взглянула на стену: старые заметки, наброски статьи, постеры, что я повесила, и рисунок — акварельный кактус с синим цветком. Акварель уже немного выцвела, но он так и висел в центре, как напоминание о том, что было, и о том, что может быть. Я прикрыла глаза.

Может, тебе стоило умереть? — всплыло в голове, и я зажмурилась, прогоняя эту мысль. Нет. Не стоило. Никакая победа не стоит такой потери. Никакая свобода не стоит того, чтобы потерять его. Он был нужен мне. Он был нужен всем нам. И я верила, что он вернётся. Что мы снова увидимся. Что мы снова будем вместе. Даже если это будет не скоро. Даже если это будет больно. Я верила. Потому что если я перестану верить, я потеряю его навсегда. А я не хочу терять его навсегда. Я хочу верить, что он вернётся. Что он не оставил меня. Что он не оставил нас.

За окном вставало солнце. Новый день. Новая надежда. Я открыла глаза и посмотрела на рисунок. На синий цветок, который он нарисовал для меня. На надпись внизу: «Не засыхай без меня». Я провела пальцем по его следам, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Я вспоминала, как он улыбался — той улыбкой, которую он прятал за маской. Как он ушёл, не оглядываясь. И я поняла, что этот рисунок — всё, что у меня осталось. И я должна была сохранить его. Я должна была помнить его.

Пряник подошёл ко мне, положил голову на колени, и я почувствовала его тепло. Я обняла его, и мы сидели так, глядя на восход. Я не знала, что будет дальше. Знала только то, что я буду жить.

Я закрыла глаза и позволила себе почувствовать этот момент. Тишину. Тепло. Надежду. Я не знала, что будет завтра. Но я знала, что я не одна. Что у меня есть друзья. Что у меня есть Пряник. Что у меня есть память о нём. И этого было достаточно, чтобы жить дальше.