Глава 25: Не беги

Такие вещи нельзя оттягивать целую вечность. В какой-то момент пластырь просто необходимо отодрать – больно, но потом все, и становится лучше.

Аудитория опустела. Студенты разбрелись — кто в столовую, кто в библиотеку, кто курить за угол, где вечно толпились люди с красными глазами и дрожащими руками. Лекция по журналистской этике закончилась пятнадцать минут назад, а я всё сидела на месте, смотрела в одну точку на доске, где мелом было выведено: «Факты не лгут, лгут люди».

Ирония.

На столе, придавленная стопкой распечаток, лежала листовка. Кто-то подбросил её сегодня утром, когда я вышла в туалет. Та же бумага, тот же текст — «Убийца» — и тот же дешёвый принтер, который размазывал краску. Я не выбросила. Смотрела на чёрные буквы, пока они не начинали расплываться, превращаясь в серое месиво, а потом снова обретали чёткость, как напоминание: ты не спрячешься, ты не скроешься, мы знаем.

Пальцы дрожали, когда я накрыла листовку ладонью, словно могла сделать её невидимой силой воли. Бумага была шершавой, пахла дешёвым тонером и страхом — моим собственным, который уже пропитал всё вокруг, как тот запах дыма, который не выветривался из волос после Хэллоуина.

Телефон завибрировал — коротко, нервно, как удар под дых.

Новое сообщение с неизвестного номера.

«В Беркли тебя тоже достанут. Это только начало».

Я сжала телефон, сделала скриншот, убрала в папку. В папке уже было тридцать семь скриншотов. Тридцать семь маленьких ядовитых стрел, выпущенных из темноты. Я перестала считать после тридцатого. Потому что если считать — можно сойти с ума. А я и так была на грани. Балансировала на лезвии ножа, и ветер с залива дул всё сильнее, норовя столкнуть вниз.

Год назад, — думала я, собирая вещи в рюкзак. — Год назад я боялась полиции. Боялась, что меня посадят. Боялась, что отец узнает. Боялась, что мир рухнет.

А теперь я боялась собственной тени. Боялась ходить по кампусу одна. Боялась заходить в аудиторию, где меня ждала очередная листовка. Боялась открывать дверь своей квартиры. Боялась смотреть в глаза людям, потому что вдруг они увидят во мне то, что видела я сама, глядя в зеркало по утрам.

Убийцу.

Я вышла в коридор. За окном моросил дождь — мелкий, противный, как в тот вечер в парке, когда я нашла Алекса под аркой и он был пьяный в стельку, с пустыми глазами и мокрыми волосами. Октябрь в Беркли был серым и влажным, он давил на плечи, как чужой взгляд. Листья клёнов, жёлтые и красные, прилипали к мокрому асфальту, как улики, которые нельзя уничтожить, как те капли крови, которые мне до сих пор мерещились в столовой.

Кофейня на Телеграф-авеню была почти пустой в этот час. Горячий пар поднимался от чашек, смешиваясь с запахом корицы и карамели — приторным, слишком сладким, от которого хотелось зажать нос и выбежать на холодный воздух. Я заказала чёрный кофе — горький, без сахара, как всегда. Бариста, парень с длинными дредами и серьгой в брови, посмотрел на меня с лёгким беспокойством:

— Ты уверена? Выглядишь так, будто тебе нужен не кофе, а нормальный сон.

Я кивнула. Не хотелось объяснять, что сон — это единственное, чего я боюсь больше, чем явь. Он пожал плечами и налил американо.

Я села у окна, сжала чашку дрожащими руками. Керамика была горячей, почти обжигала ладони, но я не отпускала — пусть боль напоминает, что я ещё жива. За стеклом — мокрые тротуары, редкие прохожие, велосипедист в жёлтой куртке, который чуть не врезался в столб, потому что смотрел в телефон. Жизнь шла своим чередом. Никто не знал, что девушка с рыжими волосами и кругами под глазами — убийца. Что её руки, обхватившие чашку, когда-то сжимали бутылку с толстым дном. Что её ночи полны кошмаров, а дни — страха.

— Блэр?

Голос сбоку заставил меня вздрогнуть. Кофе плеснул на руку — горячо, обжигающе, на коже выступило красное пятно, похожее на клеймо, — но я даже не отдёрнула. Только замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел, как пружина, которая вот-вот лопнет.

Кайл стоял у моего столика. Светлая рубашка с закатанными рукавами и растёгнутым на две пуговицы воротником обнажала татуировку на шее — змея, обвивающая кинжал, — её я запомнила ещё с той вечеринки, с Хэллоуина. За спиной у него висел рюкзак, в зубах — карточка меню, которую он держал как сигарету. И улыбался той самой улыбкой, которая не касалась глаз. Глаза у него были холодные, как ноябрьский дождь, и в них отражалась пустота, которую я видела у Алекса в самые плохие дни — только там это было отчаяние, а здесь... здесь было что-то другое. Что-то сытое. Что-то хищное.

— Какая встреча, — сказал он, вынимая карточку изо рта и небрежно бросая на стол. Она шлёпнулась на глянцевую поверхность, как листовка с надписью «Убийца». — Ты здесь учишься?

— Ты уже спрашивал, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри всё дрожало — мелко, гадко, как в ознобе, когда градусник показывает тридцать девять, а ты не можешь согреться. — В Беркли. В начале семестра. Не помнишь?

— Ах да, точно. — Он не смутился, сел напротив, даже не спросив разрешения. Стул скрипнул под его весом, и я почувствовала, как напряжение в комнате подскочило на несколько градусов. — Беркли выжимает всех, но тебя особенно. Ты плохо выглядишь, Блэр.

— Спасибо за комплимент, — я отхлебнула кофе. Горько. Как и всё в этой жизни. — Я как раз собиралась уходить.

— Не торопись. — Он наклонился ближе, и я увидела в его глазах притворное сочувствие. Как у кота, который играет с мышью, прежде чем разорвать. — Синяки под глазами, осунувшееся лицо. Не спишь? Ешь? Учишься?

— Это не твоё дело.

— Обижаешь. — Он достал из кармана маленький прозрачный пакетик. Внутри — несколько таблеток. Белые, круглые, с насечкой посередине. Я знала, что это. Они блеснули в свете лампы, как маленькие ледяные осколки. — Держи. Это помогает сосредоточиться и не падать духом. Многие берут. Я тут вообще-то свой человек, Блэр.

— Я не принимаю ничего, кроме прописанного врачом, — сказала я, отодвигая чашку. Желудок скрутило — не от голода, от страха. Пальцы сжались так, что костяшки побелели, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.

— Ты всегда была правильной, — усмехнулся он. — Ну, почти.

Он положил пакетик на стол, рядом с моей чашкой, и достал ручку. На салфетке написал номер — быстрыми, уверенными движениями, почти как художник, который не сомневается в своём штрихе.

— Если передумаешь — пиши. Я тут свой человек, могу помочь. — Он встал, хлопнул меня по плечу — дружески, почти по-отечески, — и ушёл, насвистывая какую-то мелодию, которую я не узнала, но которая въелась в память, как заноза под ноготь.

Я смотрела ему вслед, сжимая край стола так, что побелели костяшки. Пакетик с таблетками блестел под светом лампы, как маленькая бомба замедленного действия — безобидная на вид, но способная разнести всё к чёртовой матери.

Я взяла салфетку. Сжала её. Потом выбросила в урну, вместе с пакетиком.

Но номер запомнила. На всякий случай. Или из паранойи. Сложно отличить, когда за тобой охотятся уже год.

Я шла по кампусу, подставив лицо дождю. Вода стекала по щекам, как слёзы, которых у меня не было. Ветер трепал волосы, срывал листья с деревьев, кружил их в воздухе, как маленькие пожухлые птицы — живые мёртвые вещи, которые не знают, куда приземлиться. Под ногами хлюпал мокрый асфальт, и каждый шаг отдавался глухим эхом где-то в груди.

Он знает, — пульсировало в висках.

Я вспомнила свой проваленный тест по медиаправу. Преподаватель, миссис Чен, женщина с короткой стрижкой и острым взглядом, сказала тогда: «Вы можете лучше, мисс Блэр. У вас есть потенциал, но вы его закапываете». Не «у вас есть проблемы», не «вам нужно учиться». «Вы закапываете». Как будто она знала, что внутри меня — яма, в которую я бросаю всё, что могло бы стать хорошим. Все надежды, все шансы, все возможности. Закопать и забыть.

Телефон завибрировал. Стивен.

Я сбросила. Не могла говорить. Если бы я услышала его голос — спокойный, тёплый, полный надежды, — я бы разрыдалась. А я не могла себе этого позволить. Не сейчас. Не здесь. Не перед всеми этими людьми, которые смотрели на меня как на психопатку.

Он написал: «Ты в порядке?»

Я ответила: «Да. Просто устала».

Отправила. Убрала телефон в карман.

Устала. Какое удобное слово. Оно объясняет всё и ничего. «Почему ты не спишь?» — «Устала». «Почему ты не ешь?» — «Устала». «Почему ты смотришь на мир, как на приговор?» — «Устала». Удобно. И так же бессмысленно, как все мои попытки казаться нормальной.

Ночью мне приснился костёр. Не тот, который мы жгли в лесу, а другой — больше, ярче, жаднее. Я стояла у огня, смотрела, как пламя пожирает тело — не Джереми, а моё собственное. Кожа трескалась, плавилась, стекала с костей чёрными каплями, а я не чувствовала боли. Только пустоту. Потом обернулась. Позади стояли все — Алекс, Стивен, Джесс, Джон. Их лица были пустыми, как маски. А в руках — листовки с надписью «Убийца». Они смотрели на меня, и я знала: они знают. И они не простят.

Я проснулась в холодном поту, прижимая к груди подушку, как щит. Сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло, и первое, что я сделала, — проверила замки. Дверь заперта, окно закрыто. Всё, как всегда. Всё, как я оставила. Но страх не уходил — он сидел под кожей, пульсировал в каждой клетке, как лихорадка, от которой нет лекарства.

Телефон пиликнул. Новое сообщение с неизвестного номера.

«Не хочешь помочь себе?».

Я заблокировала номер. Знала, что бесполезно. Они всегда находят новые. Как будто у них бесконечный запас сим-карт и бесконечный запас терпения. Как будто у них вся жизнь впереди, чтобы медленно, по капле, выживать из меня душу.

Я сжимала браслет-кактус на запястье и смотрела в потолок, где в темноте прятались трещины, похожие на карту несуществующего материка. Металл нагрелся от тела, лежал на коже привычным грузом — единственным, что держало меня на земле, когда всё внутри стремилось в пропасть.

Год назад, — думала я. — Год назад я боялась, что меня посадят. Теперь я боялась, что меня убьют. Или, что хуже, — что я убью себя сама.

***

Парк на рассвете. Холодно, сыро. Трава мокрая от росы, которая была почти как слёзы, только без соли — просто вода, ничего личного. Скамейка, на которой я сидел, давно потеряла свой цвет — серая, потрескавшаяся, как моя жизнь.

Покупатель — парень лет двадцати, в толстовке с капюшоном, натянутым на глаза. Он нервно оглядывался по сторонам, переминался с ноги на ногу, дышал часто и поверхностно — как загнанный зверь, который не знает, откуда придёт опасность. Его пальцы, когда он брал пакет, дрожали так сильно, что я боялся — рассыплет таблетки по мокрой траве, и тогда придётся собирать их по одной, стоя на коленях, как мусор после пикника.

Я передал пакет, он — деньги. Бумага была липкой от пота — его или моего, не важно. Важно было только то, что этот парень сейчас пойдёт домой, проглотит таблетки и будет чувствовать себя богом ровно до тех пор, пока не кончится доза. А потом начнётся ломка. И он снова приползёт ко мне. Или к Кайлу. Или к кому-то ещё. Потому что это не заканчивается. Это никогда не заканчивается.

— Спасибо, — сказал он и исчез за деревьями, как тень, растворился в сером утреннем тумане, оставив после себя только запах дешёвого одеколона и страха.

Я смотрел ему вслед, сжимал купюры в кармане. Пальцы пересчитывали их автоматически, без участия мозга — пятьдесят, сто, двести, пятьсот. Не хватало. Всегда не хватало.

Кайл дал новый список вчера вечером. Я просматривал его, когда шёл в парк, и остановился на одном имени. Перечитал. Перечитал ещё раз. Потом сел на бордюр, прямо на мокрый асфальт, и смотрел на строчку, пока она не начала расплываться перед глазами.

«Ребекка Б., журналистика, Беркли. Стимулятор для сдачи проекта. Срочно».

Я набрал Кайла. Трубку взяли после второго гудка.

— Что это? — спросил я. Голос дрожал, но я старался держать его ровно. Не показывать слабость. Не показывать, что он попал в точку. Не показывать, что сердце сейчас выпрыгнет из груди, потому что это имя, этот адрес, эта девушка — моя, и я не позволю, я никогда не позволю, чтобы её втянули в это дерьмо.

— Что — это? — голос Кайла был ленивым, почти сонным, как у человека, который только что проснулся и уже зевает в чужую душу. — Ты про список? Работай, Фостер. Клиенты ждут.

— Ребекка Б. — Я сжал телефон так, что старый потрескавшийся чехол хрустнул под пальцами. — Почему она в списке?

— А, эта. — Он усмехнулся, и я услышал, как он затягивается сигаретой. Где-то на заднем плане заиграла музыка — глухая, далёкая, как радиоприёмник в соседней комнате. — Твоя подружка сама пришла. Я просто предложил. Не я же заставляю её ломаться. Она, кажется, не спит, не ест, экзамены проваливает. Им бы, Блэр, сосредоточиться.

— Ты врёшь.

— Проверь, если не веришь. — Его голос стал жёстче, сталь под слоем патоки. — А ты, кстати, должен мне за прошлую партию. Пять штук баксов до пятницы. Без опозданий.

Он сбросил вызов.

Я смотрел на экран, на трещину, которая разбежалась по стеклу, как молния, как те трещины на потолке в моей квартире, в её комнате, в каждой чёртовой комнате, где я пытался найти покой. Внутри закипало — не злость, что-то более тёмное, более вязкое. Отчаяние, смешанное с яростью. Ярость на себя, на Кайла, на этот проклятый город, который не отпускал, на каждую секунду этого года.

Он знает, где она живёт, — пульсировало в висках. — Он знает, что она слабая. Он будет давить.

Дома я сломался.

Влетел в квартиру, хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла в старых деревянных рамах, и где-то на лестничной клетке залаяла соседская собака — в ответ на мой крик, которого я даже не заметил. Ударил ногой табуретку — она отлетела к стене, треснула, оставив на обоях вмятину. Вмятина была похожа на улыбку — кривую, издевательскую, как у Кайла. Пряник, который спал на диване, вскочил, прижал уши, сжался в комок — в один миг из огромного ротвейлера превратился в испуганного щенка, забившегося в угол.

— Что ты на меня смотришь?! — закричал я. Голос сорвался, стал чужим, высоким, как у подростка, которого бьют, а он не может ответить. Как у того мальчишки, который стоял в дверях спальни и смотрел на мать с ремнём на шее и не мог закричать, не мог позвать на помощь, мог только смотреть, как её тело медленно перестаёт быть живым.

Пряник сжал голову в плечи, заскулил — тонко, жалобно, как тогда, в коробке, под дождём, когда Бекс прыгнула под машину, чтобы спасти его. Когда я думал, что она сейчас умрёт, и этот пёс останется один, и я останусь один, и мир рухнет в очередной раз.

И я замер.

Смотрел на свои руки — они дрожали. Смотрел на пса — он дрожал. На кухне на столе стояла бутылка виски, почти пустая, и оранжевые баночки с таблетками, которые я должен был принять час назад, но забыл. Или не забыл, а не хотел. Или хотел, но не мог заставить себя. Потому что если принимаю — чувствую себя овощем. Если не принимаю — схожу с ума. И так по кругу, до бесконечности, до передоза, до больницы, до этой чёртовой комнаты, где пахнет антисептиком и страхом.

— Прости, — я опустился на колени, обнял Пряника. Он не отстранился, только прижался сильнее, задышал в мою шею — тёплым, влажным, живым. — Прости, дурак. Я не хотел.

Я плакал. Впервые за долгое время. Слёзы текли по щекам, горячие, противные, они , падали на шерсть Пряника, который сидел неподвижно и терпел. Потому что он единственный, кто умел терпеть меня без условий. Не задавая вопросов. Не требуя объяснений. Просто был рядом, когда весь мир отвернулся.

На столе — таблетки. Виски.

Алекс, ты же знаешь, что нельзя смешивать, — сказал бы Крис. — Ты убьёшь себя.

А зачем мне жить? — подумал я.

Я взял бутылку. Сделал глоток. Обжигающе. Горло сжалось, желудок скрутило. Потом — ещё. Потом высыпал в ладонь горсть таблеток — белых, круглых, тех самых, которые должен был передать покупателю сегодня вечером, но не успел.

Кайл убьёт меня, если я не сделаю заказ, — думал я, глядя на таблетки. — Но Кайл убьёт меня не так быстро, как я сам.

Пряник заскулил громче. Я погладил его — последний раз? — и проглотил всё, что было в ладони. Таблетки были сухими, горькими, они царапали горло, застревали в пищеводе, но я проталкивал их, пока не осталось ничего.

Боль. Жжение в желудке. Темнота, которая наваливалась, как мокрое одеяло, тяжёлая, липкая, не дающая дышать. Я слышал, как Пряник лает — далеко, словно из-под воды. Слышал, как кто-то стучит в стену — соседка снизу, вечно недовольная госпожа Ковальски, которой вечно что-то мешает. Слышал, как она кричит что-то про псину, про тишину, про то, что вызовет полицию.

А потом — удар. Моё тело, наверное, упало. Я не чувствовал. Только видел потолок, который кружился, как карусель. И свет — яркий, белый, режущий глаза. И голоса. Много голосов.

— Дышит.

— Давление семьдесят на сорок.

— Вызывайте реанимацию.

— Пульс нитевидный.

А потом — ничего.

***

Сообщение от Джесс пришло, когда я уже собиралась лечь.

«Алекс в больнице. Передоз. Приезжай».

Я смотрела на экран и не верила. Перечитывала. Снова. Снова. Буквы прыгали перед глазами, расплывались, складывались в бессмысленные символы, как иероглифы, которые я не умела читать. Потом я поняла, что плачу. Слёзы текли по щекам, капали на телефон, и я не вытирала их — пусть.

Я встала, надела джинсы, куртку, кеды — всё, что попалось под руку. Ключи от машины, телефон, кошелёк. Всё остальное — не важно. Ни учебники, которые не прочитаны. Ни конспекты, которые не дописаны. Ни листовки с надписью «Убийца», которые валялись на столе, как мусор, который я так и не выбросила.

Дорога до Сан-Франциско заняла полчаса. Я не помню, как ехала. Помню только, что по мосту «Золотые Ворота» ветер был холодным, и огни мигали в темноте, как глаза хищника. И что дождь начался внезапно — крупные, тяжёлые капли разбивались о стекло, смешиваясь со слезами, которых я не замечала. Дворники скрипели, размазывая воду по лобовому стеклу, и мир за окном превращался в акварель — размытую, серую, бесконечную.

Алекс, ты обещал, — пульсировало в висках. — Ты обещал, что не будешь.

Мне лет двенадцать. Мы бежим по пирсу, доски скрипят под ногами, и я чуть не падаю, потому что споткнулась о собственную шнурку. Алекс хватает меня за руку, дёргает назад.

— Ты как Пеппи Длинныйчулок, вечно влипаешь в истории, — говорит он, но не зло, а с той детской серьёзностью, которая появляется у мальчишек, когда они пытаются казаться взрослыми.

— Отвали, — бурчу я, вырывая руку.

— Не отвалю. — Он идёт рядом, засунув руки в карманы джинсов. — Мэри сказала, если я не приведу тебя домой целой, она не даст мне лимонный пирог.

— Ты просто хочешь пирог, — огрызаюсь я.

— И что с того? — он улыбается. — Хочешь, поделюсь?

Я не отвечаю. Но внутри становится теплее.

Больница. Приёмный покой. Пахнет антисептиком и страхом — этот запах невозможно с чем-то спутать, он въедается в память, остаётся там навсегда, как напоминание о том, что ты смертен. Как тот запах костра, который до сих пор иногда мерещится мне в университетской столовой. Я вбежала в коридор, чуть не сбив с ног медсестру в голубой униформе.

— Алекс Фостер. Пожалуйста, где он?

Она показала на палату в конце коридора — тусклый свет, открытая дверь, из которой доносилось мерное пиканье монитора. Я не побежала — я полетела, не чувствуя ног, не слыша ничего, кроме стука собственного сердца, который заглушал даже громкие голоса в регистратуре.

Ворвалась внутрь.

Он лежал на койке — бледный, худой, синие волосы слиплись сосульками, под глазами — чёрные круги, как у покойника. Капельница в руке, рядом пикает монитор, показывая пульс. Слишком медленный. Или слишком быстрый. Я не знала. Я ничего не знала, кроме того, что он жив. Пока жив.

— Ты идиот! — мой голос сорвался, стал чужим, тонким, каким-то детским. — Ты обещал, что не будешь...

— Я обещал много чего, — его голос — шёпот, хриплый, как у человека, который долго молчал или долго кричал — разницы нет. — Не всё сдержал.

Я села на край кровати, взяла его за руку — холодную, худую, с обкусанными ногтями, в которые въелась чёрная краска. Пальцы были тонкими, почти прозрачными, с проступающими венами, и я боялась сжать их слишком сильно — вдруг они сломаются, как сухие ветки. Он не смотрел на меня — смотрел в потолок, на белёсую плитку, на трещину, которая змеилась от угла к люстре.

— Рассказывай, — сказала я.

— Что? — его губы кривятся в попытке усмехнуться — выходит жалко, больно.

— Всё. С самого начала.

Он молчит. Долго. Я слышу, как пикает монитор, как где-то в коридоре плачет ребёнок, как медсёстры переговариваются на своём непонятном, шипящем языке. Слышу, как дождь барабанит по карнизу — тик-так, тик-так, как часы, которые отсчитывают последние минуты.

— Видео Кайла, — наконец говорит он. — Он показал его мне в августе. Я думал, он блефует. А у него была запись. И скриншоты сообщений. И адрес твоего дома.

— Я знаю, — тихо говорю я.

— Он заставил меня торговать. Стимуляторы. Сначала мелкие партии, потом всё больше. Сказал, что если откажусь — отправит видео в полицию. И ты сядешь.

— Я знаю, — повторяю я. Пальцы сжимают его руку — слишком сильно, но он не вырывает. — И что он тебе ещё обещал?

— А потом он показал мне компромат на твоего отца. Старое дело. Я не знаю, реальное оно или нет, но...

— Я знаю, Алекс.

— И в списке покупателей было твоё имя.

Я замираю.

Воздух становится густым, как сироп. Сердце колотится где-то в горле, и я чувствую, как пульс отдаётся в висках — бум-бум-бум, как тот бас в доме Рокса, где всё началось.

— Он давал тебе таблетки? — Алекс поворачивает голову, смотрит на меня. В его глазах — страх. Не за себя — за меня. Тот самый страх, который я видела у него под аркой, когда он сидел на холодном бетоне и смотрел в одну точку. — Он приходил к тебе?

— В кофейню, — говорю я. — Предлагал. Я отказалась.

— Бекс...

— Я отказалась, Алекс. Я не взяла.

Он закрывает глаза. Выдыхает — шумно, протяжно, как будто выпускает из себя что-то, что сидело внутри слишком долго. Его плечи опускаются, и он становится меньше, словно из него выпустили воздух.

— Я должен был рассказать раньше. Прости.

— Ты врал мне, — я чувствую, как внутри закипает злость. Не на него — на ситуацию. На Кайла. На себя. На этот чёртов город, который нас не отпускает. — Я думала, мы команда.

— Мы команда. Поэтому я молчал. — Он открывает глаза, смотрит в потолок. — Чтобы защитить тебя.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что боялся, что ты возненавидишь меня, — он усмехается — горько, надрывно, и в этой усмешке столько боли, что у меня сводит скулы. — Или, ещё хуже, — захочешь помочь и сама попадёшь в это дерьмо.

Я сжимаю его руку. Молчу. Потому что он прав. Я бы полезла. Я бы влезла в это дерьмо по самую шею, а он бы меня вытаскивал — и так по кругу, до бесконечности, до передоза, до больницы.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорю я. — Но больше никакой лжи. Договорились?

Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что я слышу, как кровь стучит в висках.

— Договорились.

***

Стивен пришёл через час. Я услышал его шаги в коридоре — ровные, уверенные, даже когда он нервничал, он ходил как солдат. Врач в белом халате попытался его остановить: «Только родственники», — но Стивен посмотрел на него с таким холодом, что тот отступил, пробормотав что-то про правила, которые иногда можно нарушить.

Он вошёл, сел на стул, положил свою кружку с трещиной на тумбочку — бережно, почти ритуально, как будто это была не посуда, а священный артефакт. Помолчал. Потом сказал:

— Ты идиот, Фостер.

— Спасибо, Уокер. — Я усмехнулся. — Ты тоже не подарок.

— Но ты наш идиот, — закончил он.

Бекс рассказала ему про Кайла. Стивен слушал, не перебивая, только сжимал свою кружку так, что трещина расширилась, и из неё потекло на стол — чай, чёрный, без сахара, как он любил. Жидкость расползалась тёмным пятном, похожим на карту, по которой мы пытались найти выход.

— Нужно собрать всех, — сказал он. — Это не только твоя проблема.

Джесс приехала через два часа, с красными глазами и дрожащими губами. Она заскочила в палату, сжала мою руку так, что хрустнули кости, и прошептала:

— Ты ненормальный.

— Тоже слышал, — ответил я.

— Я думала, что ты сильнее, — она заплакала.

— Я думал тоже.

Она села на край кровати, уткнулась лицом в моё плечо. Я не знал, что делать. Не умел утешать. Просто лежал и смотрел в потолок, пока она рыдала — громко, взахлёб, не стесняясь. Её розовый свитер промок от слёз, тушь потекла, и она выглядела как маленькая девочка, которой страшно одной в темноте. Я погладил её по голове — неловко, неумело, как гладил Пряника, когда тому снились кошмары.

Потом подошёл Джон. Я не знал, что он оказался в городе на осенние каникулы — должно быть, судьба или ирония, какая разница. Он не плакал, не говорил глупостей. Просто кивнул:

— Живой?

— Живой, — ответил я.

— Хорошо, — сказал он и сел в угол, сложив руки на груди.

Потом Бекс вышла в коридор поговорить со Стивеном, Джесс ушла в туалет умываться. В палате остались только я и Джон.

— Спасибо, что приехал, — сказал я.

— Не благодари, — он посмотрел на меня. — Ты бы сделал то же самое.

— Не знаю. — Я смотрел в потолок. — Я вообще ничего не знаю.

— Тогда узнаешь.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом — ночь, дождь, редкие огни. Свет фонарей отражался в лужах, расплывался жёлтыми пятнами. Его силуэт был тёмным, почти невидимым, и если бы не отражение в стекле, я мог бы подумать, что он приснился.

— Я позвоню отцу, — сказал он. — Попрошу помощи.

— Твой отец ненавидит тебя. Ты думаешь, он поможет?

— Не знаю. — Джон сжал край подоконника. Пальцы побелели. — Но попробовать стоит.

— А если не поможет?

— Тогда найдём другой способ. Всегда есть другой способ.

***

В палате было тесно для пятерых, но мы втиснулись. Джесс сидела на стуле, поджав ноги, и кусала губу — я видела, как она старается не плакать. Её идеальный маникюр был обломан — видимо, нервничая, она грызла ногти, как в детстве, когда боялась темноты. Стивен стоял у стены, скрестив руки на груди. Джон — у окна. Я — на краю кровати, рядом с Алексом.

— Рассказывай, — сказал Стивен.

Алекс повторил всё — от начала до конца. Видео. Шантаж. Сделки. Списки покупателей. Фальшивый врач, который исчез. Угрозы отцу Бекс. Угрозы матери Бекс. Его голос был ровным, почти спокойным — как у человека, который пересказывает чужую жизнь. Но я видела, как дрожат его пальцы, сжимающие край одеяла. Как пульсирует жилка на виске. Как он сглатывает перед тем, как произнести самые страшные слова.

— Кайл назвал имя того, кто ему помогает? — спросил Стивен, когда Алекс закончил.

— Сказал, что есть друзья. — Алекс покачал головой. — Один очень заинтересован в том, чтобы мы сели.

— Брат Джереми? — предположила Джесс. — Или кто-то из его семьи?

— Не знаю. — Алекс закрыл глаза. — Я пытался узнать, но у меня нет ресурсов.

— У меня есть, — сказал Джон. Все повернулись к нему. — Я позвоню отцу. Он мудак, но у него есть связи. Частные детективы, юристы. Может, он сможет выяснить, кто стоит за Кайлом.

— Твой отец не захочет помогать, — сказала Джесс.

— Я попрошу, — Джон сжал челюсть. — Не для меня. Для вас.

— Мы не полиция, — сказала я, беря инициативу в свои руки. — Но мы можем переиграть Кайла. Нужно собрать доказательства. Алекс, ты можешь вести дневник сделок? Даты, суммы, имена.

— Могу, — он кивнул.

— Стивен, ты можешь узнать, кто из покупателей готов дать показания?

— Медики — народ трусливый, — он усмехнулся. — Но парочка есть.

— Джесс, ты можешь следить за Кайлом? Заметить, с кем он встречается, куда ходит?

— Я попробую, — она вытерла глаза. — Он не дурак, но я постараюсь.

— Джон, твой отец — детективы. Узнай, кто за ним стоит.

— Сделаю, — он кивнул.

Мы смотрели друг на друга. Пятеро. Как тогда, в лесу. Только теперь мы не жгли тело — мы собирались поймать того, кто хотел нас уничтожить.

Стивен нашёл меня в коридоре, когда я вышла попить воды из кулера.

— Ты как? — спросил он, обнимая меня. Его руки были тёплыми, уверенными, и я на секунду позволила себе просто стоять, чувствуя его тепло, не думая о том, что будет завтра.

— Устала, — я уткнулась в его плечо. — Боюсь. Зла. Всё вместе.

— Я знал, что он что-то скрывает, — сказал Стивен. — Но не спрашивал. Думал, сам расскажет. Я должен был...

— Никто не должен был, — перебила я. — Мы все делали ошибки. Теперь будем исправлять вместе.

Он поцеловал меня. Его губы были тёплыми, мягкими, в них не было ни страха, ни паники — только спокойствие. Я не отстранилась.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я.

Не «я тоже». Просто — «я знаю».

Он кивнул. Не настаивал. Только обнял крепче, и мы стояли так в пустом коридоре, прижавшись друг к другу, как два сломанных дерева, которые не могут упасть, потому что опираются одно на другое.

Поздний вечер. Мы уже собирались уходить — Алекса оставляли на ночь, врачи сказали, что он должен отдохнуть. Джесс накинула куртку, Стивен взял ключи от машины.

В этот момент телефоны пиликнули одновременно.

Я посмотрела на экран. В общем чате — видео. Я открыла.

На записи — мы. Наша палата. Мой голос: «Кайл заставляет его торговать». Голос Алекса: «Шантаж, сделки, списки покупателей». Джон: «Нужно собрать доказательства».

Кто-то снимал скрытой камерой.

Я подняла голову. Стивен смотрел на свой телефон, бледный, как бумага. Джесс прижала руку ко рту, её глаза расширились, и она стала похожа на ту испуганную девочку, которая плакала в машине после допроса. Джон сжал кулаки — костяшки побелели, на скулах заходили желваки. Алекс замер, уставившись в потолок.

Внизу — текст: «Думаете, вы в безопасности? Я только начал. Следующий — кто-то из вас. Выбирайте».

— Как он нас нашёл? — прошептала Джесс. — У него есть осведомитель.

— Или он следит за нами, — сказал Стивен. — Прямо сейчас.

Джесс выбежала в коридор, потом на улицу. Я — за ней.

Холодный ветер ударил в лицо. Дождь всё ещё моросил — мелкий, противный, липкий. Он забивался под воротник, стекал по шее, смешивался с потом и страхом. Напротив больницы, под фонарём, стояла знакомая машина. Красный внедорожник с тонированными стёклами. Внутри — силуэт. Не видно лица, но я знала, кто это.

Джесс замерла.

Машина завелась. Фары вспыхнули — ярко, как глаза хищника в темноте. Силуэт за рулём повернул голову, посмотрел в нашу сторону. Улыбнулся — я почувствовала, хотя не видела. Это была улыбка сытого кота, который наигрался с мышью и теперь решает — убить или отпустить.

Потом внедорожник медленно, почти небрежно, проехал мимо нас. Не останавливаясь. И исчез за поворотом, растворился в темноте, оставив только отблеск фар на мокром асфальте.

Джесс дрожала. Мелко, часто, как в ознобе. Её зубы стучали, и я слышала этот звук даже сквозь шум дождя.

— Он здесь, — прошептала она. — Он знает, где мы.

Я взяла её за руку. Не сказала ни слова. Что тут скажешь?

Я стояла у окна палаты, смотрела, как красные огни тают в темноте. В руке — телефон. На запястье — браслет-кактус. Серебряный, с зелёными камушками, он грелся от моего тела, как маленькое сердце, которое ещё билось. Которое ещё не сдалось.

Год назад, — думала я. — Год назад я убила человека. Думала, что это самый страшный день в моей жизни.

Но сегодня я поняла: настоящий ад начинается, когда ты смотришь в глаза тому, кто хочет уничтожить всё, что тебе дорого. И не знаешь — сможешь ли защитить.

— Мы не сдадимся, — сказала я, поворачиваясь к Алексу. — Даже если он будет давить. Даже если мир рухнет.

— Я с тобой, Бекс, — ответил он. — Всегда.

Стивен взял меня за руку. Джесс и Джон стояли в дверях.

Пятеро. Вместе.

***

Ночь. Больничная палата. Тишина, нарушаемая только писком монитора и шагами медсестры в коридоре.

Я лежал на койке, смотрел на капельницу, которая капала в мою вену — кап-кап-кап, как отсчёт, как приговор, как обещание, что я ещё жив. И думал.

Как же так вышло, что в самый страшный момент моей жизни — не тот момент, когда я чуть не умер, а тот, когда я понял, что не могу защитить их, — они сами пришли защищать меня?

Я смотрел на её браслет-кактус на тумбочке — она забыла его, когда уходила, или оставила нарочно. Серебряный, с зелёными камушками. Маленький кактус, который не засыхает, даже когда вокруг пустыня. Я взял его, сжал в ладони. Металл был холодным, но через секунду нагрелся от моей кожи — как будто он был живым. Как будто он ждал, когда я его возьму.