Глава 23: Начало конца

Что же всё-таки имеет значение?

Утро пахло жасмином и предвкушением. Тяжёлые, приторные ноты вплетались в воздух, смешиваясь с запахом кофе, который мать заварила внизу — слишком крепкого, как она всегда делала, когда нервничала. Где-то на кухне звякнула чашка, потом другая — мать ставила их на стол, переставляла с места на место, не находя себе покоя. Я слышала её шаги — нервные, быстрые, они метались по первому этажу, как птица в клетке.

Я стояла перед зеркалом в своей комнате, в одном белье, и смотрела на платье, которое висело на дверце шкафа. Тёмно-зелёное, длиной чуть ниже колена, простое, без блёсток, без вырезов — без всего того, что Джесс назвала бы «скучным». Но я выбрала его сама. Впервые за долгое время — сама. Не потому, что кто-то посоветовал. Не потому, что «так надо». А потому, что увидела в магазине и вдруг поняла: это моё. Этот цвет напомнил мне хвою в лесу, где мы жгли костёр. Тот самый, другой. Но теперь зелёный не пугал. Он обещал, что можно начать заново.

Солнце пробивалось сквозь жалюзи, расчерчивая пол жёлтыми полосами — горячими, живыми, они ложились на паркет, как разлитое золото, и пылинки танцевали в них, как маленькие светлячки. За окном щебетали птицы — они всегда щебечут по утрам, даже когда мир рушится. Им всё равно. Им не нужно было надевать выпускные платья и бояться, что кто-то заметит дрожь в коленях.

— Ребекка? — мать заглянула в комнату, не стучась — она перестала стучать после клиники, будто боялась, что я не открою, и тогда придётся ломать дверь. Она уже была одета — в светлое платье, которое я не видела на ней много лет, цвета слоновой кости, с кружевными вставками. Волосы убраны в пучок, на лице — лёгкий макияж. Она выглядела почти счастливой. Не натянуто-вежливой, как на встречах с врачами, а по-настоящему. — Можно войти?

— Ты уже вошла, — сказала я, но без яда. Просто так, по привычке, которая превратилась в игру — в ту самую, где никто не выигрывает, но и не проигрывает.

Она подошла, встала за моей спиной. Её руки легли мне на плечи — осторожно, будто я могла исчезнуть, раствориться в утреннем свете, как дым от того костра. Я чувствовала тепло её ладоней сквозь все свои иголки и броню — тепло, которого не замечала годами, потому что привыкла к холоду.

— Зелёный, — сказала она. — Ты никогда не носила зелёный.

— Отец сказал, что иногда нужно сменить цвет, чтобы увидеть себя по-новому.

Она помолчала. Пальцы чуть сжались — короткое, почти незаметное движение. Я почувствовала, как дрогнули её пальцы.

— Умный мужчина, — наконец сказала она. — Иногда.

Она помогла мне с платьем, потом нелепо пыталась поправить воротник — хотя воротника не было, просто платье с открытыми плечами, и она делала вид, что знает, что делает. В её движениях была такая нежная, почти забытая забота, что у меня защипало в глазах. Мы молчали. Тишина была тёплой — не той, которая была зимой, осторожной и хрупкой, как лёд на лужах. А другой. Уютной. Как одеяло, в которое кутаешься после долгого дня, когда никуда не надо бежать.

— Ты красивая, — сказала мать. — Я горжусь тобой.

Я посмотрела на неё в зеркало. На морщины, которых раньше не было — тонкие, расходящиеся лучиками от уголков глаз, словно карта прожитых лет. На седину в волосах, которую она перестала красить, будто наконец приняла себя. На усталые глаза, в которых, однако, появился свет — тот самый, который я не видела с детства, когда она читала мне сказки перед сном и целовала в лоб, пахнущий ванилью и молоком.

— Спасибо, мам, — сказала я.

Она кивнула и вышла.

Я осталась одна.

Зелёный. Цвет надежды — мелькнула мысль, и я отогнала её. Не сейчас.

На запястье — браслет-кактус. Серебряный, с маленькими зелёными камушками, которые поблёскивали в свете лампы. Я не снимала его уже два месяца. Он стал частью меня, как шрам на ребре, как привычка сжимать лямку рюкзака, когда нервничаю. Металл нагрелся от тела, лежал на коже ровно, почти невесомо.

Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Рыжие волосы уложены в мягкие волны — Зои научила, а потом смеялась, что я наконец-то «выгляжу как человек». Веснушки припудрены, но не скрыты — я решила, что они часть меня. Часть истории, которую я не хочу стирать. Глаза — карие, с золотыми искрами в солнечном свете, которые раньше я замечала только в редкие минуты покоя.

Ты справилась, — сказала я себе. — Ты справилась.

За окном всё так же щебетали птицы. Им было всё равно. Может, в этом и есть смысл — научиться быть как они. Просыпаться и просто жить.

Покой

Мы сидели в гостиной Алекса — впервые, кажется, без повода, просто потому, что могли. Играли в «Uno». Джесс мухлевала — прятала карты в рукаве розовой кофты, сбрасывала лишние, когда никто не смотрит, и делала вид, что не замечает, как я смотрю. Стивен делал вид, что не замечает, но я видела, как он усмехается в кружку с чаем — с той самой треснутой, которую таскает с собой везде, даже в школу, даже в жару, когда на улице плюс тридцать, а чай обжигает губы.

— Джесс, ты опять жульничаешь, — сказал Алекс, не поднимая головы от своих карт. Его синие волосы падали на лоб, закрывая половину лица, и он периодически сдувал их — без толку.

— Я не жульничаю. Я тактически перегруппировываюсь.

— Это называется «воровство».

— Это называется «креатив». — Джесс подмигнула, и в этом жесте было столько наглости, что даже я улыбнулась.

Они спорили, перебрасываясь словами, как мячиками для пинг-понга. Я смотрела на них и чувствовала что-то, чего не умела называть. Не счастье — скорее, спокойствие. Как будто в этом хаосе, в этих дурацких спорах и кривых улыбках было что-то настоящее. Что-то, за что можно зацепиться, когда мир идёт ко дну.

Пряник лежал на диване, положив голову мне на колени, и посапывал. Тяжёлый, тёплый, живой — он дышал ровно, иногда подёргивал лапой, и я гладила его за ухом, чувствуя, как он прижимается сильнее в ответ.

Вот оно, — подумала я. — Вот что мы построили за этот год. Не дом, не семью, а что-то другое. Что-то, что не развалится, даже если мы разъедемся.

Время

В один из последних вечеров перед нашим мартовским срывом — тем самым, после которого мы почти перестали разговаривать — мы поехали на пляж. Я впервые взяла гитару в компанию. Играла неуверенно, сбивалась, перебирала струны слишком медленно, но не бросала. Джесс подпевала — фальшиво, зато громко, так, что чайки взлетали с пирса и кружили над нашими головами, возмущённо крича. Стивен сидел на пледе, читал что-то по медицине. Серьёзно, кто так делает на пляже, когда вокруг океан, солнце и песок, который забивается в каждую складку?

— Ты читаешь на отдыхе? — спросил Алекс, жуя чипсы и одновременно пытаясь нарисовать чайку, которая никак не хотела позировать.

— Это не отдых, это образовательная поездка.

— Это пляж, Стивен. Здесь песок, вода и чайки. Ничего образовательного.

— Чайки — это биология.

— Ты невыносим.

— Я в курсе.

Алекс рисовал — всех по очереди. Быстрые наброски углём, жирные штрихи, которые ложились на бумагу как тени, как осколки сна. Я видела, как его рука двигается — нервно, но точно, и каждый раз, когда он заканчивал портрет, его пальцы замирали на секунду, будто он боялся поставить последнюю точку.

— Покажешь? — спросила я, когда он закончил очередной набросок — кажется, это был Джон, который сидел на камне и смотрел на воду с видом философа, уставшего от вечности.

— Нет, — он закрыл скетчбук, и я заметила, как его пальцы дрожат — чуть-чуть, нервно, как у человека, который слишком долго не спал. — Ещё не готово.

— Когда будет готово?

— Когда я перестану бояться, что ты его сожжёшь.

— Я не жгу рисунки.

— Ты жжёшь мосты. — Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не поняла. — Это хуже.

Я не ответила. Но внутри что-то кольнуло — остро, как заноза, которую не вытащить.

Я не ценила эти моменты тогда, — думаю я сейчас, глядя на сцену, где директор вскоре начнёт вручение дипломов. — Я думала, что они вечные. А они — нет. Но они были.

Опора

Это было через неделю после первого допроса. Я сидела на кухне, сжимая чашку с остывшим кофе, и смотрела в столешницу, на которой остались разводы от кружек — старые, выцветшие, как наши отношения. Отец сидел напротив. Он приехал без звонка — просто постучал в дверь, и мать впустила его, даже не спросив «зачем».

Тишина была тяжёлой, как мокрый песок после шторма. Я слышала, как тикают часы на стене — тик-так, тик-так, отсчитывая секунды, которые мы потеряли.

— Я не прошу тебя рассказывать мне всё, — сказал он наконец. Его голос был тихим, но не дрожал. Он держался — всегда держался. — Но я буду рядом. Даже если ты будешь молчать.

— Ты ушёл из семьи, — сказала я, не поднимая головы. — Ты ушёл.

— Я ушёл от неё, — он поставил чашку. Фарфор звякнул о стекло — резко, больно. — Но не от тебя.

Я подняла глаза. В его взгляде не было оправдания — только усталость и любовь. Такая, которую я не замечала годами, потому что привыкла смотреть в пол. Потому что смотреть в пол было безопаснее, чем в глаза.

— Я не умею просить о помощи, — сказала я.

— Я знаю. Поэтому я предлагаю, а не жду, когда ты попросишь.

Он встал, обошёл стол, обнял меня. Я застыла — не от страха, от неожиданности. Потом, медленно, положила голову ему на плечо. Пахло от него кофе и бумагой — как всегда. Но в этот раз почему-то уютно. Как в детстве, когда он возвращался с работы, и я бежала к двери, чтобы он подхватил меня на руки.

— Я здесь, — сказал он. — Я всегда здесь.

Я не плакала. Но внутри что-то оттаяло — маленький кусочек льда, который замёрз ещё в детстве, когда они с матерью перестали разговаривать, а я стояла между ними, не знала, чью сторону выбрать.

Может, помощь — это не слабость, — подумала я тогда. — Может, это единственный способ не сойти с ума.

Актовый зал школы был украшен шариками и гирляндами. Синие, золотые, серебряные — они свисали с потолка, как сосульки наоборот, отражали свет софитов, превращая зал в подводное царство. Выпускники в мантиях и шапочках сидели в первых рядах, родители — за ними, прижимая к груди букеты и камеры. Зал гудел голосами, пахло духами и потом, и этим особым запахом — запахом конца и начала одновременно. Запахом, который не купишь в магазине, который въедается в память и остаётся там навсегда.

Я сидела в третьем ряду, между Джесс и Зои. Джесс была в розовом — розовая мантия. Она специально заказала, потому что «школьные дурацкие, я хочу выделяться», розовые туфли, розовая заколка в волосах, даже тени розовые. Она выглядела как именинница на собственной свадьбе — слишком яркая, слишком громкая, слишком живая. Зои — в чёрном, с ярко-красной помадой, и выглядела как рок-звезда, которая случайно забрела на выпускной и теперь не знает, как отсюда выбраться, но делает вид, что ей всё равно.

Алекс сидел на заднем ряду, рядом с Джоном и Стивеном. Я видела его краем глаза — синие волосы, синий галстук, криво завязанный, как всегда, чёрная мантия, которая была ему великовата. Он крутил в пальцах шапочку, не надевая её, и о чём-то тихо спорил с Джоном.

— Надень, — сказал Джон.

— Не хочу.

— Это традиция.

— Традиции созданы, чтобы их нарушать.

— Ты нарушаешь даже гравитацию, когда встаёшь утром.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Я усмехнулась. Джесс толкнула меня локтем.

— Смотри, твои родители, — шепнула она, кивнув в сторону зрительского зала.

Я повернула голову. Отец махал мне из третьего ряда, его лицо было непривычно мягким — без той вечной усталости, которую я привыкла видеть. Он улыбался — широко, почти по-детски. Мать сидела рядом — они пришли вместе, хотя уже пол года как разведены. Редкое зрелище. Она тоже улыбалась — робко, будто пробуя новое выражение лица, как новое платье, которое ещё не знаешь, идёт ли тебе.

— Они снова вместе? — спросила Зои.

— Нет, — ответила я. — Просто ради меня.

— Это уже что-то.

***

Я стоял перед маленьким зеркалом в прихожей, пытался завязать галстук и чувствовал себя клоуном, которого нарядили для съёмок в дешёвом фильме ужасов. Узел съезжал набок, концы были разной длины, и всё это напоминало удавку, которую я никогда не умел затягивать правильно.

— Чёрт, — прошипел я, когда узел съехал в очередной раз.

Пряник сидел на полу, склонив голову, и смотрел на меня с выражением глубокого недоумения. Его уши свисали, как мокрые тряпки, нос блестел после утренней прогулки, и он выглядел так, будто пытался понять, зачем его хозяин надел этот странный кусок ткани на шею.

— Не смейся, — сказал я ему. — Я и так выгляжу идиотом.

Пряник гавкнул. Я решил, что он согласен.

Галстук был синим — под цвет моих волос. Я специально искал его три дня. В трёх магазинах. Продавщицы смотрели на меня как на сумасшедшего, когда я спрашивал: «У вас есть синий? Небесный? Лазурный?» Одна предложила аквамариновый. Я чуть не обиделся.

— Ты похож на пингвина, — сказал бы Крис, если бы увидел меня сейчас. Он бы усмехнулся, поправил галстук — одним движением, как фокусник — и хлопнул бы меня по плечу.

Крис приедет на церемонию. Я знал, потому что он написал вчера: «Буду в первом ряду. Не вздумай сбежать». Я не ответил. Но пришёл.

Лорен тоже будет — уже на пятом месяце, живот заметен, она ходит, держась за поясницу, и улыбается так, будто внутри неё свет. Я завидовал этому свету. Тихо, сам себе, не признаваясь. Потому что признаться в зависти к нерождённому ребёнку — это даже для меня слишком.

Я поправил галстук — всё равно криво. Пряник одобрительно гавкнул.

— Ладно, — я погладил его за ухом. — Сойдёт.

Ориентир

Мне было четырнадцать, когда я впервые попал к психиатру.

Я сидел на стуле, сжавшись в комок. Ноги не доставали до пола — я был маленьким для своих лет, вечно сутулым, будто пытался занять меньше места в этом мире. В кабинете пахло валерьянкой и почему-то яблоками — дешёвый освежитель, которым пытались замаскировать запах чужих слёз. Женщина с тёплыми глазами сидела напротив, сжимала в руках блокнот и терпеливо ждала.

— Алекс, — сказала она мягко. — Ты хочешь поговорить?

Я молчал. Смотрел в пол.

— О чём? — спросил я наконец. — О том, как моя мать повесилась? Или как отец сдох от передоза? Или о том, что я теперь живу у дяди, которого видел два раза в жизни? Про какую именно часть кошмара вы хотите поговорить?

— О том, что ты чувствуешь.

— Ничего, — сказал я. — Я ничего не чувствую.

Она записала что-то в блокнот. Я не смотрел. Мне было плевать, что она пишет. Диагнозы не спасали от пустоты.

Потом были тесты. Вопросы. Диагнозы. ПРЛ, ПТСР. Слова, которые я не понимал, но которые звучали как приговор. Крис объяснил потом: «Это не приговор. Это карта, чтобы понять себя».

— А если я не хочу себя понимать? — спросил я.

— Тогда будешь блуждать вслепую, — сказал он. — Выбирай.

Я выбрал карту. Иногда жалею. Чаще — нет. Потому что карта хотя бы показывает, где обрыв.

Доверие

Крис стоял у окна, держал в руке связку ключей.

Блестящие, новые — они пахли металлом и обещанием. За стеклом — серое небо, редкие птицы, которые кружили над двором, не зная, куда лететь. Ветер трепал верхушки деревьев, и они шумели, как море.

— Я доверяю тебе, — сказал он, протягивая ключи.

Я смотрел на ключи. Потом на него. Потом на мотоцикл за окном — чёрный, блестящий, с синими вставками. Он стоял во дворе, как зверь в клетке, и ждал, когда его выпустят.

— Или ты просто хочешь, чтобы я разбился, и тогда у тебя не будет проблем? — спросил я. Голос вышел ровным, но внутри всё дрожало. Я сжал пальцы в кулак, чтобы скрыть дрожь.

— Я хочу, чтобы ты был жив и свободен, — Крис не обиделся. Он вообще редко обижался на мои колкости, только вздыхал и смотрел на меня с той смесью усталости и любви, которая раздражала больше, чем крик. — Мотоцикл — это не побег. Это способ дышать.

Я молчал. Вспоминал, как в первые месяцы после переезда к ним часами сидел в гараже, трогал его байк, крутил ручку газа, представлял, как еду по пустой трассе, и ветер выдувает из головы все мысли. В те моменты я почти не думал о смерти. Это было похоже на чудо.

— Как тогда, когда я жил у тебя... ты разрешал мне копаться в твоём байке, — сказал я тихо. — Я думал, ты не замечаешь.

— Потому что ты был счастлив, — Крис подошёл ближе, положил ключи мне в ладонь. — Я хочу, чтобы ты снова почувствовал это. Хотя бы на секунду.

Я сжал ключи. Металл обжёг ладонь холодом — настоящим, живым.

— Спасибо, — сказал я. Не глядя на него.

Он кивнул. Не сказал «пожалуйста». Не надо было.

Директор поднялся на сцену, поправил очки и начал свою речь.

— Дорогие выпускники, уважаемые родители, преподаватели... — голос у него был скрипучим, как несмазанные петли, и каждое слово давалось с трудом. — Сегодня мы собрались, чтобы отметить важное событие...

Я перестал слушать. Смотрел в потолок, где синие и золотые шарики покачивались от сквозняка. Они выглядели как маленькие планеты, которые вот-вот сорвутся с орбиты и улетят в никуда.

— ...этот класс выстоял, — донёсся до меня обрывок фразы. — Несмотря на трудности...

— Если бы он знал, насколько буквально, — прошептал я.

Джон усмехнулся. Стивен сделал вид, что не слышал, но я заметил, как дёрнулся уголок его губ — чуть-чуть, на секунду, и снова застыл в своей обычной серьёзности.

Потом началось вручение дипломов. По алфавиту. Фамилии щёлкали, как выстрелы, эхом разносились по залу.

— Ребекка Блэр.

Аплодисменты. Она поднялась на сцену — её зелёное платье сверкнуло под светом софитов, и на секунду мне показалось, что она светится изнутри. Как будто весь этот год, вся эта боль, все эти бессонные ночи — всё это превратилось в свет. Она шла ровно, не спеша, сжав кулаки — я знал, что она нервничает, хотя виду не подавала. Миссис Грей, преподаватель журналистики, вручила ей диплом и что-то ещё — маленькую грамоту в золотой рамке.

— За статью о школьной травле, которая заставила нас задуматься, — сказала миссис Грей в микрофон.

Ребекка улыбнулась — впервые без сарказма, без защиты, без той вечной иголки «отойди — убью». Просто улыбнулась, как обычный человек. Как девушка, у которой всё впереди.

Она справилась, — подумал я. — Мы все справились.

— Александр Фостер.

Я поднялся. Мантия была великовата — я брал её на размер больше, потому что Стивен сказал, что «лучше свободно, чем в обтяжку». Мои шаги гулко отдавались в тишине — цок-цок-цок, как капли воды в пустом бассейне. Я чувствовал, как на меня смотрят — сотни глаз, сотни незнакомых лиц. И знакомые — Крис в первом ряду, Лорен рядом с ним, её рука на животе, Джесс, которая свистела — ей сделали замечание, но она не переставала, Джон, который улыбался — впервые без напряжённости, без той вечной маски «мне всё равно».

На сцене меня встретила мисс Мартин — та самая, с игуаной. Герберт сидел у неё на плече, как всегда, смотрел на меня с видом верховного судьи, который вынес приговор и теперь ждёт апелляцию. Его глаза блестели в свете софитов, и на секунду мне показалось, что он усмехается.

— Мистер Фостер, — сказала она, вручая диплом и грамоту. — Ваша работа «Город пустых окон» признана лучшим художественным достижением года.

— Спасибо, — сказал я. — Герберту тоже спасибо. Без его вдохновения я бы не справился.

Она улыбнулась. Кто-то в зале засмеялся. Даже директор кашлянул, скрывая усмешку.

Когда я вернулся на место, Крис и Лорен хлопали стоя. Я не смотрел на них — боялся, что разревусь. Но услышал.

Дальше были Стивен, Джесс, Джон, Зои. Каждый поднимался на сцену, каждый получал аплодисменты. Стивену — похвала за успехи в биологии. Джесс — специальная награда за организацию выпускного. Джону — за эссе о театре.

— Мистер Рокс, — сказала мисс Мартин, — ваша работа тронула жюри своей искренностью.

Отец Джона сидел в заднем ряду. Не аплодировал. Сидел с каменным лицом, скрестив руки на груди, и смотрел на сына с выражением, которое сложно было назвать гордостью. Джон вышел с каменным лицом, но когда проходил мимо нас — ребят, — мы захлопали так громко, что он усмехнулся. Чуть-чуть, краем губ. Этого было достаточно.

Зои получила диплом под крик Джесс: «Ура, Зо!» — все оглянулись, но ей было всё равно. Она поклонилась, как актриса на бис, и послала воздушный поцелуй — широкий, яркий, с улыбкой, которая могла осветить целый зал.

Терпение

Зои Рейес

Я терпела его полгода. Кайл был красивым, богатым, популярным — идеальным парнем. Мама говорила: «Не упусти такого». Подруги завидовали.

Но он ревновал. Контролировал. Проверял мой телефон, пока я спала. Спрашивал, с кем я была, когда опаздывала на пять минут. Один раз разбил тарелку о стену — рядом со мной. Осколки разлетелись по всей кухне, один задел мою руку — остался маленький белый шрам, который до сих пор видно, если присмотреться. Я рассматриваю его иногда, когда становится грустно. Напоминание.

— Ты псих, — сказала я тогда.

— Ты просто меня бесишь, — ответил он. — Не беси — не буду злиться.

Я терпела. Боялась одиночества. Боялась, что если уйду, останусь ни с чем. Что никто другой не посмотрит на меня. Что я слишком громкая, слишком яркая, слишком — и он был единственным, кто это выдерживал.

Дура, — думаю я сейчас.

Свобода

После Хэллоуина я поняла: лучше быть одной, чем с тем, кто делает тебя несчастной.

Я позвонила Джону. Не потому, что мы были близки — потому что я знала, что он не осудит. Что он — из тех, кто промолчит, но сделает.

— Я хочу уйти от Кайла, — сказала я.

— Уходи, — ответил он. — Если он тронет тебя — позвони.

— Он может.

— Тогда я приеду.

Он приехал. Даже не спросил «зачем». Просто был рядом.

С тех пор я учусь быть одна, — думаю я, глядя на ребят в зале. — Нелегко. Но легче, чем с ним.

***

Спортзал преобразился. Синие и золотые гирлянды свисали с потолка, стробоскопы мигали в такт музыке, диджей в углу настраивал пульт, поправлял наушники и кивал в такт биту. Джесс уже была в центре зала — в розовом платье с блёстками, которое сверкало, как диско-шар. Она танцевала с Стивеном и Меган, её смех перекрывал басы, заставляя динамики дребезжать. Её волосы разметались, и блёстки сыпались с неё, как конфетти после салюта — на пол, на плечи Стивена, на его светлую рубашку.

Я стояла у стены, сжимая пластиковый стакан с лимонадом, и смотрела. Зелёное платье вдруг показалось мне неуместным — слишком простым, слишком скромным. Все вокруг пестрели красками: красные, синие, жёлтые, фиолетовые, даже одна девушка в неоново-зелёном, от которого рябило в глазах. Я сливалась со стеной. Хорошо хоть не с ковром — ковёр был серым, как моё настроение по утрам, когда я просыпаюсь и ещё секунду не помню, кто я и где.

— Скучаешь? — голос Алекса раздался рядом.

Я повернулась. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и крутил в пальцах свою шапочку. Синий галстук съехал набок — он, кажется, вообще не умеет их завязывать, мантия была расстёгнута, под ней — белая рубашка, рукава закатаны до локтей. Выглядел он как человек, который только что сбежал с собственной свадьбы, но не жалеет об этом.

— Просто наблюдаю, — сказала я.

— За кем?

— За всеми.

Он усмехнулся. Потом протянул руку — ладонью вверх, не глядя.

— Потанцуем?

Я смотрела на его руку. Пальцы длинные, с чёрной краской под ногтями — не отмывается, въелась в кожу. На запястье — синий с белым браслет, который сплела Джесс. Нитки уже распушились, но он всё равно носил. Я думала, что такие вещи носят только в детстве, в летних лагерях. Оказалось, нет.

— Ты умеешь танцевать? — спросила я.

— Нет. Но это никогда никого не останавливало.

Я взяла его за руку. Ладонь была горячей, чуть влажной — он нервничал. Или в спортзале было душно. Или и то, и другое. Или он просто не привык, чтобы его трогали без повода.

Мы танцевали. Не близко — на расстоянии вытянутой руки, как и всегда. Он двигался неловко, сбивался с ритма, наступал мне на ноги — раз, два, три, — но не останавливался. Пот стекал по его вискам, но он улыбался — той самой улыбкой, которая не касалась глаз, но сегодня, кажется, почти дотягивалась.

— Зелёный тебе идёт, — сказал он. — Больше, чем твой вечный серый.

— Ты тоже неплох. — Я кивнула на его галстук. — Синий — смелое решение.

— Я всегда смелый. — Он усмехнулся. — Или дурак. Не помню.

— И то, и другое.

Он засмеялся. Настоящим смехом — не тем, который он использовал как маску, а тем, который прорывался случайно, когда он забывал притворяться. Его глаза искрились — зелёные, живые, с золотыми искрами от софитов.

Я бы так много хотела сказать. Но не стала.

— Ребекка!

Стивен подошёл сзади, обнял за талию, поцеловал в висок. Его губы были тёплыми, мягкими — я уже привыкла к ним. Пахло от него дымом и дезодорантом — как всегда. Он улыбался, и в его глазах не было ничего, кроме счастья. Или мне так казалось.

— Идёшь? — спросил он. — Джесс хочет сделать групповое фото.

— Иду, — сказала я.

Он повёл меня к центру зала, где уже собирались остальные. Я оглянулась на Алекса.

Он стоял у стены, смотрел на нас. Его лицо на секунду стало пустым — без маски, без улыбки, без притворства. Просто усталость. Такая глубокая, что у меня заныло под рёбрами. Потом он заметил мой взгляд, улыбнулся — криво, как ножом резануло — и отвернулся к танцующим.

Джесс подбежала к нему, схватила за руку, потащила танцевать. Он не сопротивлялся. Его плечи были напряжены, но он позволил ей вести.

Сила

Стивен Уокер

Мне было десять, когда родители развелись. Я стоял на пороге суда, держал Джесс за руку и чувствовал, как её пальцы дрожат — мелко, часто, как у испуганного зверька, которого выпустили в незнакомый лес. Она смотрела на отца, потом на мать, потом на меня — глаза огромные, полные слёз.

— Почему они разделили нас? — спросила она.

— Не знаю, — сказал я. — Но мы будем видеться. Я обещаю.

Отец забрал меня. Мать — её. Она рыдала так, что я слышал её крик даже через закрытую дверь машины. Я не плакал. Я сжал зубы и решил, что больше никогда не позволю себе быть беспомощным.

С тех пор я боялся одиночества. Не своего — её. Она всегда была громкой, яркой, шумной — но внутри, я знал, она была хрупкой, как стекло. Я боялся, что однажды она разобьётся, а меня не будет рядом, чтобы склеить.

Поэтому я хотел стать врачом. Не ради денег — ради того, чтобы уметь помогать. Чтобы никто из тех, кого я люблю, не остался без помощи. Чтобы Джесс никогда не пришлось рыдать в одиночестве.

Когда я увидел Ребекку в классе — рыжую, сжатую в комок, с выражением «отойди — убью», — я почувствовал то же, что и с Джесс. Хрупкость. Защиту. Боль.

Я захотел подойти. И подошёл.

***

Мы вышли на крыльцо. Джесс — в розовом, с блёстками, которые сыпались с неё, как конфетти после салюта. Я — в расстёгнутой мантии, с галстуком, который уже окончательно съехал набок. В темноте, редкие машины проезжали по мокрому асфальту — после полудня прошёл дождь, и воздух был влажным, пахло чем-то сладким от цветов с клумбы.

— Ты сегодня ревнивый, — сказала она, прислонившись к перилам. Её розовые туфли блестели в свете фонаря, и она смотрела на них, как на что-то очень важное.

— Нет, — я достал пачку сигарет, выбил одну, но не закурил — просто крутил в пальцах. Фильтр помялся, табак посыпался на ветер. Я обещал себе бросить. Не сегодня.

— Врёшь.

— Привычка.

Она смотрела на звёзды. Их почти не было видно из-за городской засветки, но она всё равно смотрела — запрокинув голову, как будто надеялась разглядеть хоть одну, настоящую, не выдуманную.

— Ты должен отпустить её, — сказала она.

— Я пытаюсь.

— Ты пытаешься трахаться с другими, чтобы забыть. — Её голос был ровным, без осуждения. Просто констатация факта. — Не работает.

— А ты пытаешься быть со мной, чтобы забыть? — спросил я.

Она молчала. Потом усмехнулась — невесело, но без горечи. Её глаза блестели — не то от ветра, не то от слёз.

— Может, мы оба не умеем быть счастливыми.

— Тогда будем несчастны вместе, — сказал я. — Но по отдельности.

Она взяла меня за руку. Сжала. Её пальцы были холодными.

— Договорились.

Страх

Джессика Уокер

Я не спала. Сидела на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрела в стену. Запах костра всё ещё чувствовался — в волосах, в одежде, в лёгких. Я не могла его выветрить. Он въелся в меня, как тот самый дым, который мы не могли погасить даже спустя неделю.

Стивен нашёл меня в два часа ночи. Он тоже не спал — я слышала, как он ворочался в своей комнате, как скрипел старый диван, как вода капала из крана на кухне — кап-кап-кап, как отсчёт.

— Ты как? — спросил он.

— Я не могу забыть этот запах, — сказала я. — Он везде.

— Я тоже.

Пауза. Тишина, в которой слышно, как тикают часы на стене.

— Почему мы это сделали? — спросила я. — Почему мы помогали ей?

— Потому что она наша подруга.

— Она убийца.

— Она защищалась, — сказал Стивен. — Ты знаешь.

Я знала. Но от этого не легче.

Я заплакала. Стивен обнял меня. Мы сидели так до рассвета, пока за окном не запели птицы — сначала одна, потом десятки.

С тех пор я веду дневник, — думаю я, глядя на танцующих. — Цветные круги. Красные — плохие дни, жёлтые — получше. В январе красных было больше. В апреле появились жёлтые. В мае — зелёные.

Кажется, я становлюсь сильнее. Или просто привыкаю к боли.

***

В четыре утра мы ехали на пляж. Пять человек в машине Джона — тесно, душно, но никто не жаловался. Джесс прижалась к окну, Зои — к Джесс, Стивен держал меня за руку, Алекс сидел на переднем сиденье, смотрел в ночь. Его профиль освещали редкие фонари — тени падали на лицо, делали его старше, почти чужим. Глаза блестели в зеркале заднего вида — усталые, но живые.

— Куда мы едем? — спросила Зои сонно, зевая в кулак.

— Туда, где начинается рассвет, — ответил Джон.

— Звучит как название дешёвого фильма.

— Тебе понравится.

Пляж встретил нас холодом и тишиной. Волны шуршали по песку, как шёпот — то набегали, то отступали, оставляя на мокром песке пузырьки пены, которые лопались с тихим шипением. Где-то вдалеке горели огни моста «Золотые Ворота» — оранжевые, призрачные, они висели в темноте, как нити, соединяющие берега. Над головой — ни одной звезды, только сплошная серая пелена, но горизонт на востоке начинал светлеть, розоветь, обещать.

Мы расстелили пледы, сели. Песок был холодным — я пожалела, что не взяла носки. Холод пробирал через ткань платья, заставлял ёжиться, но никто не уходил.

Джесс достала шампанское — тайком, из недр своего рюкзака, с видом контрабандиста, который провёз алмазы через границу. На стекле — капли конденсата.

— Стивен, закрой глаза, — сказала она.

— Зачем?

— Чтобы я могла сделать вид, что ты не одобряешь.

Она открыла бутылку. Пробка выстрелила в небо — куда-то в темноту, в звёзды, которых не было видно, — и Зои взвизгнула, а потом засмеялась, запрокинув голову.

— За нас! — Джесс подняла бутылку.

— За то, что мы живы, — сказал Стивен.

— За то, что мы не сдохли, — поправил Алекс.

Он не пил. Я видела, как он смотрит на бутылку, как сжимает кружку с соком — пластиковую, школьную, с трещиной на донышке, из которой капало на песок.

Мы передавали шампанское по кругу. Каждый делал по глотку — кто-то больше, кто-то меньше. Джесс выпила половину. Стивен вздохнул, но ничего не сказал. Только обнял её за плечи.

Говорили о планах.

— Учёба в UCSF будет адом, — сказал Стивен, глядя на воду.

— Ты справишься, — ответила Джесс. — Ты справлялся с большим.

— С чем, например?

— С моими истериками.

Он улыбнулся. Обнял её крепче.

— А я буду стричь богатых дам в Лос-Анджелесе, — сказала Зои, поправляя волосы, которые ветер трепал, закручивал в узлы, делал похожими на перекати-поле. — И слушать, как они жалуются на мужей.

— И брать втридорога, — добавил Джон.

— Это само собой.

— А я буду подавать им кофе, — он усмехнулся. — И делать вид, что мне не всё равно.

— Тебе всегда всё равно, — заметил Алекс.

— Это моя суперсила.

Вина

Джонатан Рокс

Мне было пятнадцать, когда я понял. Мы сидели на биологии, я смотрел на парня через проход — тёмные волосы, веснушки, улыбка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. И понял: это не «просто нравится». Это по-другому. По-настоящему.

Я испугался. Начал встречаться с девушками. Целовался, держал за руки, говорил «люблю», хотя внутри было пусто. Думал, что если буду делать это достаточно часто — пройдёт. Не прошло.

Отец говорил всегда: «Роксы не позорят семью». Семья — это бизнес, репутация, деньги. Чувства — это слабость.

Я жил в страхе. Каждое утро просыпался с мыслью: «Если узнают — мне конец».

А потом я закрыл дверь. В тот вечер. Увидел Джереми на ней, увидел её глаза — и закрыл. Не потому, что хотел. Потому что испугался. Потому что он знал. Потому что если бы я открыл, Джереми бы меня убил. Или отец, после того, как узнал бы.

Но я всё равно виноват.

Поэтому, когда ребята решили скрыть случившееся, я ввязался. Не из дружбы — из вины. Хотел искупить. Знал, что не получится. Но хотя бы попытался.

Искупление

— Ты позоришь семью, — сказал отец. — Театральный? Серьёзно? Ты хочешь мыть сцены и подавать кофе?

— Я хочу быть актёром, — ответил я.

— Актёры — это безработные алкоголики.

— А бизнесмены — это несчастные алкоголики, у которых есть деньги.

Он ударил кулаком по столу — так, что чашки подскочили, и одна упала, разбилась вдребезги. Осколки разлетелись по полу, и я смотрел на них, не моргая.

— Я лишу тебя денег. Машины. Дома. Всего.

— Я знаю.

— И ты всё равно пойдёшь?

— Всё равно.

Он смотрел на меня. Я — на него. В его глазах — ярость, обида, страх. В моих — усталость.

— Ты не мой сын, — сказал он.

— Биологически — твой, — ответил я. — Но ты никогда не был моим отцом.

Я ушёл. Не оглядывался.

***

Я отошёл чуть в сторону, сел на камень. Вода плескалась у моих ног, холодная, солёная, она лизала подошвы кед, но я не отодвигался. Звезды гасли одна за другой, как свечи на торте, который никто не задувал. Небо на востоке начинало розоветь — медленно, неохотно, будто боялось, что день будет таким же тяжёлым, как все предыдущие.

Бекс подошла. Села рядом.

— Ты чего один? — спросила она.

— Думаю.

— О чём?

Она смотрела на горизонт. Я — на неё. На её профиль, на рыжие волосы, которые ветер трепал, на зелёное платье, которое казалось почти чёрным в предрассветной темноте. На браслет-кактус на её запястье. Серебряный, с зелёными камушками — они поблёскивали, как капли росы.

— Я должен был сказать тебе кое-что раньше, — сказал я. — На Хэллоуин. Или после. Или в тот вечер у озера.

— Что? — она повернулась ко мне.

Я смотрел в её глаза. Карие, с золотыми искрами. В них отражалось небо — то самое, которое только начинало розоветь на востоке. Я видел в них всё: и ту ночь в лесу, и тот поцелуй в баре, и все наши ссоры, и все наши примирения.

— Что я не хочу, чтобы школа заканчивалась, — сказал я. Соврал. Не это хотел сказать. — Но всё рано или поздно заканчивается. И это правильно.

Она молчала. Потом кивнула.

— У нас у всех свои дороги.

— Знаю.

Пауза. Ветер стих. Волны стали тише, будто прислушивались.

— Ты для меня много значишь, Алекс, — сказала она. — Ты... ты был моим якорем, даже когда я делала вид, что мне всё равно.

— Якорь, который почти утонул, — усмехнулся я.

— Но не утонул.

Мы смотрели на восход. Золотисто-розовый, он поднимался из воды, как обещание — медленно, неохотно, но неумолимо. Птицы начинали петь — сначала одна, потом десятки, потом сотни. Их голоса наполняли утро, и в этом хаосе было что-то правильное.

Я отпускаю её, — подумал я. — Не потому, что не люблю. А потому, что люблю. И хочу, чтобы она была счастлива. Даже если не со мной.

— Алекс, — сказала она.

— М-м?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть.

Я не ответил. Просто смотрел на солнце.

***

Джесс достала телефон, установила на таймер.

— Все сюда! — крикнула она. — Последнее фото!

Мы собрались в кучу. Джесс в центре, обнимает Стивена и Зои. Джон с краю, руки в карманах, смотрит в камеру с той самой отстранённостью, которая стала его визитной карточкой. Алекс рядом со мной — не касается, но близко. Я — между ним и Стивеном.

Вспышка.

Щелчок.

— Ещё одну! — крикнула Джесс. — Скажите «рассвет»!

— Рассвет! — заорали мы.

На фото у меня наконец-то нормальная улыбка. Алекс смотрит в камеру с ленивым презрением. Джесс показывает язык. Зои строит глазки. Джон... кажется, он наконец-то в своей тарелке. Стивен обнимает меня.

Пряника нет — он дома, на диване. Но Алекс держит телефон с его фото.

— Пряник тоже здесь, — сказал он.

— Мы знаем, — ответила Джесс.

***

Через два дня после выпускного мы собрались у дома Джона, чтобы проводить его и Зои. Они уезжали в Лос-Анджелес.

Родителей Джона не было. Только мы.

Джесс плакала. Слёзы текли по её щекам, размазывая тушь, оставляя тёмные дорожки. Она не вытирала — просто плакала, не стесняясь.

— Ты серьёзно? — она вытирала слёзы тыльной стороной ладони, размазывая ещё больше. — Отец отрезал финансы?

— Серьёзно, — Джон пожал плечами. — Буду работать официантом. Или в доставке. Не важно.

— Но ты же Рокс!

— Был, — он усмехнулся. — Теперь я просто Джон.

Зои обнимала каждого. Джесс — долго, почти минуту, вцепившись в неё так, будто боялась, что та исчезнет. Стивена — коротко, по-дружески, хлопнув по плечу. Меня — крепко, так, что хрустнули рёбра.

— Ты сильная, — шепнула она мне на ухо. — Не забывай.

— Ты тоже, — ответила я.

Алексу она сказала:

— Не сдохни, синий.

— Постараюсь, — ответил он.

Алекс пожал Джону руку. Потом обнял — неловко, но крепко. Я видела, как напряглись его плечи, как он не знал, куда деть руки, но всё равно не отстранился.

— Ты справишься, — сказал он.

— Знаю, — ответил Джон. — И ты справишься. Найди свой цвет.

— Синий уже нашёл, — усмехнулся Алекс.

— Не тот цвет.

Они не объяснили, о чём говорили. Я не спрашивала.

***

Я сидела на кровати в своей комнате, смотрела в окно. Закат окрашивал небо в оранжевый и розовый — как в тот вечер на пляже, когда мы кричали «рассвет», а он только начинался. Птицы готовились ко сну, их голоса становились тише, усталыми.

Платье висело на стуле — зелёное, простое. Я сняла его, повесила в шкаф. Не знаю, надену ли ещё.

На тумбочке — открытка от Алекса. Кактус с синим цветком. Я взяла её, провела пальцем по неровным краям, по акварельным разводам, по тому месту, где он, наверное, слишком сильно нажал на кисть. Краска ещё пахла — едва-едва, призрачно, как воспоминание.

«Не засыхай без меня».

— Я стараюсь, — шепнула я в тишину.

Телефон пиликнул. Отец: «Ты была прекрасна. Я горжусь тобой».

Мать: «Завтрак готов. Спускайся, когда будешь готова».

Я улыбнулась. Надела браслет-кактус.

Впереди Беркли, — подумала я. — Неизвестность. Но я хотя бы знаю, что мы все живы. И это уже победа.

Я вспоминаю запах лимонного пирога. Мэри на кухне, в переднике с цветочками. Она улыбается, протягивает мне кружку какао — горячего, с пенкой, которую я любила снимать ложкой.

— Бекки, милая, спускайся!

Я бегу по винтовой лестнице, цепляясь за перила с красивым золотистым узором. Внизу — ёлка, гирлянды, смех родителей.

Детство. Безопасность. Любовь.

Я давно не была в Чарльстоне. Обещала себе приехать летом.

— Я приеду, Мэри, — шепчу я в темноту. — Обязательно.

***

Я сидел на подоконнике, курил — в последний раз. Обещал себе бросить после выпускного. Держать обещания я не умел, но хотя бы попробую. Табак горчил на языке, дым щипал глаза.

Пряник лежал рядом, положил голову мне на колени. Его тёплое дыхание согревало ладонь — шумное, с присвистом, как у старика. Глаза закрыты, лапы дёргаются — ему снилась белка, которую он никогда не поймает. Или поле, где можно бегать без поводка.

В комнате разбросаны рисунки. На кровати, на столе, на полу. Я смотрел на них и не узнавал свой стиль. Слишком много теней. Слишком много пустых окон. Слишком много мостов.

Один рисунок я держал в руках — портрет Бекс, нарисованный углём. Рыжие волосы, веснушки, шрам над бровью. Я рисовал её по памяти. Или по снам. Уже не помнил.

Я смотрел на портрет. Потом спрятал в папку. Туда, где лежали другие рисунки, которые я никому не показывал.

Телефон пиликнул. Общий чат.

Я написал: «Всем спасибо. Мы живы».

Джесс ответила гифкой — плюшевый мишка машет лапой.

Стивен поставил лайк.

Джон: «Увидимся в ЛА?»

Зои: «Приезжайте! Устроим вечеринку».

Я смотрел на экран. Печатал, стирал, снова печатал. В итоге написал: «Когда-нибудь».

Никто не спросил, когда именно.

Коснулся браслета на запястье — синий с белым, Джесс сплела. Нитки уже распушились, но я не снимал.

Пряник очухался, стал тереться о мою ногу, требует завтрак — громко, настойчиво, как будильник, который не выключается. Его хвост мелькает как метеор, глаза блестят. Я глажу его. Шерсть тёплая, пахнет псиной и свободой.

Телефон пиликает — Крис: «Как ты?»

«Нормально», — пишу я.

«Приедешь к нам на каникулы? Лорен спрашивает».

«Подумаю».

Я убираю телефон.

Надеваю куртку. Беру ключи от мотоцикла — холодные, тяжёлые, они звенят в кармане.

Пряник смотрит на меня с надеждой — в его глазах вопрос: «Ты берёшь меня?»

— Извини, дружище, — говорю я. — Сегодня я один.

Он вздыхает, ложится на диван, накрывается лапой морду — демонстративно обиженный. Я почти вижу, как он закатывает глаза.

Я помню

Я помню тот дождь. Бекс на корточках у разваливающейся коробки, щенок скулит — тонко, жалобно, как заводная игрушка, у которой сломалась пружина. Вода течёт по её лицу, смешивается со слезами, волосы слиплись в мокрые сосульки. Она трясётся — не то от холода, не то от страха.

— Ему плохо и одиноко, его бросили! — кричит она.

— У нас нет вариантов! — кричу я в ответ.

Но она не слушает. Она всегда не слушает.

Пряник тогда был маленьким — помещался на ладони. Грязный, худой, с огромными лапами, которые ему ещё предстояло отрастить. Он дрожал.

Я забрал его. Не сказал ей. Думал, она злится.

Оказалось, она просто боялась.

Сейчас Пряник — огромный ротвейлер, который храпит на диване и ест мои носки. Он единственный, кто остался со мной. И я — с ним.

Иногда этого достаточно.

Я выхожу.

Мотоцикл ждёт во дворе — чёрный, блестящий, с синими вставками, капли росы на бензобаке блестят на солнце. Я сажусь. Завожу двигатель.

Ветер будет холодным, но это не страшно.

Я еду, — думаю я. — Не знаю, куда. Но еду.

И это главное.