Глава 22: Искры над водой

Девяносто процентов жизни — это уверенность. И никто не знает настоящая она или нет.

Последняя неделя мая пахла перегретой электроникой, типографской краской и чужим адреналином.

Школьные коридоры превратились в военные полигоны. Плакаты с мотивирующими надписями висели на каждом шагу — «Ты сможешь!», «Осталось немного!», «Будущее начинается сегодня!» — и выглядели так, будто их рисовали люди, которые сами уже ничего не помнили, но отчаянно делали вид, что контроль над ситуацией ещё не утерян. Стены, которые ещё месяц назад звенели криками и смехом, теперь давили тишиной, нарушаемой только шёпотом зубрёжки и шелестом распечаток.

Прямо сейчас я должна была бы сидеть на подоконнике, смотреть на закат и думать о чём-то возвышенном. О смысле жизни. О вечности. О том, как красиво солнце отражается в океане.

Вместо этого я сижу за столом, сгорбившись над конспектами, и чувствую, как по спине течёт пот. Жара подкралась незаметно, ворвавшись в город влажным знойным дыханием, и даже вечером не спасала прохлада. Горы учебников. Распечатки со старыми тестами, исписанные жёлтыми и розовыми маркерами. Стикеры на стенах — даты, формулы, цитаты из английской литературы, которую я ненавижу всей душой. «Великий Гэтсби» — хорошая книга, но когда тебя заставляют анализировать цвет лампочки на причале, хочется сжечь этот причал вместе с лампочкой. И Гэтсби заодно. И Дейзи. И весь этот проклятый «век джаза».

Экзамены через три дня.

Три дня, чтобы вспомнить всё, что я должна была выучить за четыре года. Три дня, чтобы не провалиться. Три дня, чтобы доказать, что я не просто рыжая девчонка с гитарой и проблемами с доверием. Что я — та, кто может. Та, кто выжил. Та, кто идёт дальше, даже когда ноги вязнут в грязи.

Беркли ждёт. Отец звонит каждый день и спрашивает, готова ли я. Голос у него спокойный, но я слышу — он боится за меня. Не за результаты — за то, что я не выдержу. Что тресну под весом того, что случилось. Что однажды утром просто не встану.

Мать молча ставит на стол чашку чая — всегда в семь утра, всегда с мятой, всегда горячий. Она не пьёт уже четвёртый месяц. Терапия, таблетки, встречи группы поддержки. Иногда она улыбается — робко, будто пробует, не отвык ли рот от этого движения. Я улыбаюсь в ответ. Это становится привычкой — как чистить зубы или застёгивать ремень безопасности.

Мы почти не разговариваем. Тишина стала другой — не враждебной, как раньше, не осторожной, как зимой. Скорее — тёплой. Как одеяло, в которое кутаешься, когда не хочется вылезать в холодный мир. Мы научились быть рядом, не касаясь. И это, наверное, тоже прогресс.

Я перечитываю свою статью о школьной травле. Миссис Грей, преподаватель журналистики, написала на полях красной ручкой: «Остро. Честно. Больно. Рекомендую к публикации в школьном альманахе».

Я смотрю на эти слова и не чувствую ничего.

Внутри — пустота. Не та, которая была после Хэллоуина, когда я просыпалась в холодном поту и не могла дышать. Другая. Тихая. Как будто я выдохнула весь воздух и забыла вдохнуть. Как будто мои лёгкие привыкли к разрежённой атмосфере и теперь нормальное давление кажется им пыткой.

Это мой пропуск, — думаю я. — Моё будущее. Моё «что-то», ради чего стоит просыпаться по утрам.

Но почему я не чувствую ничего, кроме усталости?

Гитара стоит в углу, присыпанная пылью. Я не играла уже неделю. Пальцы зажили, мозоли сошли, и теперь, когда я провожу по струнам, они болят по-новому. Как в первый раз. Как в тот раз, когда я училась играть «Wish You Were Here» и смотрела видеоуроки на YouTube в два часа ночи, потому что не могла спать. Потому что боялась закрыть глаза — а вдруг мне снова приснится тот костёр?

Теперь я сплю. По шесть часов, иногда по семь. Таблетки от бессонницы помогают. Или просто усталость берёт своё. Или организм понял, что если не давать мне отдыхать, я просто рухну где-нибудь в коридоре, и тогда придётся вызывать скорую, а это лишние вопросы.

Ты справляешься, — говорю я себе, разглядывая трещину на потолке, которая за год разрослась в карту несуществующего материка. — Ты справляешься уже восемь месяцев. Ещё немного.

Восемь месяцев. С Хэллоуина. С того вечера, когда мир треснул.

***

Первый экзамен — история. Я сижу в большом актовом зале на последней парте — моё любимое место, отсюда видно всех и никто не видит меня. Ручка в руке — синяя, с отгрызанным колпачком, Пряник постарался. Вокруг — лица одноклассников: сосредоточенные, испуганные, равнодушные. Кто-то грызёт колпачок с таким остервенением, будто это последний кусок пиццы на земле. Кто-то крутит волосы, наматывая прядь на палец до посинения. Кто-то смотрит в потолок с видом обречённого, который уже смирился, что провалится, и теперь просто наблюдает за процессом.

Бланк с вопросами — плотная бумага, пахнет типографской краской и чужими надеждами. Французская революция, причины, последствия. Римская империя, падение. Я знаю это. Крис заставлял меня читать учебники, когда я жил у него. Сидел напротив, смотрел в мои покрасневшие глаза и говорил: «Ты должен получить аттестат, Алекс. Хотя бы ради этого». Я тогда сказал, что мне всё равно. Он сказал: «Мне не всё равно».

Эссе о Нероне я писал почти с удовольствием. О том, как власть разъедает человека изнутри. О том, как легко стать монстром, когда никто не говорит тебе «нет». Я знал эту тему слишком хорошо.

Я пишу. Криво, торопливо, каракули налезают друг на друга, но пишу. Рука почти не слушается — таблетки замедляют реакцию, мысли путаются, как клубки ниток в корзине для шитья, которую я однажды уронил и так и не собрал. Но я знаю ответы. Не все, но достаточно, чтобы пройти. Римская империя, причины падения. Пишу про варваров, про экономический кризис, про коррупцию. И про себя добавляю: «А ещё у них не было синих волос, и это их погубило».

Преподаватель не оценит юмор. Мне плевать.

Экзамен по английскому был про «Великого Гэтсби». Я писал о мечтах как наказании. О том, как человек может всю жизнь стремиться к чему-то, а потом понять, что это «что-то» — пустота. Как зелёный свет в конце причала. Как маяк, к которому никогда не доплывёшь. Преподавательница, миссис Симмонс, сказала, что моё эссе было «нестандартным». Я не понял, комплимент это или нет. Мне было всё равно.

Математику я ненавидел. Цифры не слушались, формулы путались в голове, и единственное, что меня спасало, — это то, что я мог написать на полях маленького синего кита. Экзаменатор посмотрел на меня странно, но ничего не сказал. Наверное, решил, что это часть моего художественного мышления. Или просто пожалел.

Когда звенит звонок последнего экзамена — резкий, противный, режущий тишину, — я выдыхаю так, что из груди выходит весь воздух. Смотрю на исписанные листы — каракули, помарки, но вроде всё по делу. «Сдал», — думаю я. Или нет? Какая разница. Я хотя бы пришёл. Не сбежал. Не забился в угол с панической атакой.

Выхожу из зала. В коридоре — толпа, гул голосов. Кто-то плачет, уткнувшись в плечо подруги, кто-то смеётся с таким облегчением, будто только что избежал смертной казни. Джесс обнимает Стивена, прыгает вокруг него как угорелая — она всегда так делает, когда нервничает, её розовые кеды стучат по кафелю как барабанная дробь. Джон стоит в стороне, прислонившись к стене, в наушниках, делает вид, что ему всё равно, но я вижу, как он крутит телефон в пальцах — быстро, нервно, экран мигает, он перебирает сообщения, не читая.

Бекс выходит через минуту. Я вижу её краем глаза и делаю вид, что смотрю в окно на пустую парковку, где асфальт плавится под солнцем.

После последнего экзамена я вышел из школы, и меня нагнала Джесс. Она визжала.

— Фостер! — она бросилась ко мне, чуть не сбив с ног. — Мы сделали это! Мы сделали это!

— Ты сделала, — я поправил её, уворачиваясь от объятий. — Я просто пришёл.

— Заткнись и радуйся! — она обняла меня так крепко, что хрустнули рёбра. Пахло от неё розами и чем-то сладким, как от кондитерской, которую разорили и разграбили.

Стивен стоял в стороне, улыбался, качал головой. Джон выглядел уставшим, но довольным — под глазами круги, но губы не сжаты в привычную линию напряжения. Зои уже достала телефон, снимала всё на видео — для Инстаграма, конечно. Она крутилась перед камерой, поправляла волосы и строила гримасы, как блогер с миллионом подписчиков, хотя у неё было от силы триста.

Бекс стояла чуть поодаль, сжимая лямку рюкзака. Белая футболка промокла на спине от жары, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились рыжие пряди. Она смотрела на нас, но не подходила. Я поймал её взгляд — на секунду, не больше. Потом она отвернулась и стала рыться в рюкзаке, делая вид, что ищет что-то важное. Заколку. Ключи. Любой предлог, чтобы не смотреть.

— Стивен, иди сюда! — крикнула Джесс, и все обнялись.

Кроме неё.

Результаты объявили в первую неделю июня.

Я сидел на диване в своей квартире, Пряник лежал рядом и нервно дёргал лапой во сне — ему снились белки, наверное. Телефон мигал уведомлениями каждые пять минут. Сначала пришло письмо от колледжа — я открыл, прочитал, перечитал.

«Уважаемый мистер Фостер, поздравляем вас с успешным прохождением вступительных испытаний...»

Я смотрел на экран и не верил. 93% по искусству — это много. Это даже не «просто сдал», это «молодец, иди сюда». 81% по истории — тоже неплохо, учитывая, что я писал эссе про Нерона и синие волосы. Английский — 79%. Математика — 68%, но это почти подвиг, потому что цифры для меня до сих пор выглядят как шифр, который я не умею взламывать.

Пряник проснулся, посмотрел на меня, лизнул руку. Его язык был шершавым и тёплым.

— Поступил, дурак, — сказал я ему. — В художественный. Буду рисовать и делать вид, что это профессия.

Пряник гавкнул. Я решил, что это одобрение.

Джесс позвонила через минуту. Её голос был таким высоким, что, казалось, сейчас лопнут динамики.

— Фостер! Я прошла! Event-менеджмент! Университет штата! Ты представляешь?

— Не представляю, — честно ответил я, отодвигая телефон от уха. — Но рад за тебя.

— Ты рад? Ты?! — она засмеялась. — Ты вообще способен на радость?

— Иногда. Когда Пряник не сжирает мои носки.

— Заткнись и радуйся!

— Я радуюсь.

— Не слышу!

— Я радуюсь молча. Это моя форма радости.

Она что-то крикнула в трубку кому-то на фоне — кажется, Стивену — и сбросила вызов.

Стивен написал в общий чат: «98%. UCSF. Я поступил».

Джесс ответила гифкой с танцующим единорогом. Джон поставил лайк. Зои отправила смайлик с шампанским. Бекс не ответила — но я видел, что она «прочитала».

Через десять минут пришло её сообщение в личку: «95% — английский, 92% — история. Беркли берёт».

Я смотрел на эти цифры и не знал, что написать. «Поздравляю» — слишком сухо. «Я рад за тебя» — слишком фальшиво, потому что я не был рад за неё. Я был зол. Не на неё — на себя. На то, что она туда едет, а я остаюсь здесь. На то, что наши дороги расходятся, и я ничего не могу с этим сделать.

Напечатал: «Беркли повезло». Отправил.

Она ответила: «Художественный тоже неплох. Слышала, там хорошие преподаватели».

«Я пойду не за преподавателями. Я пойду за дипломом, который можно повесить на стену и делать вид, что я не зря дышал четыре года».

«Ты зря не дышал, Алекс».

Я не ответил.

Вечером мы собрались в парке у озера.

Джон привёз пледы и какие-то закуски из ресторана — оливки, сыр, крекеры, которые выглядели слишком дорого для пикника выпускников. Джесс — лимонад и фрукты, нарезанные дольками, с воткнутыми в них зубочистками. Стивен — плед, на котором можно было укрыться впятером, если сильно прижаться. Зои пришла с кучей чипсов — целых три пачки, разных вкусов, потому что «нельзя же ограничиваться одним, когда праздник».

Бекс пришла последней. В светлых джинсах, в белой футболке, с гитарой за спиной. Волосы распущены, в них запутались листья — она, наверное, шла через парк, где ветки низко свисают над дорожкой. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает что-то тёплое и горькое одновременно. Как кофе, в который случайно плеснули соль.

— Ну что, будущие студенты? — Джесс подняла стакан с лимонадом. — За нас! За то, что мы не сдохли!

— За то, что ещё не сдохли, — поправил я.

— За то, что мы живы, — сказал Стивен.

Мы чокнулись. Лимонад был сладким, почти приторным — Джесс добавила слишком много сахара. Он обжёг горло, оставил после себя липкое послевкусие.

Джон сидел на траве, поджав ноги, и крутил в пальцах пустой стакан. Его лицо в вечернем свете казалось вырезанным из камня — усталым, но спокойным.

— Театральный в Лос-Анджелесе, — сказал он, когда мы уже съели почти всё. — Я подал заявление.

— Твой отец в курсе? — спросил Стивен.

— Нет. — Джон усмехнулся. — Но скоро узнает. И, наверное, лишит меня наследства.

— Хочешь стать голодным художником? — я приподнял бровь.

— Хочу стать тем, кем хочу, — ответил он. — Даже если придётся мыть посуду в ресторане.

— Грязные тарелки и сцена — не одно и то же, — заметила Зои.

— Но и то, и другое — работа. И та, и другая — искусство. Просто разное.

Джесс вздохнула, откинулась на плед и уставилась в небо. Солнце уже садилось, окрашивая облака в розовый и оранжевый. Где-то вдалеке кричали чайки — они всегда кричат, когда им что-то не нравится. Или когда нравится. Я никогда не разбирался в чайках.

— Мы же не потеряемся? — тихо спросила Джесс.

— В каком смысле? — Стивен повернулся к ней.

— Ну, разъедемся кто куда. Ты — в UCSF, я — в университет штата, Джон — в Лос-Анджелес, Зои — на курсы... — она замолчала, обводя нас взглядом, в котором мелькнула паника. — Мы же не перестанем быть друзьями?

Тишина стала тяжёлой, как влажный воздух перед грозой.

— Не перестанем, — сказал Стивен.

— А кто будет платить за пиццу? — спросил я. — Потому что я безработный студент художественного колледжа, и если вы думаете, что я смогу вас кормить...

Джесс засмеялась. Напряжение спало.

Мы смотрели на звёзды, которые появлялись одна за другой, как маленькие дырочки в чёрном одеяле. Бекс сидела чуть в стороне, обняв колени. Её лицо в темноте было почти не видно — только рыжие волосы отсвечивали в свете фонаря, как угли в почти потухшем костре.

«Что ты думаешь?» — хотел спросить я. «Боишься? Рада? Хочешь сбежать отсюда, как и я?»

Но не спросил.

***

Через неделю после объявления результатов Стивен поймал меня у кофейни.

Я выходила с чашкой американо — горького, без сахара, как всегда, — и чуть не врезалась в него. Он стоял прямо у двери, в светлой рубашке с закатанными рукавами, с той самой кружкой с трещиной в руке, из которой пил чай даже летом, когда на улице плюс тридцать. Пот стекал по его вискам, а он всё равно держал эту кружку, как знамя.

— Ребекка, — сказал он. — Можно поговорить?

— Мы говорим.

— Не здесь. — Он кивнул в сторону свободного столика у окна. — Пять минут.

Я села напротив. Он поставил кружку на стол, но пить не стал — крутил кольцо на пальце, нервно, быстро. Серебряная полоска мелькала в свете ламп, как маячок. Я ждала. Он молчал. Тишина затянулась.

— Ты чего? — спросила я наконец.

— Я... — он замолчал, подбирая слова. Кадык дёрнулся. — Я хочу извиниться.

— За что?

— За тот вечер. У Джона. Когда Джесс... — он сжал челюсть. — Когда она сказала тебе всё это. Я должен был заступиться. Но я растерялся. Я просто стоял и смотрел. Как идиот.

— Ты не выбирал сторону, — сказала я, глядя в свою чашку. — Это я отдалилась.

— Ты отдалилась, потому что тебе было больно. А я сделал вид, что ничего не случилось. — Он посмотрел на меня. В его серых глазах — усталость, вина, что-то ещё. Что-то, что он пытался спрятать за вежливостью. — Прости.

— Принято.

— Серьёзно?

— Серьёзно. — Я отхлебнула кофе. — Ты не виноват. Джесс сказала правду. Я убила человека. Это моя вина. И вы все в дерьме из-за меня.

— Не говори так.

— Почему? Это правда.

— Правда — это когда ты защищалась. Когда он напал на тебя. Когда ты не хотела его убивать. — Он наклонился ближе, и я увидела, как поблёскивает его септум в свете лампы. — Ребекка, это не твоя вина. Это — несчастный случай. И мы все... мы все это знаем. Даже Джесс. Она просто... она боится. Мы все боимся.

— Я знаю, — сказала я. — Я тоже боюсь.

— Тогда перестань прятаться.

— Я не прячусь.

— Прячешься, — он покачал головой. — Ты носишь эту броню, как рыцарь, который забыл, что война закончилась. Мы на твоей стороне, Ребекка. Все. Даже Джесс. Она просто не умеет показывать. Она вообще не умеет ничего показывать, кроме своего маникюра.

Я смотрела на него. На его спокойное лицо, на кружку с трещиной, на кольцо, которое он наконец перестал крутить. На то, как он сидел — прямо, но не напряжённо, как будто ему нечего было скрывать.

— Ты странный, — сказала я.

— Я в курсе.

— Ты носишь кружку с трещиной, пьёшь чай в жару и извиняешься за то, в чём не виноват.

— Это моя суперсила.

Я усмехнулась. Впервые за долгое время.

Мы говорили ещё час. Об экзаменах, о планах, о страхах. Он рассказал, что боится не справиться с учебой — «медицина сложная, а я не гений, просто упрямый». Я рассказала, что боюсь, что в Беркли никто не будет знать мою историю, и я смогу начать заново — но не знаю, смогу ли.

— Сможешь, — сказал он. — Ты сильная.

— Я не сильная. Я просто упрямая.

— Это одно и то же.

У выхода он коснулся моего плеча — коротко, почти невесомо, как будто боялся, что я исчезну, если надавит сильнее.

— Рад, что мы поговорили, — сказал он.

— Я тоже.

Он ушёл. Я осталась стоять у двери кофейни, сжимая пустой стаканчик, и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Почему-то на душе стало легче. Или просто меньше тяжести. Разница была едва уловима, но она была.

В следующие выходные Зои потащила всех в торговый центр.

— Мы должны отметить окончание экзаменов! — заявила она, размахивая телефоном, на котором был список магазинов. — И купить что-нибудь для выпускного!

— Выпускной через две недели, — заметил Стивен.

— Именно! Время идёт!

— Ты просто хочешь новые туфли, — сказала Джесс.

— И туфли тоже!

Мы меряли дурацкие шляпы в магазине аксессуаров. Зои нашла соломенную шляпу с искусственными цветами и ходила в ней, изображая героиню какого-то старого фильма. Джон надел ковбойскую шляпу и смотрелся в ней как человек, который никогда не видел лошади ближе, чем на картинке в National Geographic. Стивен отбивался от Джесс, которая пыталась надеть на него бейсболку с надписью «Я люблю папу».

— Отец не поймёт, — сказал он.

— Это ты не поймёшь! Это ирония!

— Я устал от твоей иронии.

— Ты устал от всего.

Алекс стоял в стороне, рассматривая витрину с товарами для животных. Его силуэт — высокий, чуть сутулый — выделялся на фоне ярких витрин. Он смотрел на ошейники и бантики с таким видом, будто выбирал подарок для президента.

— Фостер, иди сюда! — крикнула Зои. — Примерь эту шляпу!

— Я не ношу шляпы, — ответил он, не оборачиваясь.

— Тогда купи Прянику бантик!

Он задумался. Потом зашёл в магазин, выбрал синий бантик с блестящей пряжкой и заплатил, не торгуясь. Вышел с пакетом, в котором лежала маленькая коробочка.

— Пряник сам выбрал, — сказал он, когда мы спросили. — Он приснился мне и сказал: «Хозяин, купи синий бантик, или я сожру твой второй носок».

— Ты ненормальный, — сказала Джесс.

— Я в курсе.

У фонтана в центре торгового комплекса мы попросили прохожего сделать фото. Все обнимались, кривлялись, показывали языки. Я стояла с краю, между Джоном и Алексом. Алекс не касался меня — но стоял так близко, что я чувствовала тепло его плеча. Или мне казалось. Может, это просто был нагретый солнцем воздух.

— Скажите «экзамены!» — крикнул фотограф.

— Экзамены! — заорали мы.

Вспышка. Щелчок.

— Ещё одну! — крикнула Зои. — Скажите «бесплатный сыр»!

— Бесплатный сыр! — заорали мы.

На фото у меня дурацкая улыбка. Алекс смотрит в камеру с ленивым презрением, как будто его заставили участвовать в этом против воли. Джесс обнимает Стивена, Джон делает «каменное лицо», Зои строит глазки. Пряника на фото нет, но мысленно он с нами. Наверное, грызёт бантик.

На выходных Джон устроил пикник на пляже. Он сказал, что «надо устроить что-то запоминающееся перед выпускным», и арендовал место у самого океана — с видом на залив, с пледами и корзиной, полной еды. Джесс подозревала, что он потратил на это последние карманные, но Джон только пожал плечами.

Пряник носился по песку, пугал чаек, лаял на волны. Чайки орали в ответ, кружили над головой, ныряли за рыбой, как маленькие истребители.

— Он их никогда не поймает, — сказал Алекс, наблюдая за псом с ленивой улыбкой.

— Он и не хочет, — ответила я. — Ему нравится процесс.

— Процесс? — он повернулся ко мне. — Это философия?

— Это наблюдение.

Джон, к нашему удивлению, принёс гитару. Не мою, свою — старую, с потёртым грифом, с наклейкой какой-то группы, которую я не знала. Он сел на плед, взял аккорды и запел. Негромко, неуверенно, но чисто. Его голос был низким, чуть хриплым — таким, какой бывает у людей, которые редко поют при других.

— Ты умеешь играть? — спросила Джесс с открытым ртом.

— Учусь, — ответил он. — Ребе когда-то показывала аккорды.

— Ученик из тебя так себе, — я слабо усмехнулась, вспоминая его жалкие попытки поставить пальцы на лады. Тогда он злился, бросал гитару и говорил, что «это не его инструмент». Видимо, передумал.

— Почему ты молчал?

— Вы не спрашивали.

Я подпевала. Тихим голосом, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. Но Алекс слышал — я видела, как он смотрит на меня, как замирает, как перестаёт рисовать.

Он рисовал весь вечер. Наброски — всех по очереди. Джесс, запрокинувшую голову к солнцу, с закрытыми глазами, — на её лице было выражение почти детского счастья. Стивена, который смотрел на воду и улыбался чему-то своему, наверное, думал о будущем. Джона, который перебирал струны и хмурился, когда пальцы не слушались. Зои, которая позировала, как модель — выгнув спину, прикрыв глаза, надув губы. Меня. Я не видела, как он рисовал меня — только краем глаза заметила, как его карандаш замер на мгновение, а потом продолжил, быстрее и жёстче.

К вечеру развели костёр — маленький, аккуратный, в железной переносной чаше, которую Джон предусмотрительно захватил. Жарили зефир. Зефир плавился, стекал с палочек, пачкал пальцы. Я обожгла язык.

— Мы должны делать так хотя бы раз в месяц, — сказала Джесс, облизывая липкие пальцы. На её лице — сладкая, почти клубничная улыбка.

— Когда мы разъедемся, это будет сложно, — заметил Стивен.

— Тогда будем приезжать. Раз в месяц. Сюда. На этот пляж.

— В декабре здесь холодно, — сказал Алекс.

— Тогда будем мёрзнуть вместе. — буркнула Джесс.

Он посмотрел на неё. В его глазах — что-то тёплое. Не фальшивое. Настоящее. Такое, которое я видела у него только в детстве, в Чарльстоне, когда мы бегали по пирсу и он боялся, что я упаду в воду.

— Договорились, — сказал он.

***

Мисс Мартин, наша преподавательница по химии, та самая, с игуаной Гербертом, объявила о кемпинге за неделю до выпускного. Ведущими преподавателями будут Боу и сама Мартин. Но кажется главным в итоге окажется Герберт...

— Мы едем в заповедник, — сказала она, раздавая информационные листы. — Костёр, походы, свежий воздух. Это традиция.

— Традиция? — переспросил Алекс. — Мы что, скауты?

— Это полезно для ментального здоровья, — ответила мисс Мартин, не моргнув глазом. — Мистер Фостер, вам особенно.

— Я ментально здоров, — сказал он. — У меня есть справка.

— Я видела вашу справку, — парировала она. — Поэтому и настаиваю.

Поехали почти все. Потому что это последняя возможность побыть вместе перед выпускным и перед тем, как мы разъедемся кто куда.

— Я не хочу вспоминать, что я человек, — пробормотал Алекс, когда мы грузились в автобус. — Люди страдают.

— Ты страдаешь в любом случае, — заметил Стивен, закидывая рюкзак в багажное отделение. — Так почему бы не страдать на природе?

— В этом есть логика, — кивнул Алекс. — Но я всё равно буду ныть.

— Мы знаем.

Теперь мы в автобусе. Едем в заповедник, за окном — сосны, холмы, иногда мелькает океан. День солнечный, жаркий, кондиционер в автобусе работает через раз, и в салоне пахнет потом и дешёвым дезодорантом. Сосед сзади слушает музыку в наушниках так громко, что я слышу басы — бум-бум-бум, как сердцебиение.

Джесс сидит с Алексом через проход, болтают о пустяках. Он нервничает — слишком часто смеётся, крутится на сиденье, поправляет волосы. Я замечаю, как он дёргает коленом, как его пальцы теребят край футболки. Но не лезу. Не моё дело.

Стивен — рядом со мной, обсуждаем экзамены, планы на лето. Он говорит, что хочет найти подработку в больнице, санитаром. «Чтобы привыкать к виду крови», — объясняет он, поправляя очки, которые вечно сползают.

— Ты и так привык, — замечаю я. — Ты смотрел на меня, когда я разбила коленку в парке. Не побледнел.

— Я тогда чуть не упал в обморок, — признаётся он. — Просто хорошо держался. И потом, это была не кровь, а царапина. Я могу смотреть на царапины.

— А на что не можешь?

— На иглы. — Он морщится. — И на капельницы. Вены — это отдельный кошмар. Я буду врачом, который боится иголок. Интересная карьера.

Я смеюсь. Он улыбается, берёт меня за руку — просто, естественно, как будто мы всегда так делали. Его ладонь — тёплая, сухая, спокойная. Пальцы чуть шершавые — он много пишет.

Я не отнимаю.

— Ты боишься? — спросил он.

— Чего?

— Не знаю. Костра? Ночи? — он посмотрел на меня. — Леса?

— Я не боюсь леса, — сказала я. — Я боюсь того, что в лесу может случиться.

— Здесь ничего не случится, — он сжал мою руку. — Я рядом.

Я кивнула. Не ответила.

Алекс смотрит на нас. Краем глаза я вижу, как его взгляд скользит по нашим сплетённым рукам. Джесс что-то говорит, он переводит взгляд на неё, кивает, улыбается. Но улыбка не касается глаз. Она остаётся где-то на губах, не поднимаясь выше, как маска, которую он забыл снять.

Я отворачиваюсь к окну.

Лес встречает нас запахом хвои и тишиной. Не той тишиной, которая бывает в городе, — напряжённой, готовой взорваться сиреной или криком. А настоящей. Спокойной. В которой слышно, как птицы переговариваются, как ветер шелестит в соснах, как где-то далеко течёт вода.

Место красивое. Небольшое озеро с чистой, прозрачной водой, окружённое деревьями. Песчаный берег, где мы разобьём лагерь. Вокруг — ни души. Только мы и природа.

— Вот это да, — выдыхает Джесс, вылезая из автобуса. Она потягивается, запрокидывает голову к небу — солнце золотит её светлые волосы, делает их почти белыми. — Как на открытке.

— Как на открытке, где все умирают от укуса комара, — поправляет Алекс, хлопая себя по шее. Он прищурился, оглядываясь по сторонам с видом человека, который ожидает нападения с воздуха. — Они уже тут. Готовятся.

— Ты параноик.

— Я реалист.

Распределение по палаткам объявили на месте. Мисс Мартин читала список, а мы стояли на поляне, прижимаясь друг к другу, потому что ветер с озера был холодным, даже в июне. Герберт, её игуана, сидел у неё на плече и смотрел на нас с видом верховного судьи.

— Ребекка Блэр и Джессика Уокер — палатка номер три.

Я вздохнула. Джесс улыбнулась — натянуто, но не враждебно. Мы не говорили о том вечере. Может, никогда не заговорим.

— Александр Фостер и Стивен Уокер — палатка номер шесть.

Алекс поднял бровь, посмотрел на Стивена. Стивен пожал плечами.

— Джонатан Рокс и Лиам Чен — палатка номер восемь. Зои Миллер и Меган Харрис — палатка номер четыре.

Лиам Чен оказался тихим художником из параллельного класса — я видела его рисунки в школьной галерее. Чёрно-белые, мрачные, с намёком на что-то большее. Он стоит чуть поодаль, закинув рюкзак на плечо, и смотрит на озеро с таким видом, будто медитирует. Меган Харрис была бывшей чирлидершей — высокой, спортивной, с вечной улыбкой на лице, которая казалась нарисованной.

— Отличная компания, — сказал Алекс, глядя на Стивена. — Мы будем говорить о медицине или о том, как я крашу волосы?

— И то, и другое, — ответил Стивен. — Я хочу узнать все твои секреты.

— Боюсь, тебе понадобится лицензия психиатра.

— Я учусь.

Мы ставим палатки. Джесс командует, размахивая руками: «Сюда! Нет, сюда! А ну дайте я сама!» — я подаю колышки и делаю вид, что слушаюсь. Солнце садится, озеро розовеет в закатных лучах, вода становится цвета персика. Где-то над головой пролетает птица — большая, тёмная, похожая на ворона. Она каркнула и скрылась за соснами.

Алекс несколько раз ловит мой взгляд. Я замечаю, но не спрашиваю. Просто киваю. Он кивает в ответ.

Потом он подходит ко мне, когда я застёгиваю рюкзак.

— Ты чего пялишься? — спрашиваю я, не поднимая головы.

— Проверяю, не забыла ли ты свои иголки. — Он прислоняется плечом к дереву, скрещивает руки на груди. — А то будешь жаловаться, что холодно.

— Не буду. У меня есть спальник.

— Спальник не спасёт от твоего характера.

— А характер — это моё оружие.

— Тогда держи его при себе. — Он улыбается — мягче, чем обычно. — И не колись слишком сильно. Мы тут все свои.

Он уходит. Я смотрю ему вслед. Внутри — странное чувство. Не тепло. Не холод. Ожидание? Возможно.

К вечеру Мисс Мартин развела костёр на центральной поляне — большой, настоящий, с искрами, которые улетали в небо и гасли где-то там, среди звёзд. Мы сидели на брёвнах, укутавшись в пледы, и слушали, как Боу рассказывает о золотой лихорадке.

— В сорок девятом году сюда приехали тысячи людей в поисках счастья, — говорил он, помешивая угли палкой. — Некоторые нашли золото. Большинство — только смерть и разочарование.

— Оптимистично, — заметил Алекс.

— История не обязана быть оптимистичной, — ответил Боу. — История должна быть правдивой.

Я сижу между Стивеном и Джесс. Алекс — напротив, через костёр. Огонь освещает его лицо — синие волосы становятся почти чёрными в темноте, глаза блестят, отражают пламя. Он что-то рисует в скетчбуке — я вижу, как его рука быстро двигается, выводит линии. Джесс тянется посмотреть, он закрывает скетчбук.

— Секрет, — говорит он с ленивой усмешкой. — Для взрослых.

— Ты невыносим.

— Я загадочный. Это разные вещи.

Джон взял гитару — ту самую, старую — и заиграл что-то тихое, грустное. Не песню, просто мелодию, которая плыла над костром, смешивалась с дымом и улетала в ночь. Разговор заходит о первом опыте, отношениях, влюблённости. Кто-то рассказывает смешные истории, кто-то — грустные. Джесс, как всегда, громче всех.

— Фостер, — позвала Джесс. — Расскажи о первой любви.

Алекс поднимает голову. Палка в его руке, которой он ворошит угли, замирает. Искра взлетает и падает на его джинсы, он смахивает её, не отрывая взгляда от Джесс.

— Что? — переспросил он.

— Ну, у всех была первая любовь. Ты влюблялся? Когда? В кого?

— Это допрос?

— Это дружеская беседа.

— Я не умею вести дружеские беседы.

— Тогда просто расскажи.

Он помолчал. Потом усмехнулся — той самой усмешкой, которая делала его похожим на персонажа из фильма, где все обречены.

— У меня была первая любовь. — Он вытаскивает зефир — чёрный, дымящийся — и сдувает с него пепел. — Но это было в детстве, не считается. Детская влюблённость.

— И что? — не унимается Джесс. — Расскажи!

— Боже, вам серьёзно интересно? — он вздыхает, откладывает палку, откидывается назад, опираясь на руки. — Просто девчонка, ничего такого. С характером, который мог разрушить город. Представьте смесь урагана и кактуса.

— И что случилось? — спросил кто-то из параллельного класса. Девушка с длинными тёмными волосами и серьгой в носу, которая смотрела на него с таким вниманием, будто от его ответа зависела её жизнь.

— Ничего. — Он пожал плечами. — Я не знаю, где она. Иногда кажется, что я её выдумал. Что не было ничего.

— А она? — спросила Джесс тихо.

— А что она? Она делала вид, что я ей не нужен. А я делал вид, что не замечаю. — Он усмехнулся. — Классика.

Он смотрел на меня сквозь костёр. Я видела его глаза — красные от дыма, но живые. В них было что-то, чего я не умела называть. Что-то, от чего у меня заныло под рёбрами.

Он отводит взгляд, снова берёт палку, начинает ковырять угли. Искры летят вверх, тают в темноте.

Я смотрю на него. На его руки — дрожат, даже когда он просто держит палку. На плечи — напряжённые, как струны. На профиль — острый, почти болезненный в свете огня.

«О чём ты думаешь?» — хочется спросить.

Я не спрашиваю.

Лагерь затих к полуночи. Палатки погасли, только у костра ещё сидели несколько человек — Боу и мисс Мартин, о чём-то тихо споря, и Алекс.

Когда костёр почти догорел, мисс Мартин объявила, что завтра ранний подъём и всем пора по палаткам. Все разбрелись. Джесс утащила Джона смотреть на звёзды — «Рокс, ты единственный, кто не занят, иди сюда». Джон вздохнул, но пошёл. Алекс куда-то исчез — я видел, как он свернул к озеру, в темноту, его силуэт растаял среди сосен.

Я сидела у своей палатки, смотрела на звёзды, считала их. Не потому, что верила в приметы — потому что не хотела думать о том, что он сказал.

От Алекса пришло всего одно сообщение: «Приходи к озеру. Есть разговор. Важно».

Стивен задержался у костра, помогая тушить угли. Засыпал песком, перемешивал палкой — делал всё по правилам. Потом подошёл ко мне, отряхнул джинсы.

— Ребекка, можно тебя на минуту?

Голос тихий, почти виноватый. Он смотрел в сторону, на озеро, не на меня. Пальцы крутили кольцо — быстро, нервно, так, что серебро блестело в темноте. Алекс не развалится, если я немного задержусь, — подумала я. Выдохнула.

— Конечно.

Он кивнул в сторону палатки, которую я делила с Джессикой. Придержал полог, пропуская меня внутрь.

В палатке тесно, пахнет пластиком и травой. Спальники расстелены, фонарик висит на крючке, качается, отбрасывая тени на стены — они пляшут, как привидения. Стивен сел напротив, поджав ноги. Свет фонарика освещал его лицо снизу, делая его чужим, почти старше. Он крутил кольцо. Молчал. Тишина затягивалась, становилась плотной, как смола.

— Стивен, — позвала я. — Ты хотел что-то сказать?

Он поднял голову. В его глазах — решимость, которую я видела у него только на экзаменах, когда он решал задачи, от которых у меня кипели мозги. И страх, который он пытался скрыть, но пальцы выдавали.

— Ребекка, я... — выдохнул он. — Мне нужно сказать тебе кое-что. Я думал об этом долго. И не хочу больше ждать.

Я замерла. В груди что-то сжалось — не страх, предчувствие.

— Ты мне нравишься, — сказал он. Говорил быстро, словно боялся, что если остановится, то не сможет продолжить. Слова вылетали, как пули. — Не как друг. С того самого дня, когда я увидел тебя в классе. Ты сидела у окна, смотрела в стену, и у тебя было такое лицо, будто ты готова была убить любого, кто подойдёт. И я... я почему-то захотел подойти. — Он сжал колено, оставляя красные пятна на джинсах. — Я понимаю, что сейчас не лучшее время. И что у тебя с Алексом... не знаю, что у вас. Но я не хочу ждать. Я не хочу потом жалеть, что не сказал.

— У нас с Алексом ничего нет, — сказала я. Слова вышли ровнее, чем я ожидала. — У нас никогда ничего не было. Мы просто... друзья. Сложные. Но друзья.

— Неважно, — он качает головой. — Важно, что я чувствую. А я чувствую, что ты мне небезразлична. И я хочу быть с тобой. Если ты, конечно, готова. Если нет — я пойму. Но я не хотел молчать.

Я смотрела на него. На светлые волосы, падающие на лоб. На серьёзные глаза, в которых не было игры — только искренность. На то, как он сжимал колено, оставляя пятна на джинсах. Он не пытался казаться крутым. Не пытался играть роль. Он просто был собой — неловким, честным, немного неуклюжим. Таким, как в тот день, когда принёс мне кофе, потому что Алекс сказал, что я люблю корицу.

— Я не уверена, что готова к чему-то серьёзному, — сказала я честно. — Но ты мне... тоже небезразличен. — Я провела пальцем по краю браслета — кактус, серебряный, холодный. — Ты спокойный. Рядом с тобой не надо притворяться. И это дорогого стоит. Ты не пытаешься меня чинить. Ты просто... рядом.

Он улыбнулся. Облегчённо, почти счастливо. Пальцы перестали дрожать.

— Это уже что-то, — сказал он.

Он протянул руку, коснулся моих пальцев. Осторожно, будто боялся, что я отдёрну. Кожа у него тёплая, шершавая — он много пишет, перерисовывает схемы, трогает сухие листья гербария. Его ладонь пахнет дымом костра и мылом.

Я не отдёрнула.

Потом он наклонился. Медленно, но без неловкости первых разов. Он уже знал, что делает — пальцы легли на мою щёку, большой палец провёл по скуле. Не спрашивал разрешения — чувствовал, что можно.

Его губы коснулись моих. Не так, как в кино — не страстно и не с треском фейерверков, а уверенно и спокойно. Как будто у нас было время. Как будто никуда не торопились. Пахло от него дымом костра и ещё чем-то сладким — может, зефиром, который мы жарили. Его дыхание было ровным, спокойным, без паники.

Я отвечала. Неумело — потому что никогда не целовалась по-настоящему. Но он не торопил. Его рука скользнула на затылок, пальцы запутались в волосах. Второй рукой он притянул меня ближе — не дёргая, а мягко, как будто я была из хрупкого стекла.

И на секунду мне показалось, что это уже было. Те же ощущения — чужое тепло, другой ритм, другой вкус. Другое дыхание на моих губах. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: «Это уже было.» — но я списала на нервы. На усталость. На то, что я никогда не целовалась и не знаю, как должно быть.

Он отстранился, посмотрел на меня. В его глазах — надежда. И счастье — такое чистое, что мне стало стыдно за то, что я не чувствую того же. Или чувствую, но не так сильно.

— Ты... — начала я.

— То, что давно хотел, — он сжал мою руку. — Прости, если...

— Не извиняйся, — я провела большим пальцем по его ладони. — Просто... неожиданно.

— Я надеялся, что это будет приятная неожиданность.

— Было.

Мы сидели, держась за руки. Говорили о будущем — о том, что будет, если кого-то не примут, о том, что страшно, но интересно, о том, что, наверное, мы сможем. Он сел рядом, обнял меня за плечи. Я положила голову ему на плечо — тёплое, надёжное, пахнущее дымом и ещё чем-то свежим, как лес после дождя. Мы сидели так, разговаривали о пустяках. О кемпинге. О фильмах. О том, что Джесс мухлюет в «Uno», и Алекс клянётся, что однажды снимет это на видео. Я слушала его голос — спокойный, ровный — и не замечала, как проваливаюсь в сон.

— Поспи, — сказал он. — Я рядом.

***

Сидел на камне, смотрел на отражение луны в воде. Вода была чёрной, гладкой, как зеркало, в котором не хочется себя видеть. Где-то на противоположном берегу ухала сова — глухо, тоскливо, как будто ей тоже было больно. Тишина. Только сверчки и плеск воды о камни. Луна отражалась в чёрной глади, и казалось, что можно шагнуть в воду и пойти по ней, как по дороге. В руке — банка с остатками пива. Просто держал. Холод металла обжигал пальцы, но это была хотя бы реальная боль.

Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Достал телефон, написал: «Ты идёшь?»

Ответа не было. Только «прочитано».

«Может, забыла. Может, передумала».

Ждал. Ещё десять минут. Ещё. Я встал, прошёлся по берегу, насчитал десять шагов туда, десять обратно.

«Ты поэтому не приходишь? Из-за него?» — хотел написать. Стер. Не стал.

Я не имею права. Она никому ничего не должна. Тем более мне. Я сам отстранился. Сам делал вид, что мне всё равно. Сам.

Решил зайти к девушкам. Просто проверить, не случилось ли чего. Может, телефон разрядился. Может, она уснула.

Приоткрыл полог палатки.

Она спала. На плече Стивена.

Вот как.

Их руки переплетены. Её голова на его плече, лицо спокойное, безмятежное — без той вечной гримасы «отойди — убью», которую я привык видеть. Волосы разметались по его руке, огненные пряди на серой ткани его футболки. Он тоже спал — или делал вид. Я не знал. Его лицо было повёрнуто к ней, и в тусклом свете фонарика казалось почти нежным.

Лампа горела тускло, отбрасывая тени на стены палатки. Они выглядели как картина — уютная, правильная. Та, которая вешается в гостиной, чтобы гости говорили: «Какая красивая пара».

Я замер. Смотрел на её лицо. Веснушки. Губы чуть приоткрыты. Дыхание ровное. На её запястье — браслет с кактусом. Тот самый, который подарил Стивен. Блестит в темноте.

Ты не пришла. Потому что выбрала его.

Я отдёрнул руку, опустил полог.

— Понятно, — шепнул. Голос не дрогнул.

Пошёл к своей палатке. Стивена там не было — он у Бекс. В палатке сидела Джесс, поджав ноги, и смотрела в телефон. Экран освещал её лицо — усталое, но не злое. Розовый маникюр блестел, когда она водила пальцем по стеклу. Без макияжа она выглядела младше, почти девочкой.

— Ты чего припёрлась? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Получилось слишком резко — как удар по стеклу.

Она даже не подняла головы.

— Стивен занял моё место, — она пожала плечами. — А я не хотела мешать. Или видеть, чем они там занимаются. Фу.

Я сел рядом, прислонился к стенке палатки. Ткань прогнулась под моим весом, заскрипели колышки.

— У тебя проблемы с физиономией, — замечает Джесс, наконец откладывая телефон. Она поворачивается ко мне, и в свете лампы я вижу её лицо — изучающее, чуть насмешливое, но без прежней игривости.

— У меня проблемы с жизнью. — Я смотрю в потолок палатки, где висит тусклая лампочка, привязанная к стойке верёвкой. — Это хуже.

Я молчу. Хочется спросить её, знала ли она, но это зависает неприятным комом в горле, вызывая лишь тошноту. Хотя терять уже нечего.

— Ты знала? Знала, что он...

— Догадывалась. — Она смотрит не отводя взгляда. — Он мой близнец, я его чувствую. — Пауза. — А ты чего злой? Ревнуешь?

— Нет, — слишком быстро. — Мне всё равно.

— Врёшь, — усмехнулась она. — Но ладно, не лезу.

Она молчит, жуёт жвачку. Потом говорит:

— Все разбиваются на парочки как идиоты. — Она выдыхает, поправляет выбившуюся прядь. — Стивен с Бекс... Джон хоть один адекватный, но он по другой части.

— А как же тот философ из Стэнфорда? — спрашиваю я, просто чтобы что-то сказать.

— Давно бывший. Отношения на расстоянии — бред. Ты даже не можешь проверить, изменяют тебе или просто забыли написать. — Она вздыхает, крутит телефон в пальцах. — А этот Маркус, оказывается, ещё и ныл постоянно. «О, модернизм убил искусство, о, постмодернизм — это симулякр». Я после третьего раза перестала слушать.

— Поздравляю, ты свободна. — Я смотрю на свои руки. Пальцы дрожат. — Как я.

— Ты не свободен, Фостер. — Она поворачивается ко мне, и в её глазах — не насмешка, а что-то более острое. Что-то, что я вижу в зеркале каждое утро, когда смотрю на свои красные глаза и не узнаю себя. — Ты привязан к своей тоске хуже, чем Пряник к миске. Ты даже не пытаешься.

— А ты пытаешься?

— Пытаюсь. — Она пожимает плечами. — Безуспешно. Но пытаюсь.

Я молчу. Потому что она права.

— Бесит всё, — говорю я, глядя на лампочку, которая мигает всё чаще — наверное, садится батарейка. — Что он, что она... что я не...

— Что? — переспрашивает она.

Я смотрю на неё. На её лицо — красивое, яркое, живое. Под слоем розового и блеска — усталость, такая же, как у меня. Она не жертва. Она не ищет любви. Она просто хочет забыть. Как и я.

— Что я не могу забыть, — говорю я. — Не могу перестать думать о том, что мы сделали. Не могу перестать видеть этот огонь.

Она смотрит на меня. Долго.

Она молчала. Потом достала из рюкзака бутылку вина — припрятала, выпила уже половину, но осталось ещё. Тёмное стекло, дешёвая этикетка, красная жидкость, похожая на кровь в тусклом свете.

— Будешь? — она протянула бутылку.

— Не могу. Таблетки.

— Одну ночь не умрёшь, — она пододвинула бутылку ближе, и её пальцы задержались на моей руке на секунду дольше, чем нужно. — А я обещаю не рассказывать твоему врачу.

Я смотрел на бутылку. Красное вино, полусладкое — такое же, как пила Джесс в тот вечер у Джона, когда она назвала Ребекку убийцей, а потом рыдала у меня на плече. Теперь она протягивала мне ту же бутылку и улыбалась — не кокетливо, а устало, будто мы оба знали, зачем это делаем.

— Давай, — сказала она. — Расслабься. Ты слишком много думаешь.

— Это моя работа.

— Твоя работа — рисовать. А думать — моя.

Я взял бутылку. Сделал глоток. Вино было сладким, почти приторным — не мой вкус, но горло обожгло приятно, и тепло разлилось где-то в груди, не достигая пустоты.

Мы пьём по очереди. Говорим о будущем, о страхах. Она боится, что Стивен погрязнет в учёбе, отношениях и забудет её.

— Не забудет, — говорю я. — Ты его сестра. Он тебя никогда не забудет. Даже если захочет.

— А ты? Ты меня забудешь?

— Я стараюсь забывать всех. Не получается.

Она улыбается. Коснулась моего плеча, потом руки. Я не отстранился.

— Фостер, — она наклоняется ближе, и я чувствую запах её духов — розы, приторные, чужие. — Ты когда-нибудь целовался не потому, что надо, а потому что хочется?

— Не помню. — я не взглянул на неё. Скучно.

— Хочешь попробовать? — говорит она почти шёпотом. В её голосе — не похоть, не кокетство. Усталость пополам с отчаянием. Она смотрит на меня так, будто я — последняя спичка в коробке, а вокруг темнота. — Ничего такого. Просто... скучно. И забыться от всего дерьма не помешает.

— А если я не хочу забывать?

— Тогда не забывай. — Она проводит пальцем по моей щеке, и этот жест такой неожиданно нежный, что я застываю. — Но хотя бы на час перестань быть героем своей трагедии. Побудь просто человеком.

— Это ты сейчас про себя или про меня?

— Про нас, Фостер. Про нас обоих.

Её дыхание касается моей шеи. Тёплое, с мятным привкусом. Волосы падают на плечи, щекочут кожу. Я чувствую, как бьётся её пульс — быстро, как у испуганной птицы.

— Не бойся, — шепчет она. — Я не кусаюсь.

— А я — да, — отвечаю я, чувствуя, как уголки губ дёргаются в кривой усмешке. — Но сегодня, наверное, не буду. Боюсь, ты завтра расскажешь всем, что я не оправдал ожиданий.

Она смеётся — коротко, почти беззвучно — и наклоняется.

Её губы пахнут вишнёвой помадой. Целует уверенно, без неловкости первых разов — она знает, что делает, её язык скользит по моей нижней губе, зубы слегка прикусывают, дразнят. Я закрываю глаза и позволяю себе не думать. Зарываю пальцы в её волосы — они мягкие, шёлковые, не такие, как рыжие, которые путаются и цепляются за пальцы. Она выгибается навстречу, руки скользят под мою футболку, касаются живота. Её ладони горячие, чуть влажные. Кожа к коже — обжигающе.

Я целую её в ответ. Потому что мне было всё равно. Потому что хотелось забыть рыжие волосы. Потому что она пахла розами, а не дождём.

Не получалось. Нихрена не получается.

Я закрыл глаза и думал о рыжих волосах, о веснушках, о ней.

Да твою мать.

О той, которая сейчас спала в палатке на его плече.

— Ты напряжён, — шепчет Джесс, отрываясь на секунду. Её глаза блестят в темноте — не то от вина, не то от слёз. — Даже сейчас.

— Я всегда напряжён. — Мой голос звучит глухо, чуждо.

— Знаю. — Она касается губами моей шеи, проводит языком по ключице, спускается ниже. — Поэтому я и выбрала тебя.

— Потому что я псих?

— Потому что тебе не всё равно. — Её пальцы расстёгивают пуговицу на моих джинсах, двигаются медленно, почти лениво. — Даже когда ты притворяешься. Потому что я знаю: ты будешь думать обо мне потом. Не так, как о ней. Но будешь.

О ней. Она в курсе. Конечно, блять, Джессика в курсе. Чему я удивляюсь.

Я смотрю на неё. В полутьме её лицо — бледное, с лёгким румянцем, без макияжа, который она смыла перед сном. Она выглядит младше. Уязвимее. И это неправильно — видеть её такой, без брони, без розового блеска.

— Ты опасна, — говорю я.

— Я знаю. — Она улыбается — не своей обычной кокетливой улыбкой, а другой, почти грустной. — Поэтому я и нравлюсь тебе.

Я не спорю. Не вижу смысла.

Палатка тесная, душная, пахнет пластиком и травой. Джесс пахнет вином и вишнёвой помадой — это чужой запах, не тот, который я помню. Но я не отстраняюсь. Она тянет мою футболку вверх, я помогаю — руки дрожат, но не от холода. Стыд? Нет. Стыд давно умер.

— Ты дрожишь, — шепчет она.

— Всегда. — повторяю я.

Она усмехается, проводит ладонями по моей груди, по рёбрам — там, где синий кит плывёт к сердцу. Её пальцы задерживаются на татуировке, гладят линию плавника.

— Кит красивый. — Она касается губами рисунка, целует кожу под сердцем. — Зачем он?

— Чтобы помнить, что можно плыть в одиночку.

— А сейчас ты не один.

Она смотрит на меня.

— Я знаю.

Я целую её. Снова. И снова. Не потому, что хочу — потому что если остановлюсь, придётся думать. А думать я не хочу. Её руки скользят по моей спине, впиваются в лопатки. Она прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как бьётся её сердце — быстро, гулко, как мотор.

Она шепчет что-то — неразборчиво, обрывками. Не слушаю. Тело работает само, как машина, которую завели и забыли выключить. Мои пальцы скользят по её спине, по рёбрам, по изгибу талии. Кожа под подушечками — гладкая, тёплая, чуть влажная от вечерней прохлады.

Джесс выгибается навстречу, её дыхание учащается. Она кусает мою нижнюю губу — не больно, скорее требовательно. Её нога скользит между моими, запутываясь в штанине.

— Тише, — шепчу я, чувствуя, как палатка начинает ходить ходуном. — Разбудишь весь лагерь.

— Тогда не шуми сам, — отвечает она, и я чувствую её улыбку на своей шее.

Её губы на моей ключице, на груди, на плече — горячие, влажные. Я смотрю в потолок палатки, где верёвка, на которой висит фонарик, раскачивается в такт нашим движениям. За стенкой кто-то кашляет — я замираю, прижимаю её к себе, закрываю ей рот ладонью. Она смеётся беззвучно, её глаза щурятся в темноте.

— Параноик, — шепчет она мне в ладонь.

— Реалист.

Я целую её снова, чтобы она замолчала.

В какой-то момент она замирает, выгибается, закусывает губу до крови, чтобы заглушить звук. Я чувствую, как её тело напрягается, как пальцы впиваются в мои плечи, оставляя полумесяцы. Я смотрю на неё — растрёпанную, с размазанной тушью, с влажными глазами — и не чувствую ничего.

Это было просто. Тепло. И пусто.

Она открывает глаза, смотрит на меня. Долго.

— Ты с кем-то другим? — шепчет. — Даже сейчас?

Я лежу, смотрю в потолок палатки. Где-то далеко ухает сова. Палатка пропитана запахом вина, пота и чужой помады. Я не сплю. Не могу.

Джесс уткнулась носом мне в плечо, дышит ровно. Она не спит — я чувствую по тому, как её пальцы гладят мою грудь, вычерчивая круги.

Я молчу.

— Ты должен отпустить её, — говорит Джесс в темноту. Её голос тихий, почти ласковый, но слова режут, неприятно, горько. И мерзко. — Не потому, что она выбрала его. А потому, что ты не даёшь себе шанс на что-то другое.

— Что ты знаешь о том, что я себе даю? — я выдавил усмешку через силу.

— Достаточно, чтобы быть здесь и не ждать утра. — Она ткнула меня ногтями под рёбра. Я даже не дёрнулся. — Ты не умеешь быть счастливым, Алекс. Ты умеешь только страдать красиво.

— Это моё единственное хобби.

— Тогда найди другое. — Джесс отвернулась, свернулась калачиком на краю спальника. — А то так и сдохнешь красивым трупом, а Пряник съест твои носки.

Наконец-то она замолчала.

Ничего личного.

Солнце встаёт над озером, розовое и огромное, отражается в воде, как в зеркале. Птицы начинают петь — сначала одна, потом десятки, потом сотни. Я вылезаю из палатки первым — Джесс ещё спит. Надеваю футболку, которая валялась в рюкзаке — вчерашняя осталась на Джесс, натягиваю джинсы. Голова гудит — не от похмелья, от бессонницы и пустоты.

У костра уже сидит мисс Мартин, греет руки над углями. Герберт греется на её плече, прикрыв глаза, как мудрый старец. Она кивает мне, я киваю в ответ. Не спрашивает, почему я встал так рано. Умная женщина.

Я сажусь на бревно, смотрю на озеро.

Через полчаса из палатки вылезает Стивен — растрёпанный, счастливый. Волосы торчат в разные стороны, на щеке — след от молнии спальника. Увидев меня, он улыбается — широко, по-дурацки.

— Доброе утро, Фостер.

— Утро, — я смотрю на него. — Ты выглядишь как кот, который нашёл сметану.

— Просто выспался, — врёт он.

— Конечно.

Он садится рядом, заливает водой кофе из термоса. Молчит. Я молчу.

Потом из палатки вылезает Бекс. Волосы растрёпаны, глаза сонные, но она улыбается — мягко, спокойно. Садится рядом со Стивеном, он обнимает её за плечи. Она не отстраняется. Смотрит на меня.

— Ты рано встал, — говорит она.

— Не спалось. — Я пожимаю плечами. — Просто мысли.

— О чём?

— О том, какой же я идиот.

Она не спрашивает, почему.

Через час просыпаются все остальные. Джесс вылезает из палатки, потягивается, демонстрируя всем свою футболку — мою футболку.

— О, Фостер, ты потерял вещь, — она усмехается, замечая мой взгляд.

— Оставь себе, — отмахиваюсь я. — Она всё равно слишком мала.

— Мне идёт.

— Как свинье седло.

Джесс бьёт меня по плечу, но беззлобно. Стивен смотрит на нас. Его взгляд скользит с меня на Джесс, потом на Бекс. Он не спрашивает. Не говорит ничего. Просто отводит глаза. Может, догадывается. Может, нет.

Джон выходит из своей палатки, сонный, но довольный. Его сосед Лиам плетётся сзади, молчаливый как рыба. Зои, кажется, так и осталась в палатке — из неё доносится приглушённый смех Меган.

— Все живы? — спрашивает Джон.

— Почти, — отвечаю я.

Завтрак у костра — каша, бутерброды, горячий чай. Все вместе. Мисс Мартин рассказывает о белках, Боу — о золотоискателях. Я лишь смотрю, как Бекс прижимается к Стивену, как они смеются, перешёптываются, и меня воротит. Внутри закипает что-то — не злость, не ревность. Что-то более горькое. То, что я не умею называть. Может, сожаление. Может, понимание, что я опоздал.

***

День проходит в ленивой суете. Купаемся в озере — вода холодная, но после неё тело горит, кожа покрывается мурашками, а потом становится горячей, как после бани. Джон пытается научить Джессику плавать, она отбивается, идёт ко дну, выныривает с воплем:

— Помоги!

— Ты можешь встать на дно, — спокойно отвечал Джон.

— Я не чувствую дна!

— Потому что ты не пытаешься.

— Ты ужасен!

— Я в курсе.

Стивен и я сидели на песке. Он целовал меня в макушку — нежно, я положила голову ему на грудь, закрывала глаза и слушала, как кричат чайки. Пахло озером, водорослями и солнцем.

Алекс сидел на камне, рисовал. Я не видела, что именно.

Между нами — дистанция, но не враждебная. Просто какая-то новая.

Зои подходит ко мне.

— Дай я сделаю тебе причёску! Пожалуйста! У меня новые заколки.

Я сопротивляюсь, но сдаюсь. Она заплетает мне косички, вплетает цветы — полевые, которые собрала на лугу. Я выгляжу неловко, но, наверное, красиво. Зои отходит, любуется своей работой, хлопает в ладоши.

— Ты красивая, когда не злишься, — сказала она.

Я смотрю на Алекса. Он перехватывает мой взгляд. На секунду его лицо становится открытым — без маски, без улыбки. Просто — усталость, сожаление, и что-то ещё, чего я не умею называть.

Потом он вновь утыкается в свой скетчбук. Пальцы с углём в моменте замирают, и после он продолжает выводить штрихи.

— Всё хорошо? — Голос Стивена над ухом заставляет меня вздрогнуть. — Ты выпала из этого мира, кажется.

— Просто... Да, всё хорошо. — вру я. В сотый раз.

Вечером снова костёр. Снова песни. Снова зефир, который Джесс поджаривает до черноты и всё равно ест, обжигаясь и ругаясь.

— Странно, — говорит она, глядя на огонь. — Мы сидим у костра и не боимся.

— Это другой костёр, — Алекс отвечает спокойно, не подумав. Его голос становится тише, почти невесомым. — Здесь мы не хороним прошлое. Мы просто греемся.

Джесс дарит всем браслеты дружбы — сама сплела из ниток. Стивену — жёлтый, мне — зелёный, Джону — чёрный, Зои — розовый, Алексу — синий с белым. Она раздаёт их с такой торжественностью, будто вручает медали.

Мы сидели у костра в последний вечер, и Джесс сказала:

— Загадайте желание, пока звёзды не погасли.

Я загадала, чтобы мы все выжили. Не были счастливы — просто выжили. Потому что иногда это единственное, на что можно надеяться.

Искры летели в небо, и казалось, что всё возможно. Что мы — обычные подростки, у которых нет тайн, нет трупа, нет угроз.

Но потом костёр погас, и я снова вспомнила, кто я. И что нас ждёт.

Но в тот момент — хотя бы в тот момент — мы были просто друзьями. И этого было достаточно.

Вечером, спустя десятки исторических лекций о золотоискателях и выдуманных призраках от Боу, а также фан-фактов об этом заповеднике от мисс Мартин, мы наконец-то возвращаемся домой. В том же автобусе, тем же составом, но... кажется, я что-то упустила.

Все уставшие, но счастливые. Джесс спит на плече у Зои. Стивен и я сидим рядом, держимся за руки. Алекс у окна, в наушниках, смотрит на проплывающий лес. Джон смотрит в телефон, пишет кому-то — наверное, отцу. Или матери. Или просто себе.

Я ловлю взгляд Алекса. Он отворачивается.

Что-то произошло.

Но я не спрашиваю.

Дома, в своей комнате, я смотрю на браслет.

Зелёный. Цвет надежды. Цвет травы, которая пробивается сквозь асфальт.

Потом на свои руки, на следы от струн на пальцах. Всё реже на них я вижу следы крови. Не своей, а той, что мерещится. Имя в голове уже не повторяется каждую секунду. Кошмары стали не такими страшными. Когда совсем плохо — вспоминаю что-нибудь нестрашное.

Как мы сидели у костра. Как Зои приставала ко всем, чтобы сделать что-нибудь с их волосами. Как Джон неумело, по старой забытой памяти перебирал струны. Как Джесс хохотала, запрокинув голову, и её смех разносился над озером.

Вспоминаю, какой яркой и громкой может быть Джесс, когда она искренне рада и счастлива. Когда не защищается.

Вспоминаю поцелуй со Стивеном — мягкий, уверенный, правильный. И то, как Алекс смотрел на меня у костра.

Что-то внутри ноет.

Не сейчас. Не думай.

Открываю папку со скриншотами. Сообщений от неизвестного номера уже больше двадцати. Последнее: «Скоро всё узнают. Готовься».

Я сжимаю телефон. Потом прячу его в ящик.

Не сейчас.

***

Я рисую. Чаще чем обычно. Больше чем за неделю. Сминаю. Выбрасываю. И так по кругу — стоит разглядеть знакомые черты в чёртовой тени или абстракции.

Грёбаный паразит. Раздражает.

Я отбросил скетчбук на стол. Телефон, лежащий рядом, мигал индикатором. Ребята в общем чате обсуждали выпускной — Джесс предлагала встретиться у неё, Стивен вяло спорил, Зои кидала смайлики.

Я смотрел на экран. Хотел написать ей про Кайла, про Чарльстон, про всё. Но не мог. Что я могу предложить? «Поедешь со мной в Чарльстон, бросив тут своего парня на пару недель?», «Я хотел сказать, что ты мне нравишься, но теперь сплю с сестрой твоего парня, но может, у нас что-то получится?». Бред собачий.

Пряник гавкнул, словно читая мысли. Или просто хотел есть. Или гулять. Или всё вместе.

Где-то в соседней квартире включили музыку — старую, грустную, о том, что время не вернуть, и поезда уходят без нас.

Пишу ей: «Ты сегодня странная. Всё в порядке?»

Прочитала. Печатала. Минута. Две. Три. И тишина. Просто «Прочитано».

Я закрыл глаза.

«Ты опоздал», — стучало в висках. — «Навсегда».

Но внутри, где-то глубоко, теплилось: «А может, ещё нет?»

Я не знал. И боялся проверять.