Глава 21: Ты знаешь, кто я

Я всегда мечтал не совсем о свободе.

Дожди наконец кончились, уступив место бледному, неуверенному солнцу, которое появляется на пару часов и снова прячется за тучи. Я сижу за столом в своей комнате. Вокруг меня — горы учебников, конспектов, распечаток. Стены исписаны формулами и датами — я вклеила стикеры повсюду, начиная от трюмо и заканчивая дверцей шкафа.

Выпускные экзамены через две недели.

Я должна готовиться. Должна зубрить, повторять, решать тесты. Но мысли разбегаются, как тараканы на кухне, стоит только выключить свет.

Это мой пропуск. Моё будущее. Моё «что-то», ради чего стоит просыпаться по утрам.

Но внутри всё равно пусто. Я смотрю в конспект по истории, но вижу не даты сражений — а его лицо. Синие волосы, кривая усмешка, глаза, которые смотрят сквозь меня, когда он делает вид, что меня не существует.

В школе я сижу одна.

Он смеётся.

Я вижу краем глаза — он откидывает голову, запрокидывает лицо к потолку, и его смех, наверное, громкий, хотя я не слышу из-за шума столовой. Он жестикулирует, рассказывает что-то Джесс — она смеётся в ответ, бьёт его по плечу. Стивен улыбается, качая головой. Джон кивает, поднимает бровь в привычном жесте «ты серьёзно?».

Они выглядят как компания. Как друзья. Как будто меня никогда и не было.

Но я замечаю — он стал весёлым. Слишком весёлым. Как будто внутри включили свет на полную мощность, и лампочка вот-вот перегорит. Его движения резкие, нервные — он то и дело поправляет волосы, крутит ручку, встаёт, садится, снова встаёт. Как заводная игрушка, у которой кончается пружина, а она всё скачет и скачет.

Алекс в школе — душа компании.

Я вижу это каждый день, даже когда стараюсь не смотреть. Он шутит, смешит Джесс, подкалывает Джона, спорит со Стивеном о медицине.

— Ты уверен, что сердце не слева? — голос Алекса разносится по коридору, когда я иду к шкафчику.

— Алекс, сердце слева, но немного смещено к центру, — терпеливо объясняет Стивен, поправляя очки. — Ты бы это знал, если бы не прогуливал биологию.

— Я не прогуливал. Я медитировал. На крыше. С сигаретой. Это очищает разум.

— Твой разум нуждается в профессиональной очистке. С медицинской лицензией.

— Ты просто завидуешь, что у меня волосы синие, а у тебя — нет.

— Я не завидую. Я сочувствую твоей краске, которая каждые две недели кричит о помощи.

Алекс хохочет — громко, запрокидывая голову. Джесс бьёт его по плечу:

— Ты достал, Фостер!

— Я стараюсь, — он раскланивается, как клоун на арене. — Моя миссия — доводить людей до белого каления. Это единственное, в чём я преуспел.

Все смеются. Я стою у шкафчика и слышу это. Пытаюсь найти ответы.

Но никто не знает, что ночами он не спит. Я знаю, потому что иногда вижу его сообщения в общем чате — из которого меня ещё почему-то не исключили — в три, в четыре утра. Смайлики, гифки, ссылки на смешные видео. Никто не отвечает — все спят. Он пишет в пустоту.

Но я знаю его слишком хорошо.

Когда Алекс слишком весёлый — он что-то прячет.

Я отвожу взгляд. Не моё дело. Он сам решил, что ему лучше без меня.

Стивен получил письмо из UCSF в первую неделю мая.

Он открывал его на перемене, у шкафчика. Пальцы дрожали — я заметила, даже издалека. Джесс стояла рядом, закусив губу, и сжимала его локоть так, будто боялась, что он упадёт.

Он читал. Раз. Два. Три.

Потом поднял голову.

— Предварительное одобрение, — сказал он. Голос дрожал, но в глазах — свет. Не тот, которым светился Алекс — фальшивый, на грани истерики. Настоящий. — Я... я поступлю.

Джесс завизжала. Обняла его так, что он чуть не уронил письмо. Визг разнёсся по коридору, несколько человек обернулись, кто-то даже захлопал.

Я стояла в другом конце коридора, сжимая лямку рюкзака. В горле ком — не от зависти, от того, что я не могу подойти. Не имею права.

— Поздравляю, — сказала я себе под нос. Знала, что никто не услышит.

Алекс подошёл к нему, хлопнул по плечу:

— Будущий доктор. Не дай мне умереть от чего-нибудь глупого, ладно?

— Не дам, — усмехнулся Стивен. — Но если ты продолжишь курить, я ничего не обещаю.

— Я бросил. — Алекс пожал плечами. — Почти. Иногда.

— «Почти» не считается.

— А я оптимист.

Джесс всё ещё обнимала Стивена, прижимаясь щекой к его плечу. Её глаза блестели — от счастья? От облегчения? Я не могла разобрать.

Джон стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на них с той странной смесью зависти и усталости, которая появляется, когда ты рад за друга, но внутри ноет что-то своё.

Я знала это чувство. Оно жило во мне месяцами, как заноза под ногтем.

Вечером я пишу статью для конкурса журналистики. Тема — школьная травля. Я не выдумываю — я описываю то, что видела. То, через что прошла сама. Анонимные истории, сухие факты, статистика. Но в конце — абзац, от которого у меня самой щиплет глаза:

«Нас учат, что школа — это лучшие годы. Но никто не говорит, что лучшие годы могут стать самыми страшными, если ты не вписываешься в рамки. Если твои волосы слишком яркие. Если ты слишком громкий или слишком тихий. Если ты однажды ошибся — и тебе не дали права на ошибку. Мы носим шрамы не на теле. Мы носим их внутри. И иногда они кровоточат даже спустя годы».

Преподаватель, миссис Грей, прочитала черновик и сказала:

— Остро. Честно. Больно. Именно такие тексты нужны. Ребекка, это твой пропуск в Беркли. Не вздумай бросить.

Пропуск. Смешно. Убийца с талантом журналиста. Звучит как название дешёвого триллера.

Я кивнула. Не сказала, что уже бросала всё сто раз.

Я сжимаю браслет на запястье. Маленький серебряный кактус. Стивен говорил, что я не даю себе засохнуть.

Но как не засохнуть, когда вокруг — пустыня?

Ошибка выжившего не сработает, если я всё брошу и исчезну. Я ощущаю себя так, словно выпустила пулю и теперь сама от неё бегу: от развода родителей, от травли, от предательства, от убийства и от друзей. Я словно на финишной прямой не к новой жизни в колледже, а в ад, в котором меня заждались.

Скопилось уже почти двадцать сообщений от неизвестного номера. Под ребром заныл старый шрам — тот самый, от аварии, от которой Алекс меня спасал, а я потом наврала, что он толкнул.

Вдох-выдох. Как он учил.

Я справлюсь.

***

Я рисую. Город, пустые окна, силуэты. Иногда — мост. Тот самый. На последнем рисунке я изобразил себя стоящим на перилах. Смотрю вниз. Не знаю, прыгнул или нет — не дорисовал. Сижу на подоконнике, смотрю на улицу, где редкие прохожие спешат по своим делам, и чувствую, как внутри пульсирует что-то, чего я не могу назвать.

Не паника. Не страх. Что-то другое.

Возбуждение? Да. Мания? Возможно.

Таблетки я принимаю. Регулярно, в одно и то же время. Но они будто перестали работать. Или я перестал верить, что они помогают. Какая разница — результат один. Внутри всё та же пустота, та же паника, те же мысли. Только теперь я научился их прятать.

Я ношу маску клоуна — яркую, громкую, нелепую. И люди её покупают.

Потому что весёлый Алекс — удобный. С ним не надо говорить о серьёзном. Он не портит настроение. Он просто смеётся, и все смеются вместе с ним.

— Фостер, расскажи тот прикол про Пряника и носок! — Джесс дёргает меня за рукав.

— О, это классика, — я делаю паузу, собирая аудиторию. — Значит, Пряник сожрал мой носок. Дорогой, между прочим, мериносовый. И через час его вырвало. Прямо на ковёр. И знаете что?

— Что? — она подаётся вперёд.

— Носок был почти цел! Немного переварен, но цел. Я его постирал и ношу до сих пор. Меринос не убить даже желудочным соком ротвейлера.

Джесс ржёт. Стивен закатывает глаза, но улыбается. Джон качает головой — я замечаю, как дёргаются уголки его губ.

Маска работает.

Маска приросла к лицу. Когда я смотрю в зеркало, я уже не помню, какое у меня настоящее лицо. Может, его и не было никогда.

Пряник скулит по ночам. Смотрит на меня, когда я сижу на подоконнике в час ночи, в два, в три. Его глаза — коричневые, умные — спрашивают: «Что с тобой?». Я глажу его за ухом и вру:

— Всё нормально, дурак. Иди спать.

Он не идёт. Ложится рядом, кладёт голову мне на колени. И мы сидим так до рассвета.

Крис звонит каждый день. Я отвечаю через раз. Говорю, что всё хорошо, что таблетки пью, что к врачу хожу. Вру, конечно. Но он хочет верить — так же, как все.

— Когда приедешь? — спрашивает он в прошлый раз.

— Не знаю. Экзамены.

— А после?

— После — выпускной. Потом подумаю.

Он вздыхает. Я слышу, как на заднем плане Лорен говорит что-то про печенье.

— Береги себя, Алекс.

— Постараюсь.

Я кладу трубку и смотрю на потолок. На трещину, которая за месяц стала шире.

Вечером ко мне пришёл Джон.

Не позвонил, не написал — просто постучал в дверь. Я открыл. Он стоял на пороге, в чёрной куртке, с красными глазами. Не плакал — но видно было, что на грани.

— Ты чего? — я отошёл в сторону, пропуская его.

— Ничего, — он прошёл в гостиную, опустился на пол у дивана. Прислонился спиной к мягкому боку, вытянул ноги. Пряник тут же подошёл, ткнулся носом в его ладонь. Джон машинально погладил его, но смотрел в пол.

Я сел в кресло напротив. Молчал. Ждал.

— Отец звонил, — сказал он наконец. Голос глухой, как удар по дереву. — Кричал. Сказал, что я позорю семью. Что все его друзья будут смеяться. Что театральный — это для девчонок и геев.

— А ты не девчонка, — заметил я.

— И не гей.

— Сомнительно, но ладно. — Я лениво пожал плечами. — Кто их разберёт, этих Роксов.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Усталость? Отчаяние? Решимость?

— Но отцу всё равно. Для него любое отклонение от плана — это провал. А план был: финансы, его фирма, чтобы я продолжил дело.

— А ты не хочешь.

— Не хочу, — он сжал челюсть. — Хочу создавать. Хочу... я не знаю. Хочу быть собой. А не копией отца, который ненавидит свою жизнь и срывается на всех вокруг.

Я смотрел на него. На его сжатые кулаки, на напряжённые плечи. Он выглядел как я — год назад. Когда только переехал в Сан-Франциско, когда ещё не научился прятать боль за улыбкой.

— Ты подал заявление? — спросил я.

— Да.

— И что сказал отец?

— Что если я это сделаю — он лишит меня денег. Перестанет оплачивать машину, учёбу.

— И что ты?

— Сказал, что тогда я найду работу. И ушёл.

Он замолчал. Пряник вздохнул, перевернулся на спину, подставив живот. Джон почесал его, не глядя.

— Знаешь, — сказал я, — ты смелее, чем я думал.

— Или глупее.

— Это одно и то же.

Он усмехнулся — невесело, но искренне.

Повисла тишина. Потом он спросил:

— А ты? Подал куда-нибудь?

— В местный художественный колледж, — я пожал плечами. — Крис одобрил. Сказал: «Делай как знаешь и к чему лежит душа». Философ хренов.

— А ты сам хочешь?

— Не знаю. — Я посмотрел в окно, на серое небо. — Вариантов не так много. Или туда, или... ну, ты понимаешь.

Он понимал. Кивнул.

Джон помолчал ещё минуту, потом повернулся ко мне. В его глазах — любопытство. Осторожное, почти виноватое.

— Алекс, можно спросить?

— Ты уже спросил.

— Про Бекс.

Я замер. Пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались в кулаки.

— Что именно?

— Вы... — он замолчал, подбирая слова. — Вы целовались. В баре, на твоём дне рождения. Я видел.

Внутри всё оборвалось. Я смотрел на него, не отводя взгляда. На его лице — не насмешка, не осуждение. Просто вопрос. Твою мать. Почему сейчас? Почему не тогда, когда можно было что-то изменить?

— И ты не встречался с Зои, — продолжил Джон.

— Кажется, это уже общественное достояние после того, как я получил по лицу от Кайла. Мы просто тра...

— Я знаю. — Джон перебил. — Она сама сказала. — Он помолчал. — Это было в октябре. А в ноябре ты уже целовался с Блэр. Что между вами?

— Ничего, — сказал я. Голос ровный, слишком ровный.

— Не ври.

— Я не вру. — Я встал, подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу. — Это был... момент. Один момент. Она напилась и попросила забыть. Я и забыл.

— А она?

— Ей пофиг.

— Ты уверен?

— Нет, — я повернулся к нему. — Но какая разница? Она не хочет об этом говорить. Я не хочу об этом говорить. Мы не общаемся. Тема закрыта.

— Алекс...

— Джон. — Я посмотрел на него в упор. — Пожалуйста. Не надо.

Он хотел сказать ещё что-то. Я видел, как он открывает рот, как подбирает слова. Но потом закрыл. Кивнул.

— Ладно.

Он ушёл через час. Я остался на диване. Пряник лежал рядом и смотрел на меня своими коричневыми глазами — в них был вопрос: «Ты в порядке?».

— Нет, — ответил я ему. — Но это не новость.

***

Суббота. Мы собрались у Алекса — я, Джесс, Джон. Без Бекс. Это стало привычкой за последние недели: она — в своём углу, мы — в своём. Никто не говорит об этом вслух, но разрыв стал почти физическим, как трещина в асфальте, через которую пробивается сорняк.

Квартира Алекса пахла пиццей и пивом. На столе — три коробки с разной начинкой. Алекс заказал, потому что «я не умею готовить, и вы это знаете, так что не нойте», бутылки пива — у него уже третья на подходе.

— Ты пьёшь? — спросил я, заметив, как Алекс опустошает вторую.

— А что, нельзя? — он приподнял бровь, крутя бутылку в пальцах. — Таблетки я принял в восемь. Уже четыре часа прошло. По закону можно.

— По закону — да. По уму — нет.

— Ум — это когда ты знаешь, что пиво безвкусное, но всё равно пьёшь, потому что это единственный способ забыть, что уже завтра понедельник. Время за полночь. — Он сделал глоток, поморщился. — Боже, какое же оно отвратительное.

Джесс засмеялась, откинувшись на диван. Она сегодня была в розовом — розовые джинсы, розовая кофта, розовые тапки, которые притащила с собой: «тут холодно, Фостер, а я мёрзну».

— Фостер, ты сегодня как на пружине, — заметила она, жуя кусок пиццы с ананасом. Эту гадость ест только она. Прониклась американским максимализмом или просто сошла с ума.

— Просто жизнь наладилась, — Алекс развалился в кресле, закинув ноги на подлокотник. — Солнце светит, птички поют, полиция не стучит в дверь. Что ещё нужно для счастья?

Джон, сидевший на полу, поджав ноги, хмуро посмотрел на него.

— Ты слишком весёлый.

— А что, нужно быть грустным? — Алекс склонил голову набок, изображая задумчивость. — Могу поплакать, если хочешь. У меня есть заготовленная речь о несправедливости бытия.

— Не надо, — отрезал Джон.

— Как скажешь, босс.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая не касалась глаз. Я заметил. Но не стал комментировать. Ребекка раньше была права.

Мы сидели, смотрели какой-то дурацкий фильм — Алекс выбрал, сказал, что «хочу что-то, где взрывается и никто не выживает, это поднимает настроение».

Я сидел в кресле, потягивая колу, и чувствовал, что что-то не так. Алекс слишком громко смеялся, слишком резко жестикулировал, слишком часто вскакивал и снова садился. Как будто внутри него работал мотор на максимальных оборотах, и он боялся, что если остановится — сгорит.

— Пойду выгуляю Пряника, — сказал Алекс, вставая. — Воздух свежий, а то я засиделся.

— В час ночи? — я посмотрел на часы.

— Собакам всё равно на время, — он натянул куртку, взял поводок. — Им нужен режим. А Пряник — собака режимная. Правда, дурак?

Пряник, лежавший на диване, даже ухом не повёл.

— Угу, — буркнул Алекс. — Ладно, я скоро.

Он вышел. Дверь закрылась.

Через пятнадцать минут я встал, чтобы налить воды. Проходя мимо прихожей, бросил взгляд на крючок для поводка. Поводок висел на месте.

Странно.

Я заглянул в приоткрытую дверь его спальни. Пряник лежал на постели, свернувшись калачиком, и посапывал.

— А куда пошёл Фостер? — спросил я.

Джесс оторвалась от телефона, пожала плечами:

— Сказал же — с Пряником.

— Пряник здесь.

Тишина.

Джон встал, подошёл к окну, выглянул на улицу. Байк Алекса стоял во дворе, блестя в свете фонаря.

— Он пешком, — сказал Джон. — И уже больше часа.

— Двадцать минут, — поправил я, но сам посмотрел на часы. — Хотя... да. Уже полтора.

— Может, он просто гуляет? — голос Джесс звучал неуверенно.

— Без Пряника? — я покачал головой. — Он никогда не гуляет один. Не после...

Я не договорил. Не нужно было. Потому что Джесс опять взбесится, если я в очередной раз про неё заговорю.

Джон повернулся ко мне. В его глазах — тревога.

— Звони Бекс.

— Зачем? Она не...

— Она единственная, кто знает его лучше нас. Звони.

Я достал телефон, открыл чат с Бекс. Пальцы замерли на секунду, но я нажал «вызов».

Она ответила после второго гудка. Голос сонный, но настороженный — она всегда просыпается с пол-оборота, как будто ждёт плохих новостей.

— Ребекка, — сказал я. — Алекс пропал.

— Что значит «пропал»? — в её голосе появилась сталь. — Вы искали?

— Ушёл гулять больше часа назад. Сказал, что с Пряником, но Пряник дома. Байк на месте.

Тишина. Я слышал, как она дышит — тяжело, прерывисто.

— Я еду, — сказала она и сбросила вызов.

***

Через полчаса я входила в квартиру Алекса.

Джон открыл дверь — его лицо напряжённое, скулы сжаты, пальцы нервно сжимают край дверного косяка. Я кивнула ему и прошла внутрь.

Джесс сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в стену. Её розовый наряд выглядел жалким в полумраке — как конфетти после урагана. Пряник лежал рядом, положив голову ей на колени, и скулил — тонко, протяжно, как будто знал, что хозяин не вернётся сам. Стивен стоял у окна, в руке — телефон, которым он, наверное, уже обзвонил всех, кого можно.

Я оглядываю комнату. Пустые бутылки из-под пива, коробки из-под пиццы, грязные тарелки. В воздухе — запах табака и чего-то сладкого, приторного, как передозировка дешёвым сиропом.

Прохожу в ванную, открываю ящик за зеркалом. Оранжевая баночка — почти пустая. Беру её, смотрю на дату. Он пьёт их. Регулярно. Тогда почему он...

Я возвращаюсь в гостиную, к ребятам.

— Что произошло? — спрашиваю я.

— Может, он просто решил погулять один. Без псины. — Джесс говорит это почти с весельем, от которого хочется швырнуть в неё чем-то тяжёлым.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— Что? — цежу сквозь зубы. Злюсь. На неё, всё ещё. Ещё больше на себя за то, что её слова, сказанные в мой адрес, не отпускают.

— Ничего особенного, — Джесс пожала плечами. — Сидели, болтали, смотрели фильм. Он был весёлым. Обычным.

— Весёлым? — я повышаю голос. — Вы что, не заметили, как он вёл себя последние недели?

— Он был весёлым, Блэр. — Джесс подняла голову, и в её глазах — вызов. Тот самый, который я видела в тот вечер. — Весёлым. В отличие от тебя, он хотя бы не ныл и не делал вид, что он жертва.

— Это не веселье, Джесс. — Я чувствую, как внутри закипает — не гнев, нет, что-то более горькое. — Это мания. Он носился как угорелый. Его таблетки перестали работать. А вы... вы просто радовались, что он не портит вам настроение. И ему нельзя пить. Хотя бы Стивен должен это понимать! — я всплеснула руками. Звучало слишком резко, но я не могла остановиться.

— Не смей обвинять моего брата! — Джесс вскочила, её лицо побелело.

— Хватит! — Джон встал между нами, расталкивая в стороны. — Сейчас не время. Нам нужно найти его.

— Стив, ты за руль можешь? — спрашиваю я, стараясь унять дрожь в голосе.

— Я не пил. Объеду район.

— Я с тобой, — говорит Джон.

— А я пешком. — Я смотрю на Джесс. — Ты?

Джесс садится обратно на диван, сжимает край пледа. Её лицо бледное, но в глазах — упрямство.

— Я здесь подожду. На случай, если вернётся.

— Конечно, — я не сдерживаюсь. — Удобно устроилась. Просто сидеть. Я думаю, тебе просто плевать.

Джесс сжимает челюсть, но ничего не отвечает. Только отворачивается к окну.

Я выхожу.

Ночь. Дождь — мелкий, противный, холодный. Он начинался ещё час назад и не думает кончаться. Капли бьют по лицу, смешиваясь со слезами, которых я не замечаю.

Я иду по мокрым дорожкам без зонта. Капюшон натянут, но вода всё равно стекает по лицу, затекает за шиворот. Вокруг — парк, который днём кажется уютным, а ночью превращается в декорацию для фильма ужасов. Фонари горят жёлтым светом, отражаются в лужах. Скамейки пусты. Детская площадка — качели скрипят на ветру, как будто кто-то невидимый на них качается. Пустой фонтан с ржавыми трубами.

Тишина. Только дождь и мои шаги.

Я прохожу мимо аллеи, где мы когда-то гуляли с Алексом. Мимо скамейки, на которой он сказал, что «ненавидит Рождество, потому что все делают вид, что счастливы». Тогда я не поняла. Теперь — слишком хорошо понимаю.

Где он?

Мы обшарили квартал. Стивен и Джон — на машине, я — пешком. Джесс осталась ждать в квартире, но я не верю, что он вернётся сам. Не в этот раз.

Я сворачиваю к арке. Не знаю, почему. Просто ноги сами несут.

Арка в глубине парка — старая, каменная, поросшая мхом. Её почти не видно с главной дорожки, нужно знать, где искать. Я привела его сюда в тот день, когда показывала свои тайные места. Он тогда сказал: «Здесь тихо. Как будто мир застрял снаружи». А я сказала: «Это моё место. Теперь наше».

Я подхожу ближе.

В темноте не видно. Только глубокая тень, более чёрная, чем ночь.

Но я чувствую — он здесь.

— Алекс? — зову тихо. Голос тонет в шуме дождя.

Тишина.

Я делаю ещё шаг. Сердце колотится где-то в горле — глухо, тяжело, как молот по наковальне.

— Алекс, это я.

Из темноты — звук. Шорох мокрой одежды. Потом его голос — пьяный, срывающийся, чужой:

— Бекки-Би... Ты пришла.

Он сидит на бетонном выступе у дальней стены. Спиной к стене, колени поджаты к груди. Голова опущена, плечи дрожат — мелко, нервно, как у человека, который замёрз и плачет одновременно. Футболка промокла насквозь, прилипла к телу, и я вижу, как он дрожит — не от холода, от чего-то другого.

Вокруг — пустые банки из-под пива. Три. Четыре. Я не считаю. Не хочу знать, сколько он выпил, чтобы заглушить то, что не заглушается.

— Ты один? — я подхожу ближе, опускаюсь на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Колени хрустят — старый шрам на рёбрах отдаётся тупой болью.

— А кто мне нужен? — он поднимает голову. Глаза красные, опухшие, лицо бледное, мокрое от дождя и слёз. Синие волосы слиплись сосульками, свисают на лоб. Он выглядит как утопленник — как тот, кого вытащили из воды, но он всё равно не дышит. — Пряник? Он дома. Спит. Пёс умнее хозяина.

— Я не про Пряника.

— А, ты про себя, — он усмехается, но усмешка выходит горькой, как полынь, как тот кофе, который он пьёт по утрам. — Ты нужна. Всегда нужна. Но ты же не приходишь.

— Я здесь.

— Здесь? — он оглядывается по сторонам, будто не верит. Водит головой так резко, что теряет равновесие, опирается рукой о мокрый бетон. — А где ты была? Все два месяца. Два месяца, Бекс. Два месяца, как мы перестали разговаривать.

— Ты не звал.

— А ты не приходила.

Он произносит это с такой обидой, что у меня внутри что-то обрывается. Не рвётся — обрывается, как старая струна на гитаре, которую давно не настраивали.

Я смотрю на него. На его дрожащие руки — пальцы с обкусанными ногтями, с заусенцами, с чёрной краской, которая въелась в кожу и не отмывается. На мокрые волосы, прилипшие ко лбу. На пустые банки, которые валяются как осколки чего-то, что когда-то было целым.

— Алекс, — говорю я тихо. — Что с тобой?

— Со мной? — он смотрит на меня, и в его глазах — боль. Такая, что у меня перехватывает дыхание. Он напоминает мне мать в те вечера, когда она сидела на полу и смотрела в стену. — Со мной всё отлично. Я же весёлый. Джесс сказала. Я — душа компании. Жизнь вечеринки. Клоун на все руки.

— Ты пьян.

— Гениальный вывод, Шерлок. — Он запрокидывает голову, смотрит в тёмный потолок арки, откуда льёт вода сквозь старые трещины. Капли падают на его лицо, смешиваются со слезами. — Ты поэтому идёшь в журналистику? За такие наблюдения тебе Нобелевку дадут. Или Пулитцера. Я не разбираюсь в ваших там премиях.

— Не язви.

— А что мне делать? Плакать? — его голос срывается, становится тоньше, будто ему снова тринадцать, и он стоит в дверях родительской спальни, в той безвозвратной точке, после которой ничего не будет как прежде. — Я уже плакал. Не помогло. Знаешь, когда плачешь под дождём, никто не замечает. Удобно.

— Тогда вставай, — я протягиваю руку. Пальцы дрожат. — Пойдём домой.

— Не хочу.

— Алекс...

— Я сказал — не хочу! — он отталкивает мою руку. Сильнее, чем нужно. Я почти падаю, упираюсь ладонями в мокрый бетон, колючий, как наждак. Ссадины на коже, но боли нет — только глухая пульсация. — Оставь меня в покое. Иди к своим учебникам, к своим экзаменам, к своему Беркли. У тебя всё будет хорошо. У тебя всегда было.

— Не ври.

— Я всегда вру. Это моя работа. — Он усмехается, но усмешка не держится — лицо снова становится пустым, как у того Арлекина на Хэллоуин. — Профессиональный лжец. Ты же знаешь.

— Ты не работаешь. Ты...

— Что? Что я, Бекс? — он смотрит на меня, и в его глазах — вызов. Или мольба. Я не различаю в темноте. — Скажи. Скажи, что я безнадёжен. Что я сломан. Что я — обуза. Я знаю. Я сам это знаю. Я просыпаюсь с этой мыслью каждое утро.

— Ты не обуза, — я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но он дрожит, как натянутая струна. — Ты просто... ты просто...

— Кто? Кто я, Бекс? — он подаётся вперёд, слишком резко, падает на колени, упирается руками в пол. Его лицо в двух сантиметрах от моего. Я чувствую запах пива и слёз, и чего-то ещё — того самого запаха дождя и конца, который был в ту ночь, когда мы жгли тело. — Назови. Можешь не бояться, я не обижусь. Я уже ничего не чувствую. Таблетки убивают всё. Даже обиду.

— Ты — мой друг.

Он замирает.

— Ты — мой лучший друг, — повторяю я. Голос ломается, но я не могу остановиться. — И я не хочу тебя терять. Поэтому вставай. Пожалуйста, Алекс. Вставай, чёрт возьми.

Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что я слышу, как дождь стучит по камню, как моё сердце колотится где-то в горле. В груди тесно, шрам на рёбрах ноет, напоминая о том дне, когда мы потеряли друг друга в первый раз.

Потом он закрывает глаза.

— Я не могу, — шепчет он. — Я не могу больше. Я устал.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. — Он качает головой, и его лоб касается моего плеча. Холодный, мокрый. — Ты не знаешь, каково это — когда таблетки перестают работать. Ты просыпаешься, и внутри та же пустота. Та же паника. Те же мысли о том, что легче было бы не просыпаться. А ты не можешь сказать врачу, потому что он подумает, что ты симулируешь. Или ещё хуже — что ты безнадёжен.

— Ты не безнадёжен.

— А кто? — он поднимает голову, смотрит мне в глаза. Его зрачки расширены, в них отражается жёлтый свет фонаря. — Ты? Джесс? Джон? Мы все... мы все носим это дерьмо, как медали. «Я выжил». «Я не сдался». Но зачем? Ради чего?

— Ради жизни. — ответ прозвучал слишком неуверенно.

— Вот, — он усмехается, но усмешка выходит сухой, как прошлогодний лист. — Ты сама не веришь в то, что говоришь.

Он смотрит на меня. Долго. Потом его плечи опускаются, и он падает вперёд — не падает, а прижимается ко мне, утыкается лицом в моё плечо. Я чувствую, как дрожит его тело. Как бьётся сердце — слишком быстро, слишком громко.

Я не отстраняюсь. Не могу.

— Я так устал притворяться, — шепчет он. — Каждый день. Каждую минуту. Улыбаться, шутить, делать вид, что мне весело. А внутри — пустота. Такая огромная, что я сам в ней тону.

— Не надо притворяться, — я обнимаю его. Впервые сама. Не жду, пока он протянет руку. Просто прижимаю к себе, чувствую, как его пальцы впиваются в мою куртку. — Со мной не надо.

— Ты тоже притворяешься, — говорит он в моё плечо. — Что ты сильная. Что тебе всё равно. Что ты не нуждаешься в нас.

— Притворяюсь, — соглашаюсь я.

— Это наша проблема, — он поднимает голову, смотрит на меня. Его глаза — красные, опухшие, но уже не пустые. В них появляется что-то живое — страх, надежда, что-то ещё, чего я не умею называть. — Притворяться, словно мы ничего не знаем. И не признавать.

— Признать что?

Он молчит. Потом качает головой.

— Не сейчас. Пожалуйста.

Я не настаиваю.

— Пойдём домой, — говорю я, помогая ему подняться. Он шатается, хватается за моё плечо, почти падает, но я держу. — Хватит мёрзнуть здесь.

— А если я не хочу домой?

— А куда ты хочешь?

Он смотрит в сторону, где за деревьями угадывается мост. Фонари на нём горят оранжевым, отражаются в чёрной воде. Там, внизу, — темнота, которая зовёт.

— Я хочу, чтобы всё кончилось, — тихо говорит он. — Не сегодня. Но когда-нибудь. Я хочу, чтобы это дерьмо перестало быть моей жизнью.

— Оно перестанет, — я сжимаю его руку. — Когда-нибудь. Но не сегодня. И не завтра. И не в ближайший год.

— Ты не знаешь.

— Знаю, — я смотрю ему в глаза. — Потому что я тоже этого хочу. И если ты сдашься — я останусь одна. А я не хочу быть одна.

— Ты эгоистка.

— Я знаю, — я почти улыбаюсь. — Иди уже, Принцесска.

Мы идём к выходу из парка. Дождь всё ещё идёт, но уже не так сильно. Он держится за моё плечо, иногда пошатывается, что-то бормочет — неразборчиво, обрывками. Про мать, про отца, про Пряника, про Криса. Про поцелуй. Да, про поцелуй. Я слышу это слово, но не переспрашиваю. Не сейчас.

У подъезда я пишу в общий чат: «Нашла. Идём домой».

Стивен отвечает через минуту: «Мы уже тут».

Я убираю телефон.

— Ты готов? — спрашиваю Алекса.

— Нет, — он вздыхает. — Но выбора нет.

— Никогда не было.

Я завожу Алекса внутрь. Он шатается, цепляется за косяк, но идёт сам — это уже победа.

— Живой? — спрашивает Джон.

— Почти, — отвечает Алекс, и я слышу в его голосе попытку вернуть ту самую маску. Но голос всё ещё дрожит, и пальцы, которыми он гладит Пряника, не слушаются.

Джесс смотрит на него, потом на меня. Её лицо — бледное, растерянное. Она открывает рот, но я перебиваю:

— В душ, — командую я, указывая в сторону ванной. — Приди в себя.

Алекс вяло улыбается — криво, как ножом резануло.

— Слушаюсь, капитан.

Но голос дрожит. И я вижу, как дрожат его руки, когда он идёт в ванную.

Через минуту слышен шум воды.

Я заглядываю через полминуты — проверить, не упал ли, и приношу сухую одежду. Футболку, штаны, носки — достаю из его шкафа, не спрашивая.

Дверь в ванную приоткрыта. Пар клубится, запотевшее зеркало, капли на плитке.

Он сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Голова запрокинута, глаза закрыты. Футболка снята, брошена в угол — мокрая, грязная, в пятнах. Вода льётся из крана в ванну, но он не моется — просто сидит под паром, как овощ, как марионетка, у которой обрезали нитки.

На его рёбрах — свежая татуировка.

Кит.

Тот самый, что в арке. Похожий. Не такой же — но похожий. Синий, с белыми завитками, он плывёт вверх, к сердцу. Края ещё покрасневшие — свежая. Кожа вокруг опухшая, ещё не зажила. Или разумный выбор, или импульс мании. Сейчас не время спрашивать.

Я замираю на пороге.

— Ты чего? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не получается.

— Тёплый пол, — он открывает глаза, смотрит на меня, и в его взгляде — пьяная усмешка, за которой прячется всё то же отчаяние. — Уютно. Как в детстве, когда мать разрешала спать на полу в гостиной, если мне снились кошмары. Только сейчас кошмары — это моя жизнь.

— Вставай, — я протягиваю руку. — Помойся и переоденься в сухое. Ты промок, заболеешь.

Он смотрит на мою руку. Потом на меня. Потом снова на руку.

— Ты всегда такая командная?

— Когда надо.

Он берёт меня за руку, но не встаёт. Тянет вниз, и я теряю равновесие, падаю на колени рядом с ним.

— Посиди со мной, — говорит он. — Пять минут.

— Алекс...

— Пять минут, Бекс. Пожалуйста.

Я сажусь рядом, прислонившись к стене. Холодный кафель пробирает сквозь джинсы. Вода шумит, пар клубится, и в этом звуке есть что-то гипнотическое — убаюкивающее.

Он не замолкает. Говорит, говорит, говорит — как будто боится, что если замолчит, то провалится в пустоту.

— Знаешь, каково это — когда таблетки перестают работать? — он смотрит в потолок, на котором конденсат собирается в капли, тяжелеет и падает вниз. — Ты просыпаешься, и внутри та же пустота. Та же паника. Те же мысли. А ты не можешь сказать врачу, потому что он подумает, что ты симулируешь. Или ещё хуже — что ты безнадёжен. — он повторяет одно и то же как заведённый. Я не злюсь. Не могу.

— Ты не безнадёжен, — повторяю я, но он не слышит.

— Я пью их каждый день, Бекс. Каждый вечер, как по расписанию. И каждый вечер я думаю: «А зачем?» Результат тот же. Пустота. Только теперь я ещё и потеть перестал по ночам. И либидо упало. Но пустота — она здесь, — он стучит себя по груди, по синему киту, который плывёт к сердцу. — Никуда не делась.

— Тебе нужно скорректировать дозировку.

— Зачем? — он поворачивается ко мне. — Чтобы следующая перестала работать через месяц? Или чтобы я привык и захотел больше? А потом больше? А потом я буду пить горстями и чувствовать себя овощем, но пустота останется. Знаешь, в чём проблема? Таблетки не лечат. Они просто отключают часть мозга. Ту, которая отвечает за страх. Но страх — это не болезнь. Это реакция на реальность. А реальность — дерьмо.

— Тогда что ты предлагаешь? — я смотрю на него. — Перестать пить? Сдаться?

— А ты предлагаешь продолжать? — он смотрит в ответ. — Продолжать делать вид, что всё нормально? Продолжать улыбаться, когда внутри всё горит? Продолжать врать себе, что когда-нибудь станет легче?

— Да, — говорю я. — Предлагаю. Потому что другого выхода нет. Ты умрёшь, если перестанешь. А я не хочу, чтобы ты умер.

— Ты эгоистка.

— Я знаю. — Я сжимаю губы. — Ты уже говорил. Но если бы ты не был мне нужен, меня бы здесь не было.

Он молчит. Потом усмехается — невесело, но уже не так горько. В этой усмешке — усталость, но не безнадёжность.

— Ты поэтому пришла? Потому что я тебе нужен?

— Поэтому.

— А если я скажу, что ты нужна мне?

Я замираю.

— Что? — переспрашиваю я, хотя слышала.

— Ничего, — он отворачивается. — Забудь. Опять.

— Не надо, — я поворачиваю его лицо к себе. Пальцы касаются его щеки — мокрой, холодной, с щетиной, которая колется, как мои иголки. — Не надо так. Не отстраняйся. Не делай вид, что тебе всё равно. Пожалуйста.

— Бекс...

— Ты нужен мне, — говорю я. — Вы все нужны мне, Алекс. Не как «хорошо, что вы есть». А как... как воздух. Как гитара. Как рисование для тебя. Я не знаю, как это назвать. А сейчас — пусто. По-настоящему пусто. Не та пустота, которую лечат таблетками. Другая. Которая разъедает изнутри. Джесс с её дебильными шутками и дурацким стилем, Стивен со своей помешанностью на медицине и преданностью Гиппократу, Джон... Его я лучше оставлю без комментариев. Ты сам знаешь. Я нуждаюсь в вас.

Он смотрит на меня. Его глаза — красные, опухшие, но в них появляется что-то живое. Не свет — просто жизнь.

— Ты плачешь, — говорит он.

— Нет, — я вытираю слёзы. — Это пар. В ванной душно.

— Всё, — он сжимает мою руку. — Заканчивать врать и страдать хернёй.

Он тянется ко мне. Медленно, неуверенно. Притягивает за затылок к своему плечу. Я утыкаюсь лицом в его шею — пахнет дымом, пивом и дождём. И чем-то ещё — тем, чем пахло от него в Чарльстоне, когда мы были детьми. Свежестью, свободой, обещанием, что всё будет хорошо.

— Прости, — шепчет он. — Прости, я не хотел.

— За что?

— За всё. За то, что отстранялся. За то, что делал вид, что мне всё равно. За то, что не приходил. За то, что позволил Джесс назвать тебя... — он замолкает.

— Убийцей, — заканчиваю я. — Ты можешь это слово говорить. Я не сломаюсь.

— Ты уже сломалась, — он гладит меня по голове. — И я сломался. Мы все сломались. Но мы здесь. Вместе. Это должно что-то значить.

— Значит, — говорю я в его шею. — Но я всё равно зла на тебя.

— Знаю, — он вздыхает. — Я тоже на себя зол. И на тебя. И на всех.

— Это справедливо.

Мы сидим так несколько минут. Вода течёт, пар клубится.

— Позвони врачу завтра, — говорю я, не поднимая головы. — Пусть скорректируют дозировку.

— А если она скажет, что я безнадёжен?

— Не скажет. Ты не безнадёжен. Ты просто сломан. А сломанное можно починить.

— Ты веришь в это?

— Нет, — я поднимаю голову, смотрю ему в глаза. — Но я хочу верить. И ты должен хотеть.

Он усмехается — на этот раз не горько, а скорее устало.

— Знаешь, когда я весёлый, они не задают вопросов, — говорит он. — Они просто смеются. Стивен подкалывает, Джесс хлопает по плечу, Джон качает головой. И им хорошо. А когда я настоящий — они не знают, что делать. Они отворачиваются. Молчат. И только ты... только ты видишь насквозь. И это бесит.

— Потому что я знаю тебя слишком хорошо, — я сжимаю его руку. — И потому что мне не всё равно.

— Ты поэтому не приходила? Потому что боялась, что я оттолкну?

— Я поэтому не приходила, — киваю. — Потому что если бы ты оттолкнул меня в тот момент, я бы, наверное, не выдержала. А я не могу себе позволить не выдержать. У меня экзамены, колледж, мать, которая зависит от меня.

— Ты не обязана нести всех на себе, Бекс.

— А кто, если не я? — я чувствую, как голос снова начинает дрожать. — Я ведь виновник всего.

— Мы, — он смотрит на меня. — Мы все. Ты не одна. Я говорил это сто раз. Ты не одна.

Я молчу. Потом киваю.

— Обещай, что позвонишь врачу, — говорю я.

— Обещаю.

— И что не будешь делать глупостей.

— Не обещаю. — Он усмехается. — Но постараюсь.

Это лучше, чем ничего.

В дверях появляется Стивен. Смотрит на нас — сидим на полу, мокрые, уставшие, обнявшиеся. В его глазах — усталость, но и облегчение.

— Живы? — спрашивает он.

— Почти, — отвечает Алекс. Его голос уже твёрже. Не пьяный. Просто уставший.

Стивен кивает. Уходит.

Из гостиной доносится голос Джесс:

— Может, вызвать скорую?

Джон глухо отвечает:

— Не надо. Она справится.

— Она? — переспрашивает Джесс. — А он?..

— Заткнись, Джесс, — голос Джона жёсткий, непривычный. Она замолкает.

Алекс смотрит на меня.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — говорит он.

— Унитаз слева.

— Потерплю.

— Алекс.

— Ладно, ладно, — он встаёт, шатаясь, но держится. — Это зрелище не для всех. Прикроешь дверь?

Я выхожу в гостиную, оставив его в ванной.

Сажусь в кресло, смотрю на Джесс. Она отводит взгляд, но не уходит.

Тишина тяжёлая, как свинец. Слышно, как вода шумит за стеной.

— Ты думаешь, я не переживаю? — вдруг говорит Джесс. Голос дрожит. — Думаешь, мне плевать?

Я молчу.

— Он мой друг, — продолжает она. — Может, не такой, как для тебя, но... я не хочу, чтобы он...

— Я знаю, — перебиваю я. — Просто иногда твои слова расходятся с делом.

— Ты про тот вечер? — она смотрит на меня, и в её глазах — слёзы. — Я... я была пьяна. Я не хотела...

— Ты была права, — говорю я. — Ты сказала правду. Я убила его. Это моя вина. И вы все в дерьме из-за меня. Я это знаю. Ты не сказала ничего нового.

— Ребекка...

— Но ты могла бы сказать это иначе, — я сжимаю подлокотник. — Не при всех. Не так. Не в тот момент.

Она молчит. Сжимает край пледа.

— Прости, — наконец говорит она. — Я... я не знала, как иначе.

— Я тоже.

Мы замолкаем. Тишина становится легче — не уходит, но становится легче.

Джон сидит на полу, прислонившись к стене. Джесс поворачивается к нему.

— Джон, ты Зои так и не позвал на выпускной, — говорит она, лишь бы заполнить неловкую тишину. — Почему? Вы же постоянно вместе.

— Потому что она девушка, — отвечает он, не подумав. И замирает.

Тишина становится другой — не тяжёлой, а какой-то... звенящей.

Стивен застывает с кружкой в руке. Джесс открывает рот, закрывает.

— Ты... — начинает она.

— Я, — он смотрит на неё спокойно, без вызова. — Это проблема?

— Нет, — Джесс качает головой. — Просто... я не знала.

— Я не афиширую. — Он пожимает плечами. — Отцу будет сложно объяснить.

— Твой отец и так в ярости из-за актёрского, — замечает Стивен. — Что изменится?

Джон усмехается — невесело, но с какой-то обречённой иронией.

— Убьёт обоих зайцев одним выстрелом. Сэкономит время.

Я впервые за вечер улыбаюсь. Слабо, но искренне.

— Ты справишься, Рокс.

— Спасибо, Блэр, — он кивает. — Ты тоже.

— Не уверена.

— А ты попробуй.

Я смотрю на него. На его спокойное лицо, на руки, лежащие на коленях. Он не прячется. Не притворяется.

— Попробую, — говорю я.

Из ванной доносится шум воды — Алекс включил душ.

Мы сидим в тишине.

***

Я иду к Бекс.

Дожди кончились. На улице — прохладно, но не холодно. Солнце прячется за тучами, но иногда выглядывает, и тогда город становится почти красивым. Мокрый асфальт блестит, в воздухе пахнет чем-то свежим — как после долгой болезни, когда наконец открываешь окно.

Я иду быстрым шагом, сунув руки в карманы куртки. Всё налаживается, надеюсь. Скоро экзамены. Почти все получили ответные письма о предварительном зачислении в колледж. Из нашей компании разве что Зои отдалилась, но с её навязчивостью она заставит нас делать видеозвонки по три раза на дню.

В голове прокручиваю слова.

«Прости меня за тот вечер. И за все вечера, когда я делал вид, что тебя не существует».

Звучит пафосно. Слишком пафосно для меня.

«Я скучал. Да, я скучал. И ты скучала. Не ври».

Тоже не то.

«Бекс, я...»

Что? Что я? Люблю? Слишком громко. Слишком страшно. Слишком... неправильно.

Я почти у её дома. Осталось перейти улицу.

— Эй, Фостер!

Я оборачиваюсь.

На другой стороне улицы стоит Кайл. С двумя своими амбалами — теми, которые всегда таскаются за ним как тени. В спортивном костюме, в кепке, надвинутой на лоб. В руке — бейсбольная бита. Чёрная, с белой надписью, которую я не разбираю. Не припомню, чтобы он играл в бейсбол.

Он переходит дорогу. Амбалы — за ним.

— Поговорим? — Кайл улыбается, но улыбка не касается глаз. В ней — предвкушение, как у кота перед мышиной норой.

— О чём? — мой голос ровный, но внутри всё сжимается. Сердце ухает вниз, как с обрыва.

— О том, что ты должен.

Он замахивается. Бита свистит в воздухе — я успеваю отшатнуться, но край всё равно задевает плечо. Больно. Терпимо. Кость, кажется, цела. Но по руке разливается горячая волна.

— Ты псих, — я отступаю на шаг, вжимаясь спиной в фонарный столб. — Если ты сейчас меня ещё раз ударишь, я вызову полицию. И твоя спортивная карьера закончится, не успев начаться.

— Ты не вызовешь, — Кайл опускает биту, опирается на неё как на трость. — Потому что тебе есть что скрывать.

Я замираю.

— Что ты сказал?

— Я сказал, — Кайл наклоняет голову, говорит тише, чтобы его двое цепных псов не слышали, — что знаю, чем вы занимались в лесу. Всей вашей компанией. С Джоном, с Джессикой, со Стивеном. С тобой. И с рыжей.

У меня внутри всё обрывается. Земля уходит из-под ног.

— Ты ничего не знаешь, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он дрожит.

— Знаю достаточно, чтобы посадить вас всех, — Кайл выпрямляется. — Но я не буду. Пока. У меня к тебе предложение.

— Какое?

— Ты должен мне, Фостер. Помнишь, как продавал травку? Я брал у тебя пару раз, через Джейка. А теперь я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Что именно?

— Пока не скажу. — Он достаёт телефон, показывает экран. — Но вот это — залог.

Короткое видео. Смазанное, тёмное, снятое на дешёвую камеру в темноте. Но я узнаю. Чёрный ход дома Рокса. Трое в костюмах — Стивен, я, Джон — тащим что-то тяжёлое, завёрнутое в ковёр. Тени от фонарей пляшут на стене, как злые духи.

— Думали, никто не видит? — Кайл убирает телефон. — А я курил на крыльце. И заснял всё. Случайно. А потом решил сохранить. На всякий случай.

— Ты блефуешь.

— Проверь. — Он пожимает плечами. — Могу отправить это в полицию прямо сейчас. Или могу удалить. Выбирай.

Я смотрю на него. На биту. На амбалов, которые переминаются с ноги на ногу, готовые к команде. На его самодовольное лицо, которое хочется разбить.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я.

— Увидишь, — Кайл разворачивается. — Я позвоню. Скоро.

Он уходит. Амбалы следуют за ним.

Я остаюсь один. Смотрю им вслед. Потом на дом Бекс — в двух шагах, окна светятся жёлтым, занавески чуть колышутся.

Не иду.

Разворачиваюсь и иду домой.

В голове — одна мысль: «Что я им скажу?»

Пряник гавкает, когда я открываю дверь. Потом разваливается на подушках, недовольный, что я прервал его сон. Я сажусь на диван, смотрю в стену.

Бутылка в шкафчике. Сообщения. Теперь это видео.

Кто-то знает. Кто-то следит. Кто-то давит.

И я не знаю, куда бежать.

Я закрываю глаза. Слышу, как тикают часы. Как Пряник дышит — ровно, спокойно, как будто ничего не случилось.

«Что я им скажу?»

Ответа нет.