Глава 19: Карты на стол

Невозможно туда, где ты хочешь быть

За окном — серый Сан-Франциско, февральская морось, которая не прекращается уже почти две недели. Капли стекают по стеклу, как слёзы, которых у меня нет. Я сижу на подоконнике в своей комнате, поджав ноги, и смотрю на город. Где-то внизу дворник шаркает метлой, собирая мокрые листья — хотя январь давно прошёл, а листья всё падают. Голые деревья покачиваются на ветру, мокрые, поникшие, как я по утрам, когда не хочется вылезать из-под одеяла.

Прошёл месяц.

Тридцать один день. Семьсот сорок четыре часа. Я не считала. Почти.

Гитара лежит рядом на кровати — сегодня я уже играла, пальцы стёрты в кровь, но это хорошая боль. Настоящая. Та, которую я выбираю сама. Не та, которая приходит без спроса по ночам и душит подушкой.

Прошёл месяц с того вечера, когда Стивен нашёл таблетки Алекса. С тех пор многое изменилось. И ничего не изменилось.

Джесс вернулась к своим розовым платьям, громкому смеху и идеальным укладкам. Она снова хохочет на переменах, снова флиртует с парнями, снова строит планы на выпускной. Её ногти сегодня — цвет «розовый пони». Она сказала, что так называется, я не проверяла. В волосах блестит заколка в виде бабочки — блестящая, глупая, такая же, как её улыбка, когда она делает вид, что всё в порядке.

Но иногда я замечаю: она замирает. Смотрит в одну точку, и в её глазах — пустота. Как в тот вечер, когда мы сидели в кофейне, и она вдруг перестала слушать, уставившись на пятно на скатерти. Я окликнула её три раза, прежде чем она моргнула и улыбнулась — слишком ярко, слишком громко, как будто хотела перекричать что-то внутри.

— Просто задумалась, — сказала она тогда. — О платье на выпускной.

Я не поверила. Но не спросила.

Она всё ещё ходит к психологу. Я вижу, как по вторникам она выходит из школы на полчаса раньше, садится в свою машину и уезжает в сторону Миссион-стрит. Мы не говорим об этом. Не говорим о многом.

Стивен теперь шутит про анатомию. Это его новый способ не сходить с ума.

— Знаешь, что самое прочное в человеческом теле? — спросил он на прошлой неделе, когда мы сидели в столовой.

— Твоё терпение? — предположил Алекс, не поднимая головы от телефона.

— Зубная эмаль. — Стивен откусил кусок пиццы, прожевал, задумчиво глядя в окно. — А вот самое слабое — это психика. Интересно, да?

Джесс поперхнулась соком. Закашлялась, прижимая салфетку к губам. Я сжала вилку. Алекс медленно поднял голову и посмотрел на Стивена с выражением, которое я не умела читать — не злость, не обида, скорее усталое любопытство.

— Ты это к чему? — спросил он.

— К тому, что мы хрупкие, — Стивен пожал плечами. — Но эмаль восстанавливается. А психика — нет. Так что надо беречь.

Он улыбнулся — мягко, без издёвки. И я поняла: он не пытался быть жестоким. Он просто... не умел иначе. Медицина стала его языком, его способом говорить о том, о чём иначе не скажешь. Как у Алекса — рисунки. Как у меня — гитара.

Джонатан теперь почти всегда с нами. Он сидит за нашим столом в столовой — раньше он занимал целый стол с футбольной командой, а теперь втискивается между Джесс и Стивеном и делает вид, что ему не тесно. Иногда подвозит после школы на своей машине — той самой, чёрном внедорожнике, который подарили на шестнадцатилетие.

— Не хочу, чтобы вы мокли под дождём, — говорит он, когда мы выходим из школы, а с неба льёт как из ведра. — Садитесь.

— Мы не собаки, — замечает Алекс. — Нас можно выгуливать в любую погоду.

— Садись, Фостер. Не усложняй.

Алекс усмехается, но садится — на заднее сиденье, рядом со мной. Поездка проходит в тишине, только дворники скрипят по стеклу, и этот звук гипнотизирует, погружает в нечто среднее между сном и явью. Я смотрю на профиль Джона в зеркало заднего вида — он сосредоточен на дороге, брови чуть сдвинуты, но я замечаю, как его пальцы сжимают руль чуть сильнее, чем нужно. Словно он боится, что машина вылетит с трассы, если он ослабит хватку.

В школе он уже не делает вид, что мы едва знакомы. Кивает на ходу, иногда бросает короткое «привет». Но вечером может написать в общий чат: «Есть пицца. Приходите».

Мы приходим. Сидим на полу в его гостиной — огромной, с мраморным полом и хрустальными люстрами, которые выглядят так, будто их вешали для съёмок фильма, а не для жизни. Смотрим старые фильмы, едим пиццу руками, не пользуемся тарелками. Алекс шутит про папины деньги, Джон не обижается.

— Знаешь, сколько стоит этот диван? — спрашивает Алекс, развалившись на кожаном кресле.

— Не знаю, — отвечает Джон, сидя на полу, потому что все места заняты. — И не хочу знать.

— Дороже моей квартиры, — Алекс закидывает ноги на подлокотник. — И он менее удобный.

— Тогда сиди на полу.

— Не хочу. Тут мягче.

Джесс засыпает на диване, свернувшись калачиком, её розовое платье мнётся, но она не просыпается — только вздыхает и утыкается носом в подушку. Стивен укрывает её пледом — тем самым, который висел на спинке кресла, цвета бордового вина. Я смотрю на них и думаю: как странно, что мы здесь. Что мы не разбежались. Что этот человек, который когда-то закрыл дверь в моём самом страшном кошмаре, теперь приносит нам пиццу и не жалуется, когда мы оставляем крошки на его идеальном полу.

Мы встречаемся впятером — в кофейне, у Алекса, иногда у меня. Сидим, молчим, смотрим фильмы, играем в дурацкие игры. «Uno», «Монополия» — Джесс всегда выигрывает, потому что мухлюет и думает, что мы не замечаем. «Крокодил» — Алекс показывает слова так, что мы угадываем с полпинка, а потом выясняется, что он просто изображает свою жизнь: «паническая атака», «бессонница», «желание исчезнуть». Мы угадываем, потому что видели это всё.

Никто не говорит о Хэллоуине. Никогда.

Это наше негласное правило. Не произносить это слово. Не вспоминать ту ночь. Не смотреть друг на друга слишком долго, потому что кто-то может не выдержать.

Но иногда я ловлю взгляд Алекса — быстрый, колючий — и знаю: он думает о том же. О чём и я. О чём мы все.

Мне нельзя ломаться, — думаю я, глядя на серое небо за окном. — Это я их всех утянула.

Я прокручиваю в голове тот вечер снова и снова. Джереми на кухне. Его руки на моих запястьях — горячие, грубые, пальцы сжимают так, что хрустят кости. Бутылка в моей руке — тяжёлая, с толстым дном. Удар. Кровь. Костёр. Запах горелого мяса, который до сих пор иногда мерещится мне в школьной столовой, когда жарят хот-доги.

Если бы я не пошла на ту вечеринку. Если бы не осталась одна. Если бы не ударила его. Если бы...

Но «если бы» не работают. Они только разъедают изнутри, как кислота, которой мы заливали останки.

Я заметаю следы. Не в прямом смысле — ту ночь мы замели все вместе. Но в переносном — каждый день, каждую минуту. Я продумываю алиби на случай, если спросят. Где я была? С кем? Почему никто не видел меня после полуночи?

Я репетирую ответ во сне. Просыпаюсь, и слова застревают в горле.

Я боюсь полицейских машин. Сирен. Каждый раз, когда слышу их вдалеке — далёкий вой, приближающийся, становящийся громче — я замираю. Сердце колотится где-то в горле, и я уже готова бежать, хотя не знаю, куда.

Вопроса «где вы были в ночь на 31 октября?» я жду каждый день. Он висит в воздухе, как запах дыма, который не выветривается.

Я чувствую себя сломанной деталью в механизме, где все делают вид, что всё работает. Колесо крутится, шестерёнки жужжат, но внутри — трещина. И она растёт.

Мать не пьёт.

Каждое утро я заглядываю в мусорное ведро — нет пустых бутылок, нет характерного звона стекла, когда я выношу пакет. В холодильнике стоит только минералка и сок. Аптечка заперта на ключ, который она отдала мне.

— На всякий случай, — сказала она, протягивая маленький серебряный ключик. — Чтобы я не могла открыть, когда захочется.

Я взяла ключ. Не знала, что сказать. Просто сжала его в кулаке и убрала в карман.

Она ходит на терапию два раза в неделю — во вторник и пятницу. Возвращается уставшей, но спокойной. Иногда даже готовит ужин — вчера была лазанья, съедобная, почти вкусная. Сегодня она заглянула в мою комнату, постояла на пороге, словно не решаясь войти, и сказала:

— Если хочешь поговорить — я здесь.

— Хорошо, — ответила я.

Мы почти не разговариваем. Тишина стала другой — не враждебной, как раньше, а скорее... осторожной. Как будто мы оба боимся сказать что-то не то и разрушить хрупкое равновесие.

Я не знаю, радоваться или ждать нового срыва. С ней всегда так: то поправка, то срыв. Качели. Я устала качаться.

Отец приезжает раз в неделю. По субботам. Привозит продукты — фрукты, йогурты, что-то вкусное к чаю. Иногда забирает меня в кафе на углу, где подают лучший кофе в районе — по его мнению; по моему — просто кофе. Мы сидим, пьём, говорим о школе, о погоде, о моих планах на будущее.

Но я чувствую: он смотрит на меня с подозрением. Не потому, что я что-то сделала — потому что я что-то скрываю. Он адвокат, он умеет читать людей. И он знает, когда ему врут.

В прошлую субботу он отвёз меня домой, заглушил двигатель и повернулся ко мне. Дождь барабанил по крыше, дворники замерли на полпути, оставив на стекле мокрые дуги.

— Ты можешь жить одна, — сказал он. — Я оплачу квартиру. В хорошем районе. Тебе не обязательно оставаться с матерью.

Я смотрела на свои руки, сжимающие лямку рюкзака. Костяшки побелели.

— Она нуждается во мне.

Это правда. Но не вся. Настоящая причина — я боюсь, что если останусь одна, то рассыплюсь. Без матери, без Алекса, без этой странной компании, которая стала моей семьёй... я не знаю, кто я.

Отец смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Как скажешь.

Но я видела в его глазах: он не поверил.

— Если передумаешь — дай знать.

Я кивнула. Знала, что не передумаю.

***

Джесс в истерике от восторга.

— Нам завтра исполняется восемнадцать! — она размахивает руками, чуть не роняя стаканчик с кофе на свои новые белые джинсы. — Восемнадцать, Стив! Мы теперь официально взрослые!

— Ты была взрослой с двенадцати, — замечает Алекс, не отрываясь от телефона. Сидит на подоконнике в коридоре, поджав ноги, синие волосы сегодня особенно яркие — он обновил краску вчера, и теперь они отливают лазурью даже при тусклом освещении. — Остальное — формальности.

— Это не формальности! Это совершеннолетие! Я могу голосовать, покупать алкоголь, выходить замуж...

— Замуж? — Стивен поднимает бровь, отрываясь от учебника анатомии, который читает на перемене. Серьёзно, кто так делает? — Ты собралась замуж?

— Я собралась праздновать! — она хлопает в ладоши, и её идеальный маникюр сверкает в свете ламп. — У нас будет вечеринка! Родители приедут! Будет торт! И подарки! И...

— И ты проснёшься с похмельем и будешь жалеть о всех решениях, принятых после полуночи, — вставляет Алекс, наконец поднимая голову. В его глазах — ленивое веселье, но я вижу: он улыбается. Почти искренне.

— Ты невыносим.

— Я трезвомыслящий. Это разные вещи.

Стивен улыбается, закатывая глаза. Он сегодня спокойнее обычного — плечи расслаблены, пальцы не крутят кольцо. Может, потому что день рождения, может, потому что рядом Джесс, которая сияет так ярко, что хочется надеть солнечные очки.

— Мы пригласили родителей, — говорит он, обращаясь ко мне. — Мама приедет из Оксфорда, отец — из Ливерпуля. Хотя бы ради нас они иногда встречаются.

— Звучит... мило, — я не знаю, что ещё сказать.

— Это странно, — поправляет Джесс. — Они делают вид, что не ненавидят друг друга, и это так заметно, что хочется провалиться сквозь землю. Но они хотя бы приезжают. — Она вздыхает, поправляет заколку в волосах. — Раньше, когда мы жили в Англии, они ругались каждый день. Потом развелись, мама осталась в Оксфорде, папа уехал в Ливерпуль. А мы со Стивеном... мы решили, что хотим отсюда подальше.

— Поэтому вы переехали в Сан-Франциско? — спрашиваю я.

— Поэтому, — кивает Стивен. — Мама сказала: «Если вы хотите сбежать — сбегайте. Но делайте это с умом». Она помогла с документами, папа оплатил переезд и аренду.

— И как, получилось? — Алекс приподнимает бровь.

— Пока живы, — Джесс пожимает плечами. — Иногда даже весело.

Вечером мы собираемся в квартире близнецов — уютной двушке на Ховард-стрит, которую они снимают вдвоём. Здесь пахнет корицей и ещё чем-то сладким — Джесс пекла печенье, и на кухне всё ещё висит облако мучной пыли, осевшее на фартуке и столешнице. На столе — огромный торт, заказанный в кондитерской на углу, с надписью «С днём рождения, близнецы!» и восемнадцатью свечками.

Родители приехали за час до нас. Мать Джесс — высокая женщина с сединой в тёмных волосах, усталыми глазами и тёплой улыбкой, которая делает её похожей на Стивена. Она хирург, работает в Оксфорде, и когда говорит, я слышу в её голосе ту самую спокойную уверенность, которая бывает у людей, привыкших держать в руках чужую жизнь.

— Вы, наверное, Ребекка, — она пожимает мою руку, смотрит в глаза. — Джесс много о вас рассказывала.

— Надеюсь, не слишком много, — отвечаю я.

— Достаточно, — она улыбается, но в её взгляде мелькает что-то — изучающее, настороженное. Как у врача, который видит симптомы, но не говорит диагноз.

Отец Джесс — ниже ростом, с короткой стрижкой и дорогими часами на запястье. Он бизнесмен, говорит громко, жестикулирует, но когда смотрит на детей, его лицо становится мягче, почти трогательным.

— Стивен, ты стал выше, — говорит он, хлопая сына по плечу. — И худее. Ты вообще ешь?

— Ем, пап.

— Он ест, — подтверждает Джесс. — В основном пиццу и энергетики.

— Это не еда.

— Это студенческая еда.

Они спорят — легко, без надрыва. Я смотрю на них и думаю: мои родители никогда так не спорили. Они просто молчали. А потом уходили.

Алекс сидит в углу дивана, поджав ноги, и пьёт чай из кружки с трещиной — Стивен дал ему свою. Он почти молчит, но не выглядит чужим. Иногда кивает, когда к нему обращаются, иногда улыбается — той самой кривой улыбкой, которая делает его похожим на персонажа из фильма, где все обречены.

Мать Джесс несколько раз смотрит в его сторону. Долго, пристально. Я замечаю, как она переводит взгляд с Алекса на меня, потом обратно.

— У тебя друг неразговорчивый, — замечает она, когда мы остаёмся на кухне вдвоём — я помогаю ей нарезать торт.

— Он просто не привык к новым людям, — отвечаю я, чувствуя, как внутри напрягается что-то.

— Понятно. — Она передаёт мне тарелку с куском торта, и наши пальцы почти касаются. — У него усталые глаза.

Я сжимаю тарелку.

— Может быть.

Она не спрашивает больше. Но я знаю: она запомнила.

Ужин проходит шумно. Джесс рассказывает о своих планах на выпускной, Стивен — о медицинском университете, родители слушают, улыбаются, иногда вставляют комментарии. Торт вкусный — шоколадный с вишнёвой прослойкой, сладкий, почти приторный. Я ем маленькими кусочками, чтобы не стошнило.

Когда зажигают свечи, Джесс загадывает желание так громко, что все слышат:

— Хочу, чтобы мы все были счастливы.

— Не сбудется, — замечает Алекс, но в его голосе нет злости.

— Заткнись, Фостер. Это моё желание, пусть сбудется.

Он усмехается. Я смотрю на их лица — освещённые свечами, почти красивые — и думаю: мы все притворяемся. И это единственное, что нас объединяет.

После ухода родителей мы остаёмся впятером в гостиной. Джесс сидит на полу, обняв колени, и смотрит на догорающие свечи. Стивен рядом, положил руку ей на плечо.

— Мы справимся, — говорит он тихо, так, чтобы никто не слышал. Но я слышу.

— Знаю, — отвечает Джесс. Её голос дрожит.

Алекс сидит напротив, на диване, и смотрит на меня. Не говорит ничего. Но смотрит.

В его глазах — вопрос. И ответа у меня нет.

Я просыпаюсь от того, что телефон вибрирует на тумбочке. Смотрю на экран — шесть утра, сообщение с неизвестного номера.

«Ты думаешь, он просто исчез?»

Я замираю. Сердце колотится где-то в горле. Я смотрю на это сообщение, перечитываю — три, четыре, пять раз — и чувствую, как внутри всё холодеет. Пальцы немеют, экран расплывается перед глазами.

Это второе за последние две недели. Первое пришло в конце января: «Твой секрет не такой уж и секрет». Я удалила его, не ответив. Думала, что это случайность. Что кто-то ошибся номером.

Теперь я знаю: не ошибка.

Я делаю скриншот. Сохраняю в папку. Потом удаляю сообщение, чтобы не видеть его, когда открою чат.

Руки дрожат.

Я иду в душ. Стою под горячей водой, смотрю, как пар запотевает зеркало. Внутри пустота — не боль, не страх. Пустота. Как в тот день, когда я проснулась после той ночи.

Мне восемнадцать через два месяца. Я должна радоваться. Должна думать о выпускном, о колледже, о будущем. А я думаю о том, как уничтожить следы преступления и не попасться.

Я одеваюсь — чёрные джинсы, тёмно-бордовый свитер, тот самый, который Алекс назвал «цвет запёкшейся крови». Собираю волосы в хвост. Смотрю на себя в зеркало — бледная, с кругами под глазами.

Ты справишься, — говорю я себе. — Ты справлялась и раньше.

Не верю. Но другого голоса нет.

В школе Джесс встречает меня с воздушными шарами — розовыми и голубыми, с надписью «18!» на каждом. Она в новом платье — пастельно-розовом, с пышной юбкой, выглядит как принцесса из диснеевского фильма. Даже туфли у неё новые — блестящие, на каблуке, хотя в школе никто не носит каблуки.

— Ребекка! — она обнимает меня так крепко, что хрустят рёбра. — С днём рождения нас!

— Вас, — поправляю я. — Вы именинники, не я.

— Мы — команда! — она отпускает меня, но продолжает сиять. — Что ты нам подарила?

— Узнаешь на перемене.

На перемене мы поздравляем близнецов. Кто-то приносит цветы, кто-то — открытки, кто-то — смешные безделушки. Я дарю Джесс книгу — сборник эссе о женской силе, который она хотела, и Стивену — кружку с надписью «Будущий доктор». Честно, нашла в интернете, заказала с доставкой. Кружка белая, с красным крестом и термометром вместо ручки — выглядит уродливо, но Стивену нравится.

— Это гениально! — Стивен вертит кружку в руках, рассматривает со всех сторон. — Теперь у меня будет две кружки с трещинами.

— Береги старую, — говорю я. — Она тебя переживёт.

Алекс дарит Джесс набор для рисования — акварель, кисти, альбом с плотной бумагой. Дорогой, профессиональный — я видела такие в магазине для художников, они стоят как две недели продуктов. Она смотрит на него с удивлением, открывает коробку, проводит пальцем по ворсу кистей.

— Ты... запомнил, что я люблю рисовать?

— Ты слишком много болтала о цветных блокнотиках, — он пожимает плечами. — Две недели назад, когда мы были у Рокса, я думал, что сдохну от скуки, пока ты говорила о различии красного треугольника и жёлтого круга.

— Я говорила это в состоянии алкогольного опьянения.

— Я был трезв. И у меня хорошая память.

Она сжимает набор в руках, и я вижу, как блестят её глаза. Не плачет — но почти.

Стивену Алекс дарит книгу по анатомии — огромный фолиант с цветными иллюстрациями, который, наверное, весит как кирпич. С ироничной надписью на форзаце: «Надеюсь, ты не будешь практиковаться на мне».

— Не обещаю, — улыбается Стивен.

— Тогда я найму адвоката. — Алекс кивает в мою сторону. — У нас есть свой.

Я усмехаюсь. Напряжение отпускает — на секунду, на две.

После второго урока дверь в класс открывается. Входят двое — мужчина и женщина, в форме, с нашивками полиции Сан-Франциско.

Боу бледнеет. Останавливается на полуслове — он рассказывал о причинах Великой депрессии, и его указка замерла в воздухе, — а я вижу, как его пальцы сжимают мел так, что он крошится.

— Мистер Боу? — женщина-офицер смотрит на него с вежливой строгостью. — Мы за несколькими учениками. — Она протягивает ему бумажку, видимо, с именами.

В классе тишина. Я слышу, как кто-то сзади перешёптывается. Как скрипит стул Алекса — он сидит через проход, и я вижу краем глаза, как его лицо становится белым, как бумага.

— Они здесь, — Боу кивает в нашу сторону.

Офицеры подходят. Женщина смотрит на меня, сверяет что-то в планшете.

— Ребекка Блэр?

— Да, — мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит.

— Вы должны пройти с нами.

— Зачем? — спрашивает Джесс. Её голос срывается, но она держится, вцепившись в край парты.

— В участок. Для беседы.

Никто не спрашивает, о чём беседа. Мы все знаем.

Мы собираем вещи — медленно, как во сне. Я смотрю на Алекса. Он смотрит на меня. Его глаза — пустые. Как у того Арлекина.

— Идём, — говорит он. Не мне — всем.

Мы выходим из класса под взглядами одноклассников. Кто-то шепчет, кто-то снимает на телефон. Я не оглядываюсь. Не могу.

В участке нас разводят по разным кабинетам. Меня ведут в комнату с серыми стенами, пластиковым столом и двумя стульями. Здесь холодно — кондиционер работает на полную, и я чувствую, как мурашки бегут по спине, а по коже — холодный пот.

Женщина-следователь представляется — детектив Мартинес. У неё усталые глаза, короткие тёмные волосы и цепкий взгляд, который, кажется, видит насквозь. Она садится напротив, кладёт на стол папку.

— Присаживайтесь, Ребекка.

Я сажусь. Сжимаю лямку рюкзака, который так и не сняла. Пальцы дрожат.

Она включает диктофон, называет дату, время, своё имя и моё.

— Вы знаете, зачем вы здесь?

— Нет, — вру я.

— Вы знакомы с Джереми Майклсом?

Сердце пропускает удар.

— Я... видела его пару раз. На вечеринках.

— На вечеринке 31 октября вы его видели?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

Она смотрит на меня. Долго, пристально. Я не отвожу взгляд, хотя внутри всё кричит.

— Свидетель утверждает, что вы разговаривали с человеком в маске Арлекина. Кто это был?

Внутри всё обрывается. Я чувствую, как пол уходит из-под ног, как воздух становится густым, как сироп. Слова застревают в горле, ком подступает к гортани.

Просто назови Алекса. Алекс был в маске Арлекина. Это правда. Просто скажи. Просто...

— Я... — начинаю я, но голос предательски срывается.

В голове пустота. Ни одной мысли. Только белый шум и паника, которая поднимается откуда-то из груди, сжимает горло.

— Я не...

Дверь открывается.

В кабинет входит мой отец. В пальто, с портфелем в руке, с лицом, которое я видела только раз — на суде, когда он защищал клиента, которому грозило пожизненное. Холодное, собранное, непроницаемое.

— Моей дочери нет восемнадцати, — говорит он, не глядя на меня — только на следователя. — Вы не имели права допрашивать её без моего присутствия или согласия. Допрос прекращается.

Детектив Мартинес пытается спорить:

— Мистер Блэр, мы имеем право...

— Не имеете. — Он достаёт из портфеля какую-то бумагу, кладёт на стол с глухим шлепком. — Я буду представлять интересы своей дочери и её друзей. Если у вас есть вопросы — задавайте их мне.

Следователь смотрит на бумагу. Потом на меня. Потом на отца. Её губы сжимаются в тонкую линию.

— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — говорит она, выключая диктофон.

— Обязательно, — кивает отец. — В присутствии меня.

Он берёт меня за руку — холодную, дрожащую — и выводит из кабинета.

В коридоре я вижу Алекса. Он стоит у стены, прислонившись спиной к плакату с надписью «Закон и порядок». Его лицо — белое, как маска Арлекина, но глаза — живые. Он смотрит на меня, и я киваю — едва заметно, один раз.

Он кивает в ответ.

Джесс плачет. Стивен держит её за плечи, что-то шепчет, гладит по волосам. Джона нет — его допрашивают отдельно, как свидетеля.

— Мы уходим, — говорит отец офицеру, который пытается нас остановить. — Вы не имеете права их задерживать. Вызовете — придём.

Мы выходим на улицу. Холодно. Моросит дождь — мелкий, противный, он забивается под воротник, стекает по шее. Я стою на ступеньках участка и смотрю на серое небо.

— Садитесь в машину, — говорит отец. — Я отвезу вас домой.

Мы садимся. Я на переднее сиденье, Алекс и близнецы — сзади. Машина пахнет кожей и его одеколоном — тем самым, который он использует уже много лет. Джесс всхлипывает, зажимая рот рукой. Стивен молчит, сжав её ладонь.

Отец не говорит ни слова, пока мы не подъезжаем к дому Джесс и Стивена. Они выходят, Джесс всё ещё плачет, но тихо — всхлипывает, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, размазывая тушь.

— Позвоните, если что-то понадобится, — говорит отец.

Они кивают. Уходят. Дверь закрывается.

Отец везёт Алекса. Останавливается у его дома, но Алекс не выходит.

— Спасибо, что приехали, — говорит он отцу. — За нас.

— Я адвокат, — отвечает отец. — Это моя работа.

— Это больше, чем работа.

Отец смотрит на него в зеркало заднего вида. Долго.

— Возможно.

Алекс выходит. Я смотрю, как он идёт к подъезду — медленно, сутулясь, синяя макушка блестит под фонарём. Пряник, наверное, уже скулит у двери.

Потом отец везёт меня домой.

Мы молчим. Я сжимаю лямку рюкзака и смотрю в окно, на убегающие назад огни.

— Ты можешь мне рассказать всё, — говорит он наконец. — Когда будешь готова.

Я не отвечаю.

Он паркуется у дома, выключает двигатель. Не выходит — сидит, смотрит на руль, на свои руки, сжавшие его.

— Я не знаю, что ты скрываешь, Ребекка. Но я вижу, что ты страдаешь. И я хочу помочь.

— Ты не можешь помочь, — говорю я.

— Попробовать стоит.

Я выхожу из машины. Захожу в дом. Мать в гостиной, смотрит телевизор без звука — экран мелькает картинками, но она смотрит не на него, а в стену за ним. Увидев меня, она выключает.

— Ты в порядке?

— Да.

— Твой отец звонил. Сказал, что тебя вызывали в участок.

Я замираю.

— Что ты ему сказала?

— Ничего, — она смотрит на меня, и в её глазах — боль. Не гнев, не подозрение — просто тупая, ноющая боль. — Я сказала, что не знаю, о чём речь.

Я киваю. Поднимаюсь в свою комнату. Закрываю дверь.

Потом захожу в ванную, сажусь на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Смотрю на свои руки — они дрожат. На ладонях — полумесяцы от ногтей.

Я чуть не сорвалась. Одно слово — и всё бы рухнуло. «Да, я разговаривала с человеком в маске. Это был Джереми. А потом я его убила».

Отец бы не простил. Алекс бы не простил. Я бы не простила.

Телефон вибрирует. Сообщение с неизвестного номера:

«Твой адвокат-папочка не вечен»

Я сжимаю телефон так, что экран трещит под пальцами. Потом делаю скриншот. Сохраняю в папку.

Я откладываю телефон. Смотрю на потолок, на трещину, которая разрослась за зиму.

Вечером отец приезжает снова. Я слышу, как открывается дверь, как он разговаривает с матерью — тихо, не разбираю слов, только интонации: усталые, примирённые. Потом шаги на лестнице.

— Ребекка? — он стучит в дверь моей комнаты.

— Войдите.

Он заходит. Садится на край кровати, смотрит на меня.

— Я хочу, чтобы ты переехала.

— Что?

— В другую квартиру. В другой город. Да хоть в другую страну. — Он проводит рукой по лицу, трёт переносицу. — Я знаю, что ты что-то скрываешь. Я не знаю, что именно, но чувствую: это серьёзно. Если тебе нужно будет уехать — я помогу.

— Я не могу, — качаю головой. — Мать не выживет одна.

— Ты не обязана спасать всех.

— А кто, если не я?

Он смотрит на меня. Долго, пристально. В его глазах — усталость, боль, любовь — всё смешалось, как краски на палитре, которую давно не мыли.

— Ты похожа на меня, — говорит он. — Упрямая. Готова нести груз, который не по силам.

— Мне по силам.

— Тогда почему ты дрожишь?

Я опускаю взгляд. Смотрю на свои руки — они всё ещё дрожат. Мелкая, противная дрожь, которую не унять.

— Я справлюсь, — говорю я.

— Надеюсь.

Он встаёт. В дверях оборачивается.

— Если передумаешь — я здесь.

Он уходит. Я остаюсь одна.

***

Я сижу на подоконнике в своей квартире, смотрю на город, который не спит, но делает вид, что спит. Февральский ветер дует с океана, холодный, солёный, пробирает до костей. Где-то вдалеке мигает красный огонёк на вышке — самолёт, вертолёт, не важно.

Пряник лежит рядом, положив голову мне на колени. Дышит ровно, спокойно, изредка подёргивает лапой. Ему не снятся кошмары. Ему вообще ничего не снится, кроме белок и бесконечных полей, где можно бегать без поводка.

Я прокручиваю в голове сегодняшний день. Допрос. Её лицо, когда она чуть не сорвалась. Мои собственные слова — гладкие, отрепетированные, без запинки.

«Я не видел Джереми Майклса на вечеринке. Я не разговаривал с ним. Я не знаю, где он».

Врать в лицо полиции оказалось легче, чем я думал. Может, потому что я всю жизнь тренировался. Может, потому что ставки слишком высоки.

Телефон пиликает — сообщение от Джона.

«Я до сих пор не нашёл ту бутылку. Она исчезла».

Я смотрю на экран. Пальцы застывают.

«Значит, кто-то её взял. Или мы оба сошли с ума», — пишу я.

«Я хочу проверить записи камер. Может, получится восстановить?»

«Не надо. Если найдёшь — придётся что-то делать. А если не найдёшь — будешь искать вечно»

«И что тогда?»

«Ничего. Живём дальше»

Я откладываю телефон. Смотрю на Пряника.

— Мы в дерьме, парень, — шепчу я.

Он вздыхает во сне, прижимается ближе.

В голове всплывает мысль. Не первая, не последняя. Та самая, которую я гоню каждую ночь, но она возвращается, как привязанная.

«Это она во всём виновата. Если бы не она — Джереми был бы жив. Мы бы не были в этом дерьме. Она — убийца».

Я мотаю головой. Сильнее, чем нужно.

— Нет, — говорю вслух. — Я не имею права так думать. Она защищалась. Это была самооборона. Мы все в одной лодке. Это не её вина. Это... это просто случилось.

Но мысль не уходит. Она застревает где-то в затылке, пульсирует, как зубная боль.

Я закрываю глаза, но не сплю. Слушаю, как Пряник дышит. Как за окном проезжают редкие машины. Как тикают часы на стене — громко, размеренно, как отсчёт.

Утром я тащусь в школу один — Бекс написала, что отец отвёз её. В коридорах пусто, занятия уже начались, но мне плевать. Звук моих шагов гулко разносится по пустому коридору, отражается от стен, возвращается эхом.

Я толкаю дверь, бреду к своему шкафчику.

Открываю его.

Внутри — что-то завёрнутое в ткань. Чёрную, плотную, похожую на бархат.

Я замираю.

Медленно разворачиваю.

Бутылка.

Такая же, как та. С толстым дном. На этикетке — логотип дешёвого виски, который никто не покупает, кроме тех, кому всё равно.

Я смотрю на неё, и внутри всё холодеет. Пальцы перестают слушаться.

— Нет, — шепчу я. — Этого не может быть.

Я хочу закрыть шкафчик. Уйти. Сделать вид, что ничего не видел.

Но бутылка выскальзывает из моих дрожащих рук, падает на пол и разбивается.

Звон стекла разносится по коридору, как выстрел.

Я смотрю на осколки, на лужу от остатков дешёвого виски, которая растекается по плитке, забивается в стыки. Осколки блестят под люминесцентными лампами — острые, как бритва.

И понимаю: это не та бутылка. Та была новенькая, дорогая, с ровной этикеткой. У этой край горлышка стёрт — её открывали не раз.

Это не та бутылка.

Но кто-то положил её в мой шкафчик. Кто-то обмотал тканью — красиво, почтительно, как подарок.

Кто-то знает.

Кто-то следит.

Кто-то проверяет.

Я стою посреди коридора, смотрю на осколки, и единственная мысль, которая бьётся в голове, как птица в клетке:

«Всё не так гладко, как мы думали. Кто-то знает. Кто-то видел. И они не остановятся».

Из-за угла выходит уборщица с ведром и шваброй. Смотрит на меня, на лужу, на осколки. В её глазах — усталое недоумение.

— Мальчик, ты в порядке?

Я не отвечаю.

Я смотрю на осколки и чувствую, как мир под ногами трескается — так же, как это стекло. И я не знаю, смогу ли его склеить.

— Всё нормально, — говорю я наконец. — Я уберу.

Она смотрит на меня с сомнением, но уходит, шаркая тапками.

Я остаюсь один. С осколками. С правдой, которая только начала раскрываться.

Кто-то знает.

Кто-то знает.

Кто-то знает.