Глава 18: Остаться

Я больше не могу притворяться, что мне всё равно

Первый день нового года я встретил на полу, прислонившись к дивану.

Пряник лежал рядом, положив тяжёлую голову мне на колени, и посапывал так, что вибрировали половицы. Я сидел, вытянув ноги, смотрел в потолок, где трещина в штукатурке за месяц разрослась в карту несуществующего материка. Квартира пахла псиной, несвежим кофе и одиночеством — тем самым коктейлем, который я научился не замечать, но который всё равно въедался в кожу, в волосы, в каждую клетку лёгких. Влажный январь пробирался сквозь щели в рамах, и воздух в комнате казался таким же тяжёлым, как мысли, которые я не мог выключить.

За окном — темнота. Редкие огни. Где-то вдалеке уже взрывались первые салюты — кусочки чужого веселья влетали в распахнутую форточку, смешиваясь с холодным ветром. Город праздновал. Я — нет.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Я выключил уведомления ещё днём — оставил только экстренные. Бекс писала: «Ты дома?», «С наступающим», потом просто «Алекс?». Три сообщения, которые я перечитал, но не ответил. Мистер Блэр тоже написал: «С Новым годом. Ты как?» — вежливо, потому что он хороший человек и потому что Бекс, наверное, попросила. Джесс отправила смайлик — в двенадцать ночи, глупая гифка с шампанским. Стивен — сухое «С Новым годом». Крис — четырнадцать пропущенных за последние сутки и одно сообщение: «Ответь, пожалуйста. Не игнорируй».

Я прочитал всё. Не ответил никому.

Не потому, что не хотел. Потому что если бы начал отвечать — пришлось бы объяснять, почему я один. А объяснять — значит врать. А врать ей больше не хочу. Даже если молчание — та же ложь, только без слов. Тишина не обманывает. Тишина просто говорит: «Меня здесь нет. И тебя, наверное, тоже».

На часах без пяти двенадцать. Я смотрю на Пряника — он спит и не знает, что за окном ещё один год, который я не планировал встречать. В прошлом декабре я думал, что не доживу до января. И вот он — январь. И что с ним делать — непонятно. Как с подарком, который не просил, но выбросить жалко.

Я провёл пальцами по шерсти Пряника, ощущая тепло его тела, размеренное дыхание, лёгкое подёргивание лап — ему снилась охота или просто поле, где можно бегать без поводка. Я завидовал собакам. Они не думают о том, что будет завтра. Они живут сейчас — едят, когда голодны, спят, когда устали, любят, когда рядом кто-то, кто гладит за ухом.

За окном начинают бить фейерверки. Я не смотрю. Только слушаю — глухие хлопки, далёкие, чужие. Сначала один, потом второй, потом десятки — они рассыпаются над городом, освещают небо красными и синими вспышками, но до моей квартиры доходит только звук. Осколки чужого счастья.

— С Новым годом, — говорю я Прянику.

Он вздыхает во сне, дёргает лапой. Я представляю, что он гонится за белкой — огромной, пушистой, которая всегда ускользает в последний момент.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я и закрываю глаза.

Тишина заполняет комнату, густая, как смола.

Утром второго января я проснулся на диване, Пряник стоял надо мной и дышал прямо в лицо. Мокрый нос ткнулся в щёку — холодный, влажный, настойчивый. Я отодвинулся, чуть не свалившись на пол.

— Отвали, — прохрипел я, отталкивая его морду.

Пряник гавкнул — коротко, требовательно. Будто сказал: «Сам отвали. Я есть хочу». Его хвост мелькнул, как метеор, и он уже скакал к миске, оглядываясь через плечо с выражением «ну сколько можно валяться, кормилец».

За окном — серое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие, которые бредут с похмелья по домам. Никто не улыбается. Праздник кончился. Остались только осколки — битые бутылки, обгоревшие петарды, пустые обещания, что в новом году всё будет по-другому. Я всегда их даю. Себе. Ей. Иногда вслух, иногда в голове. «Я справлюсь», «Я перестану врать», «Я не буду срываться». И всегда нарушаю.

Телефон мигал красным — пропущенные, сообщения. Я не стал открывать. Знаю, что там. Бекс написала ещё пару раз: «Ты жив?», «Ответь, идиот». Я мог бы набрать одно слово — «жив» — и всё. Но это слово означало бы, что мне есть дело до того, что она переживает. А если ей есть дело до меня — она будет продолжать. А если она будет продолжать — я привыкну. А если привыкну — потеряю. Логика самоубийцы.

Я убрал телефон в карман, не ответив. Пряник требовал еды и выгула — в таком порядке.

Третий день нового года я провёл дома, рисуя. Тушью, той самой, которую Бекс подарила перед новым годом, перед каникулами. Палочка-растушёвка оказалась удобной — не царапала бумагу, ложилась мягко, как бархат. Я рисовал город. Серые дома, тёмные окна, одинокие огни. На одном окне — силуэт. Я заштриховал его, превратил в тень. Потом отложил скетчбук, заварил кофе, выпил его горьким, обжигающим. Потом заварил ещё. Потом перестал считать.

На четвёртый день я вышел на улицу. Не потому, что хотел — потому что Пряник начал грызть ножки стола. Мы гуляли в парке, я сидел на скамейке, он носился по снегу, который уже почти растаял. Город медленно просыпался после праздников — люди возвращались к работе, к учёбе, к своим серым будням. Я смотрел на них и завидовал их способности делать вид, что всё нормально.

Ночью я писал Бекс, но стирал. Перечитывал её сообщения — те, старые, из декабря. «Ты дома?» «С наступающим» «Алекс?» — и чувствовал, как внутри пульсирует: ответь. Просто напиши «жив». Но если напишу — она придёт. А если она придёт — мне придётся открыть. А если открою — увижу её лицо. И тогда, может быть, захочется остаться.

Сейчас я не знал, чего хочу больше: чтобы она пришла или чтобы никогда не приходила.

Пятый день. Каникулы почти кончились. Я сидел на подоконнике, курил — последнюю пачку, обещал себе не покупать больше. Пряник лежал у моих ног и страдал от того, что на улицу мы уже выходили, а на диван не пускают — я только что помыл полы, раз в месяц аккуратность, совпавшая с приступом самобичевания. В дверь постучали.

Три удара. Пауза. Два.

Её стиль. Даже когда она злится, она стучит одинаково.

Я не встал. Сидел на подоконнике, смотрел на дым, который тянулся к потолку, и ждал. Может, уйдёт. Может, подумает, что меня нет дома. Занавески дёрнулись, когда я высунул руку, чтобы сбросить пепел в банку из-под красок.

— Открыто, — крикнул я, даже не глядя в её сторону.

Дверь открылась. Я услышал, как она разулась — два глухих удара кед о стену, вздох — раздражённый, усталый. Пряник сорвался с места, заскулил, запрыгал вокруг неё, будто она — единственное солнце в этой серой вселенной. Предатель.

— Ты сидишь на подоконнике в январе, — сказала Бекс, появляясь в поле зрения. Я заметил краем глаза: красный нос, влажные волосы, пятна на куртке — на улице моросил дождь, она не взяла зонт. — Куришь. И выглядишь как чёрт, который забыл, зачем пришёл.

— Ты пришла меня оскорблять? — я затянулся, выпустил дым в форточку. — Или у тебя есть более продуктивный план?

— План? — она скинула куртку, бросила на диван. Я заметил, что под курткой — старая кофта, та самая, которую я отдал ей. На ней моя кофта. Она её не вернула. Или вернула, но потом забрала снова. Я не спрашивал. — Мой план — не дать тебе сдохнуть в этой серой конуре. Это достаточно продуктивно?

— Конура моя, — я усмехнулся. — Если я хочу сдохнуть в своей конуре, это моё право.

— Твои права кончаются там, где начинается мой страх за тебя, Фостер. — Она подошла к плите, включила чайник. Движения резкие, нервные — я слышал, как звякнула кружка, как стукнула крышка заварника. — Ты не отвечал пять дней.

— Телефон разрядился.

Она обернулась. В её глазах — холод. Тот самый, который она прятала за иголками.

— Врёшь.

— Вру. — Я затушил сигарету о подоконник, спрятал окурок в карман. — Я не хотел отвечать. Есть разница.

— Какая?

— Телефон разрядился — это техническая проблема. Не хотел отвечать — это личный выбор. Я выбирал не отвечать.

Она замерла. Сжала лямку рюкзака — я заметил, как побелели костяшки. Потом разжала пальцы, глубоко вздохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я поняла.

— Что ты поняла? — я спрыгнул с подоконника, подошёл к ней. Она не отступила. Стояла, смотрела в мои глаза, и я видел в них усталость. Такую же, как у меня.

— Что ты будешь отстраняться, когда тебе становится страшно. Что ты включаешь режим «я один, и меня не трогайте». — Она усмехнулась — невесело, криво. — Знаешь, я тоже так умею. Я это придумала раньше тебя. Просто мне надоело.

Чайник закипел. Я выключил его, заварил кофе. Две кружки — ту, с трещиной, себе, ту, с котом, ей. Поставил перед ней.

— С Новым годом, — сказал я. — Опоздал, прости.

— Не извиняйся, — она взяла кружку, сделала глоток. Поморщилась — кофе был слишком горьким, она не любила такой. Но пила. — Я привыкла.

— К чему?

— К тому, что ты делаешь больно, даже когда не хочешь.

Я посмотрел на неё. Волосы спутаны, под глазами — тени, веснушки на бледной коже. Она выглядела так, будто тоже толком не спала несколько дней. Может, не спала. Может, тоже сидела на подоконнике и смотрела в темноту.

— Почему ты пришла? — спросил я. Не «зачем» — «почему». Разница была.

— Потому что, — она сделала паузу, крутя кружку в руках, — если бы я не пришла, ты бы не вышел. А если бы не вышел — я бы не узнала, жив ты или нет. А если бы не узнала — я бы сидела и думала об этом. А я устала думать о том, жив ты или нет. Я хочу знать.

— Знай, — я отхлебнул кофе. — Я жив. Пока.

— «Пока» — это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Она поставила кружку на стол. Подошла ко мне, взяла за руку — холодные пальцы, дрожащие. Не потому, что боялась — потому что не спала.

— Ты будешь принимать таблетки? — спросила она.

— Принимаю. — Я не отдёрнул руку.

— И ходить к врачу?

— Хожу. В понедельник был. Сказала, что прогресс. Я не знаю, в чём прогресс, потому что чувствую себя так же, как в ноябре. Но она сказала — прогресс. Может, ей виднее.

— А ты что чувствуешь?

— Пустоту, — я посмотрел в окно, где капли дождя стекали по стеклу. — Не боль, не грусть. Пустоту. Как будто внутри выключили свет.

— Это пройдёт, — сказала она.

— Ты не знаешь.

— Знаю, — она сжала мои пальцы. — Потому что у меня тоже так было. После той ночи. После Хэллоуина. Свет выключился, и я думала, что он никогда не зажжётся. Но потом... — она замолчала.

— Что — потом?

— Потом ты пришёл. И ребята. И мы все в этом дерьме из-за меня, и дёрганные, словно у нас болезнь Паркинсона, но вы все рядом. Я поняла, что свет не выключился. Он просто... спрятался. Ждал, пока кто-то придёт и напомнит, что я ещё жива.

Я смотрел на её пальцы, переплетённые с моими. Тёплые. Живые.

— Я не умею напоминать, — сказал я. — Я только умею разрушать.

— Тогда разрушай. Но делай это рядом. Потому что если ты исчезнешь — мне некому будет честно напоминать, что я жива.

Она отпустила мою руку, взяла кружку, сделала глоток. Потом поставила на стол, подошла к дивану, села. Пряник тут же запрыгнул к ней, положил голову на колени.

— Оставайся, — сказал я.

— Я и так останусь.

Мы пили кофе молча. За окном моросил дождь. Я смотрел на её профиль и чувствовал, как пустота внутри медленно, по капле, заполняется чем-то другим. Не светом — скорее, надеждой, что свет когда-нибудь вернётся.

Она осталась до вечера. Мы смотрели какое-то старое кино, Пряник храпел между нами. Я не прикасался к ней. Она не прикасалась ко мне. Просто сидели рядом и дышали.

Следующие несколько дней тянулись как резина. Мы с Бекс виделись почти каждый вечер — она приходила после школы, приносила кофе или просто себя. Иногда мы смотрели телевизор, она включала документалки про маньяков, я притворялся, что мне интересно, иногда просто сидели молча. Пряник привык к ней — теперь, когда она входила, он даже не лаял, только вилял хвостом и шёл за ней на кухню, выпрашивая печенье.

— Ты его разбаловала, — заметил я однажды.

— Он заслужил, — она бросила псу кусочек крекера. — В отличие от некоторых, он умеет быть благодарным.

— Я умею. Просто не показываю.

— Покажи.

— Спасибо, — сказал я. Сухо, коротко.

— Это было неблагодарно.

— Я старался.

Она закатила глаза, но улыбнулась.

В перерывах между этими вечерами я пытался рисовать. Она не спрашивала, что я рисую. Я не показывал. Это было наше негласное правило.

***

Каникулы тянулись как резина. Я сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на город, который медленно оживал после новогодних праздников. Где-то внизу дворник шаркал метлой, собирал осколки бутылок и обгоревшие петарды. Гипсовый ангел на газоне всё ещё стоял с отбитым крылом — никто не убрал.

Гитара лежала рядом на кровати. Я взяла её, сыграла несколько аккордов — уже не вслепую, а почти осознанно. Пальцы не немели, струны не резали. Просто звук. Тёплый, низкий, он заполнял комнату, делал её менее пустой.

Мать в клинике. Отец приезжал вчера, привёз мандарины и сказал, что она идёт на поправку. Я не знала, верить или нет. С ней всегда так: то поправка, то срыв. Как качели. Я устала качаться. Он сидел на кухне, пил растворимый кофе, которого я ему наварила, и смотрел на меня с той странной смесью вины и надежды, которая появляется у родителей, когда они понимают, что уже ничего не исправить.

— Ты играешь, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

Я не ответила. Просто продолжала перебирать струны, сидя на угловом диванчике на кухне. Отец сидел, слушал, иногда кивал в такт. Потом допил кофе, поставил кружку в раковину, надел пальто.

— Если что-то нужно — звони, — сказал он.

— Звоню, — ответила я. — Ты не всегда отвечаешь.

Он замер. Посмотрел на меня. В его глазах — боль. Не злость, не обида. Боль. Я её видела, но не могла ничего с ней сделать.

— Я отвечу, — сказал он. — Обещаю.

Он ушёл. Я осталась одна.

Играла одно и то же — «Wish You Were Here». Не потому, что скучала по кому-то. Просто это было единственное, что я выучила наизусть. Как мантру.

Телефон завибрировал. Стивен.

«Ты знаешь, что у осьминога три сердца? Два перегоняют кровь через жабры, а третье — через остальное тело. И когда он плавает, то сердце, которое для остального тела, перестаёт биться. Поэтому они предпочитают ползать, а не плавать. Ленивые, как ты».

Я усмехнулась, набрала ответ.

«Ты сравнил меня с осьминогом? Это комплимент?»

«Это наблюдение. У тебя тоже три сердца: одно для злости, одно для усталости, одно для... ну, ты поняла».

«Для чего?»

«Для того, что ты прячешь».

Я посмотрела на экран. Потом отложила телефон, снова взяла гитару.

Пальцы сами нашли аккорды.

В следующие две недели я почти каждый день заходила к Алексу после школы. Иногда он открывал дверь, иногда нет. Если не открывал — я садилась на лестничной клетке, доставала телефон, листала ленту. Ждала. Через полчаса дверь открывалась, и он говорил: «Входи уже, замёрзнешь». Я входила. Мы молчали. Пряник радовался. Алекс был хмурым.

Стивен частенько ждал меня после уроков у выхода из школы, предлагал выпить кофе или пройтись. Не каждый день, но я подметила, что это входит в привычку — короткие диалоги после школы и расход по домам. Я замечала его ещё издалека — светлые волосы, чёрная куртка, в руках — та самая кружка с трещиной, из которой он пил чай даже на улице. Из кружки шёл пар — термос в рюкзаке.

А сегодня он позвал гулять — не в кино, не в кафе, не пройтись после школы, а просто. «Подышим воздухом, который не пахнет школой». Я согласилась, потому что дома было душно. Мать в клинике, отец на работе — я сидела в пустой квартире и слушала, как тикают часы.

Он ждал у выхода из парка, в своей обычной чёрной куртке, с рюкзаком за спиной. В руках — та самая кружка с трещиной, из которой он пил чай даже на улице. Из кружки шёл пар — термос внутри работал исправно. На шее — серый шерстяной шарф, который выглядел так, будто его вязала бабушка. Может, так и было.

— Ты серьёзно? — я кивнула на кружку.

— А что? — он сделал глоток. — Тепло сохраняется. Гениально.

— Ты ненормальный.

— Я предсказуемый. Это хуже.

Дорога была мокрой после ночного дождя, фонари отражались в лужах жёлтыми пятнами. Где-то вдалеке сигналила машина, кто-то кричал — обычный городской шум, который я научилась не замечать.

— Почему ты пьёшь из одной кружки? — спросила я.

— Привычка, — он пожал плечами. — Она старая. Мама купила сервиз, ещё до того, как они с отцом развелись. Красивый. На четверых. Я её уронил в первый же день, оттуда и трещина. Она тогда шутила, что я постоянно бью посуду. В итоге от всего сервиза в доме осталась только эта кружка. Сказала: «Это будет напоминать тебе о доме». А дом — это не место. Это трещина, через которую видно свет.

— Ты типа философ? — я приподняла бровь.

— Я будущий студент медицинского. Философия — побочка.

— Ты уже решил?

— Решил. — Он смотрел прямо перед собой, но я чувствовала — он серьёзен. — Подал документы в три университета. В двух уже предварительно одобрили, после экзаменов будет яснее.

— И ты молчал?

— Ждал момента, — он усмехнулся. — Думал, ты спросишь.

Мы прошли через парк, вышли к набережной. Ветер дул с океана — холодный, солёный, он пробирал до костей. Я зябко повела плечами, но куртку не застегнула.

— Замёрзла? — он снял шарф, протянул мне.

— Не надо.

— Надень. Ты синяя, как волосы твоего друга.

— Это расизм по отношению к синему цвету.

— Это забота. — Он накинул шарф мне на плечи сам, не дожидаясь, пока я соглашусь. — Не спорь. У тебя губы синие.

Я взяла шарф. Он был тёплым, шерстяным, пах его одеколоном — незнакомым, чужим, но не противным. Древесный, с ноткой табака. Я намотала его на шею.

— Ты всегда носишь с собой шарф?

— С ноября по март. Потом перехожу на кепки.

— У тебя всё по плану. — Я усмехнулась.

— У меня нет плана. Есть привычки. — Он смотрел на воду. — Это разные вещи. План можно изменить. Привычку — почти нет.

Мы сели на скамейку, смотрели на залив. Чайки орали, дрались из-за чьей-то забытой булки. Где-то на противоположном берегу зажигались огни — рано, в четыре часа уже темнело. Январь — месяц, когда солнце появляется редко, а если и появляется, то не греет.

— Стивен, — сказала я.

— М-м?

— Почему ты со мной возишься?

Он повернулся ко мне. В свете фонарей его глаза казались серыми, почти прозрачными, как вода в этом заливе.

— Я не вожусь. Я просто рядом.

— Это одно и то же.

— Нет. Возиться — это когда ты пытаешься кого-то починить. А рядом — когда ты просто... не уходишь.

— И ты не уйдёшь?

— Куда? — он усмехнулся. — Мне и здесь неплохо.

Я смотрела на его профиль. Светлые волосы падали на лоб, он периодически убирал их, но они снова падали. Кольцо на пальце блестело в свете фонаря. Он крутанул его — машинально, не замечая.

— Ты заметил, что я делаю, когда нервничаю? — спросила я.

— Сжимаешь лямку рюкзака, — сказал он, не глядя. — Или трогаешь мочку уха. У тебя есть ещё одна привычка — когда ты врёшь, ты смотришь влево.

— Ты слишком наблюдательный. Это пугает.

— Я готовлюсь к медицинскому. Надо замечать детали. — Он повернулся ко мне, улыбнулся — мягко, почти по-доброму. — У больных нет таблички с симптомами.

— А я больная?

— Ты — нет. Ты просто человек, которому больно. Это не болезнь.

Я не ответила. Крутила край его шарфа — шерсть щекотала пальцы, тёплая, мягкая. Пахло от неё уже не одеколоном, а ветром и дождём.

— Ты бы стала хорошим психологом, — сказал он.

— Я в журналистику хочу.

— То есть, уже решила?

— Отец посоветовал. А я просто решила, что это не такой уж плохой вариант. — Я пожала плечами. — Надо же что-то делать, когда школа кончится.

— Ты будешь хорошо писать. Ты видишь то, что другие пропускают.

— Это ты уже говорил.

— Значит, это правда.

Я не ответила. Смотрела, как чайки кружат над водой, как гаснет день — медленно, неохотно, оставляя после себя полосу оранжевого на горизонте.

— Ты ходил к Алексу? — спросила я.

— Нет. Он не звал. А я не навязываюсь. — Стивен крутанул кольцо. — Он из тех, кто должен позвать сам. Если прийти без спроса — он закроется.

— Он и так закрыт.

— Но не с тобой.

Я посмотрела на него. В его глазах не было ревности — только констатация.

— Мы знаем друг друга с детства, — сказала я. — Это не заслуга.

— Это не заслуга. Это ответственность. — Он встал, протянул руку. — Идём. Замёрзла же.

Я взяла его за руку — ладонь тёплая, сухая. Он помог мне подняться. Шарф я не вернула. Забыла. Или нет — просто не захотела отдавать.

На следующий день в школе я заметила Алекса у шкафчиков. Он стоял, прислонившись плечом к металлической дверце, и листал телефон. Синие волосы сегодня были особенно яркими — свежевыкрашенными, будто он пытался сказать: «Смотрите на меня, я здесь, я не исчез».

— Доброе утро, Принцесска, — я подошла, встала рядом.

— Доброе утро, Кактус. — Он не поднял головы. — Ты сегодня красная. Пила? Или бегала?

— Утро было холодное. Я шла быстро.

— Ага. И шарф не твой.

Я сжала лямку рюкзака. Он заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал.

— Стивен дал, — сказала я. Спорить не имело смысла.

— Стивен заботливый. — Он убрал телефон в карман, наконец посмотрел на меня. В его глазах была усталость. Та самая, которая появляется, когда не спишь несколько дней, но не хочешь, чтобы кто-то знал. — Мило.

— Что мило?

— Что кто-то о тебе заботится. — Он поправил лямку рюкзака. — А не просто существует рядом.

— А ты? — я посмотрела ему в глаза.

— Я не забочусь. Я просто существую. — Он усмехнулся — криво, невесело. — Это моя работа.

— Твоя работа — доставать людей своей колкостью.

— И это тоже. Я многозадачный.

— Ты идиот.

— Я в курсе. — Он пошёл в класс. Я плелась следом.

Джесс ждала у двери, в руках — два стаканчика кофе. Один протянула мне.

— Держи. Ты сегодня какая-то кислая.

— Я всегда кислая.

— Нет, обычно ты кислая с перцем. А сегодня — просто лимон.

— Это метафора?

— Это констатация факта.

Она перевела взгляд на Алекса, который уже сидел за партой, уткнувшись в телефон. Пальцы быстро бегали по экрану — он кому-то писал.

— Фостер, ты тут?

— Нет, — он не поднял головы. — Я делаю вид. Это вежливость.

— Это хамство.

— Это экономия энергии. — Он наконец посмотрел на неё. — Джесс, ты прекрасна, как всегда. Твои ногти цвета синяка идеально дополняют твоё утреннее настроение.

— Это цвет «полночь в Сиэтле»! — возмутилась она.

— Синяк в Сиэтле. Звучит как название инди-фильма, где все умирают от скуки.

— Ты невыносим.

— Я знаю. — Он улыбнулся — на этот раз почти искренне. — Это моё очарование.

Стивен подошёл, встал рядом. Я заметила, что он не крутит кольцо — спокоен.

— Ты готов к контрольной по истории? — спросил он у Алекса.

— Я готов к тому, что Боу снова будет говорить о Второй мировой так, будто он там был.

— Это его стиль.

— Его стиль — нытьё под видом лекции.

— А твой стиль — сарказм под видом общения.

— Работает же.

Джесс хлопнула в ладоши.

— Хватит! У нас есть более важные темы. Например, мой новый парень.

Мы все замерли.

— Какой ещё парень? — спросил Стивен.

— Его зовут Маркус. Он учится в Стэнфорде. На философа.

— Философ? — Алекс приподнял бровь. — То есть, он будет сидеть в кофейне, пить соевый латте и рассуждать о смысле бытия, пока ты оплачиваешь его счета?

— Он стипендиат, между прочим!

— Стипендиат философии? — Алекс присвистнул. — Это как стипендия для бездомных — звучит благородно, но по факту просто не даёт умереть с голоду.

— Ты ужасен.

— Я реалист.

Я слушала их перепалку, и внутри становилось чуть теплее. Не от кофе — от того, что они рядом. Что этот цирк продолжается. Что мир не рухнул, даже когда казалось, что рухнет.

В послеобеденный перерыв мы стояли в коридоре. Джесс не замолкала о своём новом бойфренде на расстоянии, Стивен искоса поглядывал в мою сторону и его взгляд говорил: «Это ненадолго, но сделаем вид, что нам интересно», Алекс скучающе залип в телефон, а я пила отвратно кислый кофе из школьного автомата, опираясь о шкафчики, оглядываясь иногда вокруг.

В толпе шныряющих туда-сюда учеников промелькнула фигура, не вписывающаяся в эту идиллию. Мужчина, каштановые волосы, короткая щетина. Обычный, невзрачный — но что-то в нём было знакомым. Походка. То, как он оглядывался по сторонам, будто искал кого-то.

Он шёл по коридору прямо к нам, не сворачивая.

Алекс поднял голову. Увидел его. Его лицо изменилось — не испуг, а паника, приправленная злостью. Такую смесь я видела у него только раз — когда узнал, что Джереми взял его маску.

— Твою мать, — выдохнул он.

И сорвался с места.

Я не успела окликнуть. Джесс ахнула, Стивен сделал шаг вперёд, но я положила руку ему на плечо.

— Не надо, — сказала я. — Сам разберётся.

Алекс бежал по коридору, лавируя между учениками. На повороте поскользнулся на мокром полу — чуть не упал, но удержался, схватившись за стену. И исчез за углом.

Мужчина подошёл к нам. Остановился, перевёл дыхание. Его лицо было спокойным, но я заметила, как он сжимает челюсть — точь-в-точь как Алекс, когда злится.

— Вы друзья Алекса? — спросил он. Голос — низкий, спокойный, с той самой интонацией, которую я слышала у Алекса, когда он не пытался быть колючим.

— Да, — ответила я, разглядывая его. Глаза — карие, усталые. Фланелевая рубашка, джинсы. Выглядел он лет на тридцать пять, но без морщин, которые бывают у людей, работающих в офисе. Скорее, у тех, кто много времени проводит на улице. Или просто хорошо сохранился.

— Вы, наверное, Крис, — сказала я, складывая два и два. — Его дядя.

Он удивлённо приподнял бровь.

— Он говорил обо мне?

— Иногда. — Я пожала плечами. — Коротко. «Крис звонил», «Крис — идиот, но нормальный». Я запомнила.

— «Идиот, но нормальный», — повторил Крис, и уголок его губ дёрнулся в усмешке. — Это больше, чем я заслуживаю. — Он посмотрел в сторону, куда убежал Алекс. — Он часто так... сбегает?

— Когда не хочет говорить, — ответил Стивен. — А он не хочет говорить почти всегда.

— Это у него семейное, — Крис вздохнул.

— Зачем вы приехали? — спросила Джесс. — Он же вроде живёт один.

— Живёт. — Крис сунул руки в карманы джинсов. — Но не отвечает на сообщения уже две недели. Я волновался.

— Он в порядке, — сказала я. — Насколько это возможно.

Крис посмотрел на меня. Долго, пристально — будто оценивал.

— Ты, наверное, та самая Бекс, — сказал он. — Он о тебе... тоже говорил. Коротко.

— «Колючка», «кактус», «невозможная идиотка»? — перечислила я.

— Что-то вроде того. — Крис усмехнулся. — Но с уважением. Это у него редкость.

— Я в курсе.

Повисла пауза. Джесс и Стивен переглянулись — я видела, как они напряглись.

— Вы не скажете, где он живёт? — спросил Крис. — Я знаю адрес школы, но не квартиры. А он не отвечает.

— Я провожу после уроков, — ответила я. — Он не выгонит при свидетелях.

— А не при тебе — выгонит?

— Попробует. — Я сжала лямку рюкзака.

Крис кивнул.

— Тогда я подожду.

Мы договорились встретиться после последнего урока. Он ушёл, я осталась стоять в коридоре, сжимая стаканчик с остывшим кофе. Потом выбросила его в урну — кофе был кислым и холодным. Как и январь.

Алекс не вернулся до звонка. Не удивительно.

После уроков я вышла на улицу. Крис ждал у входа, прислонившись к фонарному столбу. В руках — такой же стаканчик с кофе, какой я выбросила. Он пил маленькими глотками и смотрел на небо, где собирались тучи.

— Идём? — он кивнул в сторону, где начинались жилые кварталы.

— Идём.

Часть пути мы проехали на автобусе — у меня не было желания тащиться полтора часа с человеком, с которым нет тем для диалогов. Оставшуюся часть пути, от остановки парка «Золотые ворота», мы шли молча. Он не задавал вопросов, я не предлагала ответов. Просто шагали по мокрому асфальту, обходили лужи, иногда уступали дорогу прохожим. Город жил своей жизнью — кто-то спешил домой, кто-то стоял на остановке, кутаясь в воротники, кто-то смеялся в телефон. Обычный день. Обычный город. Никто не знал, что я веду незнакомого мужчину к квартире парня с синими волосами, который спит по три часа в сутки и рисует углём, потому что не может смотреть на белый свет.

— Как он? — спросил Крис, когда мы свернули на Корнуолл-стрит.

— Жив, — ответила я.

— Это уже что-то.

— Он пьёт таблетки. Ходит к психиатру. Рисует. — Я перечисляла, как по списку. — Иногда даже улыбается.

— Иногда?

— Он не привык показывать, что ему хорошо. Он боится, что если покажет — всё сразу рухнет.

— Это он от меня перенял, — Крис усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я тоже так делаю. Делал. До сих пор, наверное.

— Вы похожи, — сказала я. — Только он не скрывает, что сломан. А вы — скрываете.

— Потому что я старше. И должен подавать пример.

— Пример чего? Как притворяться, что ты в порядке?

— Как не сдаваться.

Я остановилась. Посмотрела на него.

— Это одно и то же, — сказала я.

— Нет. Притворяться — это когда ты врёшь другим. Не сдаваться — когда ты врёшь себе, что сможешь.

— А разница для тех, кто рядом?

Крис задумался. Потом покачал головой.

— Никакой. — Он сделал глоток кофе. — Поэтому я здесь.

Мы поднялись по лестнице. Две ступеньки скрипели — не те, что обычно, другие. Я постучала — три удара, пауза, два.

— Открыто, — раздалось изнутри.

Я вошла. Алекс сидел на диване, Пряник рядом, в руках — кружка с остывшим кофе. Он не смотрел на дверь — смотрел в окно, на серое небо. На коленях — раскрытый скетчбук. Я заметила край рисунка — чёрные штрихи, чьи-то глаза.

— Ты одна? — спросил он.

— Нет.

Он повернул голову. Увидел Криса, который стоял на пороге. Его лицо перекосилось — не от страха, от злости. Скулы напряглись, пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели.

— Ты предательница, — сказал он мне. Голос — ровный, холодный, но я слышала: внутри всё кипит. — Сдала меня с потрохами.

— Я бы и так узнал адрес, — перебил Крис, переступая порог. — Через школу, через директора. Не на неё злись.

— А я и не злюсь. Я просто констатирую: мой личный ад стал немного многолюднее. — Алекс не двинулся с места. — И я, вообще-то, не просил, — он поставил кружку на стол. Звякнуло. — Я никого не просил приезжать. Тем более — без предупреждения.

— Я писал. Ты не отвечал. Я волновался за тебя.

— Значит, не хотел отвечать. И волнуйся молча, без своих появлений. Это дешевле и безопаснее для моей психики.

— А если ты в дерьме? — Крис закрыл дверь, подошёл к столу, сел в кресло. Не дожидаясь приглашения. — Если тебе нужна помощь, а ты не просишь? Я должен был догадаться?

— Ты должен был оставить меня в покое.

— Я пробовал. Получилось?

— Получилось. Я был в покое. До сегодняшнего дня.

— Судя по кругам под глазами, ты не спал неделю. Это не покой. Это агония.

— Какая разница, как это называется, если результат один? — Алекс усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, как у человека, который слишком долго притворяется, что ему всё равно. — Результат — я жив. Это уже что-то.

— Удобная философия. Можно оправдать любой кошмар, если в конце сказать «но ты жив».

— А ты хотел бы умереть?

— Я хотел бы, чтобы меня не трогали.

— Не трогать — не значит не заботиться. — Крис положил локти на стол, наклонился ближе. — Я не твой отец, Алекс. Я не буду бить. Не буду орать. Не буду делать вид, что тебя не существует. Я просто хочу убедиться, что ты не рассыпался.

— А если рассыпался?

— Тогда я помогу собрать.

— А если не хочу?

— Тогда я посижу рядом. И буду ждать, пока захочешь.

— Звучит как план на вечность, — Алекс откинулся на спинку дивана. Пряник подбежал к Крису, ткнулся носом в ладонь, заскулил. Крис погладил его за ухом, но взгляда от Алекса не отвёл. — Только у меня аллергия на спасателей.

— Это не аллергия. Это гордость.

— Какая разница? И то, и другое душит.

Я села на пол у дивана, прислонилась спиной к мягкому подлокотнику. Пряник переполз ко мне, положил голову на колени.

— Кофе будешь? — спросил Алекс у Криса. Голос чуть мягче, но колючки всё ещё на месте.

— А у тебя есть?

— Растворимый. И вода из-под крана.

— Звучит как план.

Алекс встал, пошёл на кухню. Я слышала, как он включил чайник, как звенит ложка в кружке. Крис сидел неподвижно, смотрел на свои руки.

— Он злится, — сказала я тихо.

— Я знаю, — Крис кивнул. — Он всегда злится, когда я влезаю.

— А вы злитесь?

— Нет. Я боюсь. — Он посмотрел на меня. — Боюсь, что однажды приеду, а он не откроет дверь.

— Он откроет. Он всегда открывает.

— Даже когда не хочет?

— Особенно когда не хочет. — Я посмотрела в сторону кухни. — Он не умеет просить, но умеет принимать. Иногда.

— Ты хорошо его знаешь.

— Я знаю его с детства. Мы оба из Чарльстона. Долгая история.

— Он тебе доверяет.

— Иногда. Когда не врёт.

Крис усмехнулся.

— Он всегда врёт. Это его защита.

— Я знаю, — сказала я.

Алекс вернулся с двумя кружками. Одну поставил перед Крисом, вторую оставил себе. Сел на диван, поджав ноги.

— Ты зачем приехал? — спросил он, глядя в кружку. Не на Криса.

— Проведать.

— Врёшь.

— Не вру. — Крис сделал глоток, поморщился — кофе был отвратительным. — Я волновался. Ты не отвечал.

— Я не отвечаю, когда не хочу говорить.

— А когда хочешь?

— Никогда.

— Тогда привыкай, — Крис поставил кружку на стол. — Я буду приезжать в любом случае. Будешь ты отвечать или нет. Будешь злиться или нет. Я всё равно приеду.

— Это называется «преследование».

— Это называется «семья».

— Семья — это те, кто не бьёт, — Алекс поднял голову, посмотрел на Криса. В его глазах была злость — не та, что на грани драки, а та, что годами копилась под кожей. — Ты ударил меня.

— Я знаю, — Крис не отвёл взгляд. — И я сотню раз извинялся.

— Извинения не заклеивают разбитые лица.

— Я был неправ.

— Это не новость.

— Но я хочу, чтобы ты знал: я изменился.

— Люди не меняются, — Алекс покачал головой. — Они просто учатся прятать свою суть.

— А ты научился?

— Я всегда умел. Это моя работа. — Он сделал паузу, потом добавил с лёгкой усмешкой: — Кстати, если ты приехал меня спасать, зря. У меня уже есть личный спасатель. И она носит рыжие волосы и смотрит документалки про маньяков. Спрос с неё меньше, а толку больше.

Крис перевёл взгляд на меня, потом снова на Алекса. Я лишь пожала плечами.

— Это она, да? — спросил он тихо.

— Что — она?

Алекс больше ничего не сказал. Только сжал кружку так, что костяшки побелели. Но не соврал. И это было важнее любых слов.

Крис ушёл через час. Сказал, что остановился в гостинице, что будет в городе несколько дней. Алекс кивнул — не «до свидания», не «приходи ещё». Просто кивнул.

Когда дверь закрылась, я повернулась к нему.

— Ты мог бы быть повежливее.

— Я был вежлив. Я не послал его на хер.

— Это твой максимум?

— Это больше, чем он заслуживает.

— Ты сам веришь в то, что говоришь?

Он посмотрел на меня. В его глазах была усталость — такая глубокая, что я почувствовала, как она перетекает в меня.

— Не знаю, — сказал он. — Я вообще ни во что не верю. Кроме того, что Пряник сожрёт мой ботинок, если я оставлю его на полу.

— И кроме того, что Крис вернётся.

— Это не вера. Это знание. Он всегда возвращается.

— Потому что он тебя не бросил.

— Потому что у него чувство вины.

— Это одно и то же?

— Нет. Вина — это когда ты возвращаешься, чтобы искупить. Забота — когда возвращаешься, чтобы быть рядом.

— А Крис?

— Не знаю, — он закрыл глаза. — Спроси у него.

Я не спросила.

Крис остался в Сан-Франциско на несколько дней. Жил в гостинице, но почти всё время проводил у Алекса — приходил утром, уходил поздно вечером, когда Алекс уже засыпал на диване или делал вид, что засыпает.

Они почти не разговаривали. Крис задавал вопросы, Алекс отвечал односложно — «да», «нет», «нормально». Потом Крис замолкал, и тишина становилась такой густой, что я чувствовала её языком. Как пепел. Как тот запах, который, казалось, въелся в волосы, в кожу, в каждую клетку лёгких.

На третий день Крис сказал:

— Я останусь ещё на пару дней. Если ты не против.

— Я всегда против, — ответил Алекс, не глядя на него. — Это никогда не останавливало.

— Я приеду, — сказал Крис. — В любом случае. Будешь ты отвечать или нет. Будешь злиться или нет.

— Злиться я буду всегда. Это моё постоянное состояние.

— Знаю. — Крис усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от Алекса — та же кривизна, та же усталость. — Поэтому я и приезжаю. Чтобы ты помнил: есть хоть один человек, который готов терпеть твоё настроение.

— Не один, — Алекс кивнул в мою сторону. — Но второй — платный. Ей я должен печенье и кофе. А ты — нет. Ты просто так.

— Просто так — это лучший вариант.

— Не уверен.

Но я заметила: его плечи чуть расслабились. И кружка больше не дрожала в руках.

Перед отъездом Крис отозвал меня в сторону. Алекс ушёл в ванную — нарочно, чтобы не слышать.

— Если что-то пойдёт не так, — сказал Крис тихо, — звони. Я буду на связи.

Он протянул бумажку с номером — смятую, старую, видимо, носил с собой давно.

— У меня ведь уже есть твой номер, — сказала я.

— На всякий случай. — Он не убрал руку. — Телефоны теряются, контакты удаляются. А бумага — надёжнее.

Я взяла бумажку, сложила, положила в карман.

— Он упёртый как баран, — сказала я. — Справится и никого ни о чём не попросит. Видимо думает, что его гордость задушит.

— Знаю. — Крис посмотрел в сторону ванной, откуда доносился шум воды. — Но сильным тоже нужна помощь. Иногда. Даже если они не просят.

— Я знаю, — сказала я. — Хоть он и невыносимый и порой его хочется прибить. Либо скормить Прянику.

Крис усмехнулся.

— Значит, вы друг друга стоите.

Я моргнула дважды. О чём он?

Он уехал вечером. Алекс не вышел провожать. Стоял у окна, смотрел, как такси Криса исчезает за поворотом.

— Он нормальный, — сказала я, когда мы остались одни.

— Я знаю, — Алекс не обернулся. — Поэтому и бесит.

В школе снова поползли слухи. Кто-то видел, как к Фостеру на прошлой неделе подошёл взрослый мужчина, они вместе вышли из школы, о чём-то говорили. Кто-то сказал, что это его отец. Другой — что опекун. Третий — что «может, его забирают, потому что он псих и всех зарежет».

Слухи в Лоуэлл распространялись быстрее, чем грипп в декабре.

— Идиоты, — буркнул Алекс, когда мы стояли у шкафчиков. Он листал телефон, делал вид, что не слышит, но я заметила, как напряглись его плечи.

— Не обращай внимания, — сказала я.

— Я и не обращаю. — Он убрал телефон в карман, захлопнул шкафчик. — Мне плевать, что они говорят.

— Врёшь.

— Вру, — согласился он. — Но это моё дело.

Джесс подошла с двумя стаканчиками кофе, протянула один мне, другой оставила себе. На Алекса даже не взглянула.

— Фостер, ты сегодня в школе? Или опять сбежишь?

— А ты опять будешь задавать тупые вопросы? — он приподнял бровь.

— Это не тупые вопросы. Это забота.

— Забота — это когда ты спрашиваешь «как дела», а не «ты сегодня в школе». Это контроль.

— Тогда как дела?

— Отвратительно. — Он улыбнулся — криво, но почти искренне. — Спасибо, что спросила.

Джесс закатила глаза, но улыбнулась в ответ.

Стивен подошёл позже, когда мы уже сидели в классе. Он сел рядом со мной, положил на парту свою кружку с трещиной. Алекс, сидевший через проход, заметил.

— Ты везде таскаешь эту кружку? — спросил он.

— Да, — Стивен не обернулся. — Это моя.

— Выглядит как мусор.

— А ты выглядишь как человек, который не спал неделю. Мы все имеем право на странности.

Алекс хмыкнул, но не ответил. Я заметила, как он крутит в пальцах карандаш — нервно, быстро. Таблетки кончились три дня назад, он говорил, что заказал новые, но в аптеке сказали ждать до пятницы.

— Ты сегодня какой-то дёрганый, — сказала я тихо, чтобы никто не слышал.

— А ты сегодня какая-то вездесущая, — огрызнулся он. — Отстань.

Я не отстала. Но и не спросила больше.

На большой перемене к нам подошёл Джон. Неожиданно, без своей обычной свиты. Просто подошёл, встал у стола, засунул руки в карманы джинсов.

— Фостер, — сказал он. — Тот мужик, который приходил. Это твой отец?

Алекс поднял голову. В его взгляде мелькнуло что-то опасное.

— А тебе какое дело, Рокс?

— Никакого, — Джон не отвёл взгляд. — Просто спросил.

— Дядя. — Алекс сжал карандаш так, что грифель треснул. — Это мой дядя. Приехал проведать. Всё? Ты узнал то, что хотел?

— Узнал, — Джон кивнул. — Спасибо.

Он развернулся и ушёл. Джесс смотрела ему вслед с открытым ртом.

— Что это было? — спросила она.

— Не знаю, — я пожала плечами. — Может, он просто вежливый.

— Рокс? — Джесс усмехнулась. — С тех пор как?

— С тех пор, — сказал Алекс, — как мы все в одной лодке.

Он встал, вышел из класса, даже не взглянув на нас. Я хотела пойти за ним, но Стивен положил руку мне на плечо.

— Не надо, — сказал он. — Дай ему время.

— Ему никогда не нужно время, — ответила я. — Ему нужно, чтобы кто-то был рядом, даже когда он говорит «отстань».

— Ты и так рядом.

Я посмотрела на дверь, за которой скрылся Алекс.

— Недостаточно близко, — сказала я.

Вечером пятницы мы собрались у Алекса. Джесс принесла «Uno» — к счастью, новенькую, а не как та монополия, которая повидала и лучшие времена. Стивен — чай и печенье. Джон — домашнее печенье: «мать напекла, не знаю, куда девать». Зои — себя и пачку «M&M's».

— Твоя мать напекла? — переспросил Алекс, глядя на коробку с печеньем.

— Она иногда... пытается, — Джон пожал плечами. — Не выкидывать же.

— Правильно, — сказала я. — Печенье не пропадает.

— Как и проблемы, — заметил Алекс, открывая коробку. — Они не пропадают. Просто ждут в засаде.

Мы сели играть в «Uno». Алекс выигрывал, потому что ему было плевать — он не боялся проиграть, и это делало его непредсказуемым. Джесс мухлевала — прятала карты в рукаве, делала вид, что не замечает, как мы смотрим. Стивен делал вид, что не замечает её мухлежа. Джон играл честно, но проигрывал.

— Ты не умеешь врать, Рокс, — заметил Алекс, когда Джон сбросил синюю «двойку», хотя мог бы пойти с зелёной «семёркой».

— Я умею, — ответил Джон. — Просто не хочу.

— В чём разница?

— В уважении.

— Уважение не приносит выигрышных карт.

— Уважение приносит спокойную ночь.

Алекс усмехнулся.

— Это ты про спокойную ночь? — он приподнял бровь. — Ты, который просыпается в три часа и смотрит в потолок?

Джон замер.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя круги под глазами больше, чем у меня. А я профессиональный неспящий, — Алекс выложил свою карту. — Uno.

— Ты невыносим, — сказал Джон, но без злобы.

— Я в курсе.

В какой-то момент Стивен порезал палец. Карты были новыми, с острыми краями — как бритва. Кровь выступила быстро, красная капля упала на стол.

— Чёрт, — он сжал руку, зажав порез.

— Аптечка в ванной, за зеркалом, — сказал Алекс, не отрываясь от карт. — Возьми пластырь. Розовый. У меня только розовые, я не успел купить нормальные.

— Розовые — это нормальные, — сказала Джесс. — Это стильно.

— Это единственное, что было в аптеке, — Алекс пожал плечами. — И вообще, розовый — цвет мужества.

— С каких пор?

— С тех пор, как я сказал.

Стивен встал, пошёл в ванную. Я слышала, как он открыл шкафчик, как звякнула аптечка. Потом — пауза. Слишком долгая.

— Стивен? — позвала Джесс.

Он вернулся. В руках — аптечка и оранжевая баночка. Поставил аптечку на стол, достал пластырь, заклеил палец. Баночку не убрал.

— Фостер, — он поднял голову. — Это твоё?

В комнате стало тихо. Даже Пряник перестал чесаться. Алекс посмотрел на баночку, потом на Стивена, потом обвёл взглядом остальных — Джесс замерла с картой, Джон уставился в стол, Зои напряжённо выпрямилась на подоконнике.

— О, великолепно. — Алекс откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди. Его лицо расплылось в той самой улыбке — кривой, почти весёлой, но глаза остались пустыми. Маска клоуна натянулась до предела. — Шоу «Вскрытие Фостера» начинает свой первый сезон. Кто хочет сделать ставку? Принимаются таблетки, сигареты и свежие идеи для побега из реальности.

— Фостер, мы не... — начала Джесс.

— Да ладно, Джесс, не порти интригу. — Он взял баночку из рук Стивена, повертел в пальцах, поставил на стол. — Пограничное расстройство личности и ПТСР в одном флаконе. Или в двух, учитывая количество таблеток. Поздравляю, вы выиграли экскурсию в мою личную психушку. Билеты не возвратные. Кстати, в сувенирной лавке остались только розовые пластыри, но их, кажется, уже разобрали.

— Фостер... — Стивен начал, но Алекс его перебил.

— Можете задавать вопросы. Тупые, умные, любые. — Он склонил голову набок, как любопытная птица. — Я даже обещаю отвечать честно. Правда, потом, возможно, запрусь в ванной на пару часов и буду рыдать в голос, но это уже мои проблемы. Или, знаете что, просто напьюсь валерьянки. Говорят, помогает.

— Ты серьёзно? — спросил Джон, глядя на него с той странной смесью удивления и уважения, которая появляется, когда видишь, как человек жонглирует бензопилой.

— Абсолютно. Рокс, ты первый. Только просьба — без вопросов про маму, у меня и так терапия дорогая.

Джон усмехнулся, но промолчал.

— Что, никто не хочет ничего спросить? — Алекс перевёл взгляд на Джесс. — Джесс, ты же всегда хотела узнать, опасен ли я? Не бойся, я кусаюсь только по пятницам. А сегодня... — он сделал паузу, проверяя телефон, — пятница, чёрт возьми. Ладно, делайте скидку на праздничный день.

— Я хотела спросить, нужна ли тебе помощь, идиот ты эдакий, — Джесс сказала это с вызовом, но в голосе проступили панические нотки.

— Помощь? — Алекс театрально прижал руку к сердцу. — Моя помощь — это чтобы вы не трогали мои таблетки. Ваша помощь — делайте вид, что ничего не случилось. Это будет честная сделка. Можете даже не пытаться меня жалеть, у меня на жалость аллергия. Сыпь на совести.

— Фостер, — Джон поднял голову. — Мы не будем делать вид. Речь о...

— О, Рокс заговорил. Речь? О чём? — Алекс подался вперёд, сцепив руки в замок. — О том, как тяжело быть свидетелем того, как твой знакомый медленно, но верно превращается в психушку на ножках? Готов поспорить, ты бы предпочёл смотреть футбол.

— О том, что никто не собирается тебя жалеть, — Джон выдержал его взгляд. — Но и бросать не собирается.

— Как трогательно. У нас тут группа поддержки для синеволосых психопатов. — Алекс хлопнул в ладоши. — Значит, план такой: я пью таблетки, вы не задаёте тупых вопросов, и все живут долго и счастливо. Идёт?

Он переводил взгляд с одного на другого, и в этом взгляде было что-то отчаянное — как у зверя, который забился в угол и скалится, но уже не уверен, что укусит. Маска трещала по швам, но он держал её из последних сил.

— Идёт, — сказал Стивен первым. Его голос был спокойным, как у хирурга перед операцией.

— Ладно, — кивнула Джесс, потирая глаза пальцами с излишним усердием, что тушь раскрошилась.

— Как скажешь, — пожал плечами Джон.

Зои на подоконнике просто кивнула — молча, серьёзно, без обычной игривости.

— Отлично, — Алекс выдохнул, и его плечи чуть опустились. Он откинулся на спинку дивана, снова взял карты. — А теперь можно вернуться к игре? У меня Uno, и я собираюсь выиграть. Потому что даже если моя жизнь — тотальный провал, в карты я хотя бы могу надрать вам задницы. И не вздумайте жульничать, Джесс, я всё вижу.

Напряжение разрядилось. Джесс нервно хихикнула, Стивен покачал головой, но улыбнулся. Джон тихо усмехнулся.

— Uno, — сказал Алекс, выкладывая последнюю карту.

Все разошлись после полуночи. Остались только мы с Алексом. Пряник спал на диване, свернувшись калачиком и иногда подёргивая лапой — ему снилась вечная охота за белкой, которая всегда ускользала.

Я мыла кружки, он вытирал. Молчали. Полотенце в его руках двигалось медленно, почти механически. Я заметила, как он смотрит в воду, а не на посуду — взгляд расфокусированный, будто он уже не здесь, а где-то далеко.

— Ты сегодня переигрывал, — сказала я, подавая ему очередную кружку. — Даже для тебя.

— Переигрывал? — он вытер чашку, поставил в сушилку. — Я был сама искренность. Как на исповеди. Только без священника и с менее уютной атмосферой.

— Тряслись руки, когда ты вертел баночку. Я видела.

Он замер. Потом взял следующую кружку, начал тереть её с таким остервенением, будто она была в чём-то виновата.

— У тебя глаза как у ястреба, — сказал он. — Или у коршуна. Какая-то хищная птица, которая питается чужими провалами.

— Это называется «внимательность». Ты сам меня научил.

— Чему? Смотреть на чужие руки?

— Замечать, когда человек врёт. — Я поставила последнюю кружку на стол, выключила воду. — Ты врал весь вечер. Не словами — лицом. Улыбкой, которая не доходила до глаз. Шутками, которые были слишком громкими.

Он вытер руки о полотенце, повесил его на крючок. Полотенце было дурацким, с идиотским принтом с щенками с оленьими рожками и красным носом — я подарила ему это на Рождество, дурацкая надпись «Мой хозяин — психолог, но он на больничном». Он тогда усмехнулся, но повесил.

— Ну и что, если врал? — он прислонился к кухонной стойке, скрестил руки на груди. — Это моя работа. Я же не просил их лезть в аптечку.

— Они не лезли. Стивен порезался. Случайность.

— Случайностей не бывает. Только совпадения, которые маскируются под случайности. — Он посмотрел в сторону гостиной, где на столе всё ещё лежала оранжевая баночка. — Теперь они знают.

— И что?

— Что «что»? — он усмехнулся, но усмешка вышла сухой, как прошлогодний лист. — Теперь они будут смотреть на меня иначе. Жалость в глазах, неловкие паузы, вопросы «как ты себя чувствуешь?» — этот цирк я видел уже сто раз. Сначала Крис, потом школьный психолог, потом эти... — он махнул рукой в сторону двери, за которой час назад скрылись Джесс, Стивен, Джон и Зои. — Джесс будет приносить мне кофе и смотреть с собачьей преданностью. Стивен начнёт цитировать медицинские справочники и советовать дыхательные упражнения. Джон... Джон, наверное, просто будет молчать и смотреть в пол, потому что не умеет говорить о чувствах. А Зои...

— А Зои что?

— Зои сделает вид, что ничего не случилось. И это, наверное, хуже всего.

— Почему?

— Потому что когда делают вид, что ничего не случилось, ты начинаешь сомневаться: а было ли что-то вообще? Может, я всё придумал? Может, таблетки — это витамины, а панические атаки — просто плохое настроение? — Он провёл рукой по волосам, взъерошил их — синие пряди упали на глаза, он не убрал. — Я устал быть экспонатом в чужом музее.

— Ты не экспонат, — я подошла ближе, встала напротив. — Ты просто человек, у которого есть диагноз. Как у астматика есть ингалятор, а у диабетика — инсулин. Никто не пялится на них как на клоунов в цирке.

— Астматики не просыпаются с мыслью, что сегодня их лёгкие окончательно откажут. — Он посмотрел на меня. В его глазах была не злость — усталость. Такая глубокая, что я почувствовала, как она перетекает в меня, как холодная вода. — Но знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Когда я увидел их лица — Джесс, Стивена, Джона — я испугался. Не того, что они отвернутся. Испугался, что не отвернутся.

— Испугался, что они останутся?

— Испугался, что я привыкну к тому, что они остаются. А потом они уйдут. Как все. — Он замолчал, сжал переносицу пальцами. — Крис ушёл. Мать ушла. Отец тоже — в прямом и переносном смысле. Единственный, кто остался — это Пряник. И то потому, что у него нет выбора. А у них есть.

Я смотрела на него. На его сжатые челюсти, на вздувшуюся вену на виске, на пальцы, которые дрожали, даже когда он просто стоял.

— А у меня есть выбор? — спросила я.

Он поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли страх.

— У тебя — всегда.

— Тогда я выбираю остаться. — Я слабо усмехнулась, пожимая плечами в нервном жесте. — Не потому, что у меня нет выбора. А потому, что я хочу.

— Ты глупая, — сказал он. Без яда, без колкости — просто констатация.

— Я в курсе.

— Они не уйдут, — сказала я. — Джесс будет приносить кофе и смотреть с собачьей преданностью — это её стиль. Стивен будет цитировать справочники — это его способ заботиться. Джон будет молчать — но он будет рядом. А Зои...

— А Зои?

— А Зои будет делать вид, что ничего не случилось. Но она будет проверять, как ты, каждые пять минут в телефоне. Я видела. Она написала мне «Как он?» уже три раза за вечер.

Алекс усмехнулся — на этот раз почти искренне.

— Ты и это заметила?

— Я всё замечаю, — я отошла к дивану, села. Пряник тут же переполз, положил голову мне на колени. — Это моя работа.

— Твоя работа — бесить меня.

— И это тоже. Я многозадачная.

Он подошёл, сел рядом. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Пряник вздохнул, устраиваясь поудобнее.

— Знаешь, — сказал Алекс, глядя в потолок, — когда я рассказывал им про ПРЛ, я хотел, чтобы они просто встали и ушли. Чтобы не пришлось объяснять, почему я иногда не отвечаю на сообщения, почему могу сорваться на ровном месте, почему смотрю на стену по часу и не могу заставить себя встать.

— И почему ты иногда не отвечаешь на сообщения?

— Потому что иногда я не знаю, что ответить. Иногда я не знаю, кто я. Иногда я забываю, как разговаривать. Не физически — я умею открывать рот и издавать звуки. Но внутри — пустота. И когда ты пытаешься говорить из пустоты, получается только эхо. А эхо — это не ответ. Это просто отражение чужого голоса.

Я молчала. Слушала. Пряник посапывал.

— А что ты думаешь, они будут делать с этой информацией? — спросила я. — С тем, что узнали?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, обсудят за моей спиной. Может, будут делать вид, что ничего не случилось. Может, пойдут в интернет и начитаются ужасов про пограничников — что мы все манипуляторы, психопаты, что нас нужно избегать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я читал. Знаешь, что пишут? «Не вступайте в отношения с ПРЛ, они разрушат вашу жизнь». «Держитесь подальше, это токсичные люди». «У них нет эмпатии, они не умеют любить».

— Это пишут те, кто никогда не имел дела с ПРЛ, — сказала я. — Или имел, но с теми, кто не лечится. А ты лечишься.

— Лечусь, — он кивнул. — Иногда. Когда не забываю. И когда не кажется, что таблетки — это признак слабости.

— Это не слабость. Это ответственность.

— Скажи это моему внутреннему голосу, который каждое утро шепчет: «Ты никчёмный, ты не справляешься, ты просто притворяешься, что становишься лучше».

Я повернулась к нему.

— А ты притворяешься?

— Не знаю, — он посмотрел на меня. В свете тусклой лампы его лицо казалось бледным, почти больным, но глаза — живыми. Уставшими, но живыми. — Может, да. Может, я ношу маску так долго, что забыл, какое у меня настоящее лицо. Может, я и есть маска. А человека под ней уже нет.

— А Пряник? — я кивнула на пса, который спал на моих коленях. — Он бы почувствовал, если бы человека не было. Собаки чувствуют.

— Собаки чувствуют еду, — он усмехнулся. — И запах страха. А страха во мне — хоть отбавляй.

— И чего ты боишься?

Он долго молчал. Так долго, что я уже не ждала ответа. Пряник перевернулся на спину, подставив живот.

— Что однажды я проснусь, а они всё ещё будут здесь, — сказал он наконец. — И я привыкну. А потом они уйдут. И я останусь один. С пустотой, которая станет ещё больше, потому что я успел забыть, каково это — быть одному.

— А если они не уйдут?

— Все уходят. — Он замолчал, потом добавил тише: — Даже ты когда-нибудь уйдёшь. В колледж, в другой город, в другую жизнь. И я останусь здесь. С Пряником и скетчбуком. И буду рисовать пустые окна.

— Тогда я буду приезжать, — сказала я. — В выходные. На каникулах. Когда устану от новой жизни.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Я посмотрела на него. — Но ты тоже должен кое-что обещать.

— Что?

— Что не перестанешь рисовать. Даже когда станет совсем тяжело. Даже когда будет казаться, что всё бессмысленно. Рисуй. Это твой способ говорить, когда слова застревают в горле.

Он не ответил. Только сжал мою руку — коротко, крепко, как будто боялся, что я исчезну, если разожмёт пальцы. Потом отпустил.

— Договорились, — сказал он.

Пряник вздохнул во сне. Где-то за окном проехала машина — фары на секунду осветили потолок, и комната стала светлой, почти уютной.