Глава 17: Воздух из лёгких

Сердце и разум много лет в ссоре. Я помню цвет счастья

Я шла домой после школы и уже у двери почувствовала запах. Он просачивался сквозь щели, липкий, приторно-сладковатый, смешанный с чем-то кислым. Дешёвые духи матери, которыми она поливала себя, когда хотела заглушить другой запах. Но сейчас они не маскировали — они создавали коктейль, от которого сворачивало желудок.

В доме было темно. Даже коридорная лампа не горела. Я разулась, прошла на кухню.

Мать сидела на полу, прислонившись спиной к кухонной тумбе. Волосы слиплись сосульками, под глазами — чёрные круги, которые даже тональный крем не мог бы скрыть. На коленях — лужа пролитого бренди. Рядом — пустая бутылка и рассыпанные таблетки. Не горсть — они лежали не хаотично, а будто она пыталась их собрать, но пальцы не слушались. Бледно-розовые, белые, голубые — маленькие кружочки, разбросанные по грязному полу.

— Мам.

Она подняла голову. Глаза красные, мутные. Неужели снова эти капли? Или просто не спала?

— Ребекка, — её голос был чужим, скрипучим, как у старой куклы, у которой кончился завод. — Ты пришла.

— Я каждый день прихожу, мама.

— А мне казалось... — она замолчала, провела рукой по лицу, оставив на щеке грязный след от туши. — Мне казалось, что ты уехала. Как Оливер.

— Я не уехала. — Я опустилась на корточки рядом, но не касалась. Боялась, что если дотронусь — меня вырвет. Или я закричу. Или то и другое. — Сколько ты выпила?

— Немного. — Она смотрела на пустую бутылку. — Совсем немного. Я просто хотела...

— Что? — я сжала кулаки. — Что ты хотела?

Она не ответила. Всхлипнула.

Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

Потом встала, собрала таблетки — одну за одной, чувствуя, как они скользят по пальцам, холодные, чужие. Кинула их обратно в баночки. Убрала бутылку в мусорное ведро. Вытерла лужу на полу бумажными полотенцами — они сразу промокли, стали розовыми от разбавленного бренди.

Мать сидела на том же месте, не двигалась.

Я достала телефон. Набрала отца.

— Приезжай, — сказала я, когда он ответил. — Она опять.

— Двадцать минут.

— Хорошо.

Я сбросила вызов. Потом нашла номер врача — той женщины, которая вела мать в клинике. Нажала «вызов». Объяснила коротко, сухо, без лишних деталей. Сказала, что она смешала таблетки с алкоголем, что она не в себе, что ей нужна помощь.

— Мы заберём её, — ответила врач. — Часа через полтора.

— Спасибо.

Я повесила трубку.

Мать всё ещё сидела на полу. Я села рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки. Мы молчали. Холодильник гудел, где-то на улице лаяла собака. Я смотрела на её профиль — осунувшийся, с морщинами, которых раньше не замечала. Или не хотела замечать.

— Ты звонила Оливеру? — спросила она.

— Да.

— Он приедет?

— Да.

— Он всегда приезжает, — она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — А потом уезжает.

— Потому что ты не даёшь ему остаться.

Она не ответила.

Отец приехал через девятнадцать минут — я засекла по секундомеру в телефоне. Он был в рабочем костюме, без галстука, с красными глазами — будто сам не спал. Посмотрел на мать, потом на меня.

— Врачи будут через час, — сказала я.

— Я отвезу её сам. — Он подошёл к матери, протянул руку. — Софи, вставай.

— Не трогай меня.

— Софи.

— Я сказала — не трогай!

Она попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её запястья, поднял на ноги — легко, будто она ничего не весила. Она упиралась, но слабо — сил не было.

— Поедем, — сказал он. — Ты сама знаешь, что нужно.

— Ничего мне не нужно.

— Нужно.

Он повёл её к выходу. Она не смотрела на меня. Я осталась стоять на кухне, глядя на пустой проём двери.

Когда хлопнула входная дверь, я села на то место, где только что сидела мать. Пол был холодным, мокрым от воды, которой я вытирала бренди. Я смотрела на пустую стену, на трещину в обоях, на холодильник, который гудел и гудел.

Я не плакала. Слёзы не шли.

Через час я встала, выбросила мокрые бумажные полотенца в мусорное ведро — сверху на бутылку. Собрала оставшиеся таблетки, которые закатились под тумбу. Вымыла руки. Включила чайник.

Внутри было пусто. Не больно, не страшно — пусто.

На следующий день в школе я делала вид, что всё нормально. Джесс щебетала про бал, про платья, про то, что надо бы сходить в торговый центр. Я кивала, не слушая.

На большой перемене Стивен подошёл ко мне у шкафчика.

— Ты сегодня какая-то... не здесь, — сказал он.

— Я всегда не здесь.

Он не улыбнулся. Просто смотрел — спокойно, без давления.

— Твоя мать? — спросил он.

Я вздрогнула.

— Откуда ты... — начала я.

— Алекс сказал, — он пожал плечами. — Он заметил, что ты не спала, я спросил.

— Ему не стоило...

— Ему стоило, — перебил Стивен. — Ты не обязана нести это одна.

Я промолчала. Он не настаивал.

— Если хочешь поговорить — я в библиотеке после уроков, — сказал он и ушёл.

Я смотрела ему вслед.

В библиотеке было почти пусто. Только несколько человек за дальними столами, уткнувшихся в ноутбуки. Пахло старыми книгами, пылью и тишиной. Стивен сидел в углу, перед ним — гора учебников по биологии и химии. Он делал пометки цветными стикерами.

Я села рядом — не напротив, а через одно место. Не вторгалась.

— Ты не будешь ничего спрашивать? — сказала я.

— Нет, — он не поднял головы. — Ты сама расскажешь, если захочешь.

— А если не захочу?

— Тогда не расскажешь.

Я посмотрела на его профиль. Светлые волосы падали на лоб, пальцы уверенно выводили формулы. На столе — кружка с чёрным чаем, треснутая, старая. Он притащил её даже в школу. Рядом с ним было спокойно. Не так, как с Алексом — не расслабляюще, а скорее... надёжно. Как будто он мог удержать мир от падения, если бы тот накренился. Но он не пытался заглянуть мне в душу. Просто ждал.

— Почему ты пьёшь из этой кружки? — спросила я. — Она же разваливается.

— Так вкуснее, — ответил он, как всегда.

Я усмехнулась — первый раз за день.

— Ты странный.

— Я в курсе.

Мы помолчали. Я смотрела на его конспекты — аккуратные, почти каллиграфические. Он перерисовывал схемы от руки, будто верил, что если напишешь что-то достаточно красиво — оно запомнится само.

— Я подумала насчёт журналистики, — сказала я.

— Отец посоветовал?

— Да.

— Он умный мужчина.

— Иногда.

— Ты будешь хорошим журналистом, — Стивен наконец поднял голову. — Ты не боишься задавать неудобные вопросы.

— А ты не боишься резать людей?

— Боюсь. — Он улыбнулся — невесело. — Но я научусь.

Мы сидели так до звонка. Не говорили о главном. Но мне стало чуть легче.

***

Поздний вечер. В квартире темно — только свет от уличного фонаря падает на стол, на развёрнутый скетчбук. Я сижу на полу, прислонившись к дивану. Пряник рядом, положил голову мне на колени, сопит. Тёплый, тяжёлый, живой.

Я рисую. Не лицо, не портрет — просто линии. Чёрные, хаотичные, они пересекаются, ломаются, уходят в никуда. Потом я зачёркиваю их. Потом начинаю заново.

Я не могу перестать думать о том вечере. О баре. О том, как её голова упала мне на плечо, как она шептала «не уходи». О поцелуе. Коротком, невесомом — но таком, от которого внутри всё перевернулось. Месяц прошёл.

А потом она сказала: «Забудь».

Я тогда подумал — про поцелуй. А теперь не уверен. Может, она просила забыть весь вечер? Может, ей было стыдно, что она напилась и вырубилась? Или она помнит? Помнит и боится спросить?

Я не знаю. И не спрошу. Потому что если спрошу — она либо скажет «забудь» снова, либо скажет «помню», и мне придётся что-то с этим делать. А я не умею. Не умею быть рядом, когда меня хотят. Не умею верить, что не уйдут.

Лучше отстраниться. Не приближаться. Не делать больно.

Я кладу карандаш. Смотрю на рисунок — серый город, одинокие окна. На одном из окон — силуэт. Я нарисовал его не думая, а теперь не могу оторвать взгляд.

— Ты дурак, — говорю я Прянику.

Пряник вздыхает во сне.

— Знаю, — отвечаю я сам себе.

***

Через два дня в школе я заметила, что Зои не в духе. Она сидела в столовой, ковыряла вилкой салат, но не ела. Помада сегодня была не ярко-вишнёвой, а бледно-розовой — почти незаметной.

— Ты чего? — спросила я, садясь рядом.

— Ничего.

— Врёшь.

Она усмехнулась — криво, невесело.

— Кайл опять достал. После уроков подкараулил с дружками. Сказал, что я «нашла себе новых подружек — психованных». — Она передразнила его голос, и в этой пародии было столько горечи, что у меня заныло под рёбрами. — А я ответила, что даже психованные лучше него. Он толкнул меня плечом.

— Что? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Он тебя ударил?

— Не ударил. Просто... толкнул. — Она пожала плечами. — Но тут встрял Джон.

— Джон?

— Ага. — Зои посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то странное — не удивление, скорее... благодарность? — Он выскочил откуда-то, сказал Кайлу: «Отвали. Не при всех». И Кайл... отвалил. Представляешь? Рокс, который обычно делает вид, что никого не замечает, вдруг вступился.

— Может, ему надоело смотреть, как вся школа творит херню.

— Может, — Зои не стала спорить. — Он потом подошёл, спросил, не нужна ли помощь. Я сказала, что нет. Он кивнул и ушёл.

— И всё?

— И всё. — Она достала из кармана мятную жвачку, протянула мне. Я взяла, положила в рот, не жуя. — Странный он. Раньше я думала, что он просто мудак с папиными деньгами. А теперь... не знаю.

— Люди не меняются, — сказала я. — Они просто показывают другие стороны.

— Может, ты и права.

Она улыбнулась — на этот раз почти искренне. Потом достала помаду, подкрасилась, глядя в отражение в ложке.

— Идём, — сказала она. — А то опоздаем на историю, а Боу опять будет читать лекции.

— Он всегда читает лекции.

— Вот пусть их и читает без нас.

***

Я сидел в классе, рисовал на полях тетради. Не слушал. Боу что-то вещал про Вторую мировую, но его голос был просто фоном, как шум дождя за окном.

Бекс сидела через ряд. Я краем глаза видел её профиль — она смотрела в окно, на серое небо. Иногда она поворачивала голову, и наши взгляды встречались. На секунду. Я отводил глаза первым.

Я уже решил: не приближаться. Она заслуживает кого-то, кто не сломается в любой момент. Кого-то, кто не будет врать, даже когда не надо. Кого-то, у кого нет диагноза, который шепчет: «ты никчёмный, ты разрушишь всё, к чему прикоснёшься».

Стивен — нормальный. У него есть цель, он спокойный, он умеет слушать. Он не будет просыпаться в холодном поту, потому что ему приснилась мать с ремнём на шее. Он не будет срываться на ней из-за того, что таблетки делают его овощем. Он сможет дать ей то, чего я не могу — стабильность.

Правильно. Так правильнее.

Я сжал карандаш так, что грифель треснул.

— Фостер, вы слушаете? — голос Боу выдернул меня из мыслей.

— Да, мистер Боу. Вторая мировая. Все умерли. Я заплакал.

Класс засмеялся. Бекс не обернулась.

***

В пятницу вечером мы собрались в кафе — я, Алекс, Стивен, Джесс, Джон. Зои пришла позже, села с краю.

— Почти как нормальные люди, — сказала Джесс, отхлебнув свой латте с корицей.

— Мы не нормальные, — заметил Алекс.

— Поэтому «почти».

Джон сидел молча, вертел в пальцах салфетку. Заказал чай, не притронулся. Смотрел в окно, где зажигались гирлянды.

— Ты чего такой кислый? — спросила Зои.

— Устал, — ответил он.

— От чего?

— От всего.

Она не стала спрашивать дальше.

Ближе к закрытию кафе Алекс потянулся за курткой.

— Всё, я пошёл.

— Пошли к тебе, — сказала Джесс. — Тут же близко. Мы тихо, честно.

— У меня дома бардак.

— А у нас проблемы с совестью? — Стивен усмехнулся.

Алекс посмотрел на меня. Я пожала плечами — мол, решай сам.

— Ладно, — он вздохнул. — Но если Пряник начнёт на вас лаять — сами виноваты.

Мы вышли на улицу. Дышалось легко — мороз высушил воздух, и он не пах сыростью.

Квартира Алекса была тёплой и тесной. Пряник встретил нас лаем, потом обнюхал каждого и улёгся на диван, демонстративно заняв всё место.

— Он у вас главный, — заметила Зои.

— Он у нас босс, — поправил Алекс.

Мы расселись кто куда: Джесс и Стивен на диван. Пряник нехотя подвинулся. Зои на подоконник, я в кресло, Джон на пол, прислонившись к стене. Алекс остался стоять, прислонившись к кухонной стойке.

— Кофе? — спросил он.

— Да, — ответили все.

Он заварил. Разлил по кружкам — у каждого своя, с трещинами, с разными рисунками. Моя была с котом. Я заметила, что у Джона кружка с трещиной на ручке — как та, которую Алекс обычно пил сам.

— Ты гостям даёшь свою любимую? — я спросила.

— Ему понравилось, — Алекс кивнул на Джона. — В прошлый раз. Я не жадный.

— Ты жадный, — сказал Джон. — Но не до кружек.

Повисла тишина. Неловкая, но не враждебная.

— Рокс, — Зои обернулась к нему. — Ты почему вступился за меня тогда? С Кайлом.

Джон помолчал.

— Потому что он мудак. И потому что я устал смотреть, как мудаки делают вид, что им всё можно.

— А ты не мудак?

— Я тоже. Но я хотя бы не толкаю тех, кто слабее.

Зои посмотрела на него долго, будто проверяла. Потом кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Засчитано.

Атмосфера разрядилась. Джесс начала рассказывать о платье, которое присмотрела на бал. Стивен вставлял комментарии, Алекс иногда шутил. Джон молчал, но не казался чужим.

Я смотрела на них — всех пятерых — и думала: как странно, что мы здесь. Что мы вместе. Что мы не разбежались, как могли бы. Может, тайна, которая нас связала, оказалась слишком тяжёлой, чтобы нести её одному. Может, мы просто боимся, что если разбежимся — некому будет напомнить, что это было на самом деле. Или, наоборот, некому будет помочь забыть.

Алекс поймал мой взгляд. Улыбнулся — той самой улыбкой, которую я научилась читать как «я здесь, но меня здесь нет».

Я отвела глаза.

Снег пошёл неожиданно. Утром я выглянула в окно — и не поверила своим глазам. Белые хлопья кружились в воздухе, падали на асфальт, таяли, но не успевали исчезнуть, потому что их было слишком много.

В Сан-Франциско снег — событие. Люди выходили на улицу, фотографировали, дети лепили снеговиков из того, что успело нападать. Я стояла у окна школы, смотрела на парковку, где уже собралась толпа.

— Снег! — Джесс подбежала ко мне, схватила за руку. — Ты видела? Настоящий снег!

— Вижу, — я улыбнулась. Потому что улыбаться хотелось. Редко, но хотелось.

— Надо пойти гулять!

— Надо.

После уроков я написала Алексу: «Идём в парк. Снег».

Он ответил через десять минут: «Пряник уже на поводке».

Мы встретились у входа. Он был в своей чёрной куртке, в шапке, которую я видела у него в первый раз — старой, вязаной, с помпоном. Пряник носился вокруг, лаял на снежинки, пытался их поймать.

— Ты похож на деда, который не может усидеть дома, — сказала я.

— Ты похожа на ребёнка, который увидел снег первый раз в жизни.

— Я его и вижу первый раз в жизни. В Сан-Франциско — да.

— Тогда понятно. — Он усмехнулся. — Пошли, пока он не растаял.

Парк преобразился. Ветки деревьев припорошило, скамейки стали белыми, дорожки — скользкими. Людей было немного — все сидели по домам или в кафе, но нам это только на руку.

Мы прошли к арке — нашему месту. Снег залетал внутрь, кружился в воздухе, оседал на камнях.

— Помнишь? — спросила я.

— Помню, — он смотрел на стену, где кто-то нарисовал синего кита. — Здесь тихо. Даже снег не мешает.

Я вдруг легла в снег. На спину, раскинув руки. Снежинки падали на лицо, на губы, на закрытые глаза. Холодно. Хорошо.

— Ты с ума сошла? — Алекс навис надо мной. — Встань, замёрзнешь.

— А ты падай.

— Что?

— Падай, говорю.

Он помедлил. Потом рухнул рядом — неловко, загребая снег руками. Пряник тут же прыгнул на нас, облизывая лица.

— Это идиотизм, — сказал Алекс, лёжа на спине и глядя в серое небо.

— Это весело, — я повернула голову, посмотрела на него. Снежинки таяли на его ресницах, на синих волосах, на шраме над губой. — Когда ты последний раз валялся в снегу?

— В Чарльстоне. С тобой. — он устало выдохнул, выпуская облачко пара.

— И я. Родители возили в горы, но я боялась замёрзнуть.

— А сейчас не боишься?

— Сейчас мне всё равно.

Он повернул голову ко мне. Его глаза были близко — слишком близко. Я видела каждую крапинку в радужке, каждую трещинку на губах.

— Бекс, — сказал он тихо.

— Что?

— Холодно! — он протянул это так драматично, словно был Джеком из «Титаника». Его короткий смех резал слух — слишком живо, слишком коротко, слишком искренне. Просто слишком. Внутри что-то неприятно колыхнулось.

Мы встали, отряхнулись. Пряник носился вокруг, взбудораженный снегом.

— На бал идёшь? — спросил я.

— Джесс уговорила. Сказала, что если я не приду, она придёт ко мне домой и нарисует мне стрелки на глазах.

— Она бы сделала.

— Я знаю. Поэтому иду.

— С кем?

— С ней. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я не поняла. — А ты?

— Одна. Наверное.

— Стивен звал?

— Звал.

— И что?

— Я сказала «посмотрим».

Он кивнул. Не спросил почему.

Мы вышли из парка. Снег всё шёл, но уже мельче, редкими хлопьями. У его подъезда я остановилась.

— Завтра увидимся, — сказала я.

— Угу.

Я ушла. Не обернулась.

***

Зал украсили гирляндами, на окна нанесли искусственный снег — белые разводы, похожие на настоящие. Музыка играла не слишком громко, и в полумраке люди казались красивее, чем в жизни.

Я пришёл в чёрных джинсах и рубашке — Джесс сказала, что «так сойдёт». Она сама была в бирюзовом платье с открытыми плечами, волосы собраны в высокий пучок, блестят в свете софитов.

— Ты неотразим, Фостер, — сказала она, когда мы вошли.

— Я знаю.

Она засмеялась, схватила меня за руку и потащила к столикам.

— Не пей, — предупредила она. — Там в пунш наливали водку. Я видела.

— Я и не собирался.

Бекс я заметил сразу. Она стояла у стены, в чёрном простом платье, волосы распущены. В руке — стакан с соком. Она смотрела на танцующих, и её лицо было спокойным — не грустным, не весёлым, просто... отсутствующим.

Стивен подошёл к ней. Что-то сказал. Она кивнула.

— Они хорошо смотрятся вместе, да? — спросила Джесс, глядя туда же.

— Тебе кажется, — я взял стакан с соком, сделал глоток. Горько.

— Я не слепая, Фостер.

— И что?

— Ничего. Просто... если у тебя есть что сказать — скажи. Пока не поздно.

— Мне нечего говорить.

Она посмотрела на меня долго, прищурившись. Потом вздохнула.

— Ты идиот.

— Я в курсе.

Она ушла танцевать с каким-то парнем из параллельного класса. Я остался у стены.

Бекс и Стивен стояли молча. Не держались за руки, не смотрели друг на друга. Просто рядом. Этого достаточно. Может, в этом и есть всё.

Я смотрел на неё и думал: «Правильно. Он нормальный. У него есть шанс дать ей то, чего я не могу. Стабильность. Спокойствие. Нормальность. А я — вечный кризис. Сломанный телефон, который не заряжается».

Чувствовал, как внутри закипает что-то горькое и тёплое одновременно. Не ревность. Не зависть. Просто... осознание, что я мог бы стоять на его месте. Если бы не боялся. Если бы не был сломанным. Если бы умел верить, что останусь, а не сбегу, когда станет слишком хорошо.

Она повернула голову. Наши взгляды встретились.

Я отвёл глаза первым.

Каникулы начались, и город опустел. Люди разъехались кто куда — к родственникам, в горы, на пляжи, которые в декабре пусты и холодны. Я остался дома. Пряник обрадовался — больше времени на прогулки, больше корма, больше лежания на диване.

Бекс приходила почти каждый день. С кофе, с пончиками, без повода. Мы смотрели старое кино — она выбирала, я не спорил. Пряник храпел между нами, занимая всё свободное пространство.

— Может, включим что-то, где не убивают? — спросила она однажды.

— Ты же любишь документалки про маньяков.

— Устала. Хочу что-то, где все выживают.

— Тогда мультики.

— Давай.

Мы включили «Корпорацию монстров». Я не смотрел на экран — смотрел на неё. На её профиль, на веснушки, которые почему-то не исчезали даже в декабре, на шрам над бровью. Она иногда улыбалась — не мне, экрану.

— Просто... спасибо, что ты есть, — сказал я. — Даже когда я веду себя как мудак.

— Ты всегда ведёшь себя как мудак, — она не повернулась. — Это твоё очарование.

— Сомнительное очарование.

— Не спорь.

Мы замолчали. Пряник засопел громче.

Я чувствовал её тепло через разделяющие нас сантиметры. От неё пахло кофе и чем-то ещё — тем, что я не мог назвать, но что заставляло мои веки тяжелеть. С ней я мог закрыть глаза. С ней паника отступала, превращаясь в глухое, далёкое ворчание, которое я почти не слышал. Это пугало. Потому что если я привыкну к этому спокойствию — а потом она уйдёт — я сломаюсь. Окончательно.

Поэтому я не смотрел на неё слишком долго. Не приближался. Не позволял себе расслабиться до конца. Всё время держал внутри иголку. Маленькую, но острую — чтобы помнить, что я не имею права на это спокойствие. Что я его не заслужил.

В какой-то момент я хотел сказать ей правду. Про тот вечер в баре. Про поцелуй. Про то, что я помню каждую секунду. Но она смотрела на экран, на Салли и Майка, и улыбалась, и я не мог.

— Ты никого не звал на бал, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

— Нет.

— Почему?

— Не хотел.

Она не поверила, я видел. Но не спросила.

— Я тоже никого не звала, — сказала она. — Думала, что пойду одна. Но потом... Стивен подошёл. Предложил составить компанию. Я согласилась.

— Он хороший, — сказал я.

— Знаю.

— Вы были красивой парой.

— Мы не были парой, Алекс. Мы просто... стояли рядом.

Я кивнул.

Внутри что-то дрогнуло. Не надежда — скорее, сожаление.

Незадолго до рождества мы сидели на крыше её дома. Снег растаял, но было холодно. Ветер дул с океана, пробирал до костей, но мы стояли и смотрели на город. Гирлянды мигали, где-то вдалеке взрывались салюты.

— С наступающим, — сказал я.

— Ещё неделя.

— А я заранее. Вдруг забуду.

Она посмотрела на меня. В её глазах отражались огни.

— Ты ничего не забываешь, — сказала она. — Ты просто делаешь вид.

— А ты? — спросил я.

— Я тоже.

Мы разошлись когда уже было темно. Она осталась дома, а я... Я остался стоять, смотрел на закрытую дверь.

Потом достал телефон, открыл чат с ней. Написал: «Я помню всё. Каждую секунду. Тот вечер. Твои губы. Слова «не уходи». Я помню. А ты?»

Смотрел на экран. Палец замер над кнопкой «отправить».

И что ты ей скажешь? — спросил внутренний голос. — «Ты мне нужна, но я придурок»? «Ты заслуживаешь лучшего, а лучшее — это не я»? Она не поверит. Или поверит, и это будет ещё хуже.

А если она скажет «я тоже помню»? Что тогда? Побегу к ней? Буду счастлив? А потом накроет паника, и снова начну отстраняться, потому что не умею иначе. И сделаю ей больно. Как уже делал. Как делал всем, кто пытался приблизиться.

Потом я стёр сообщение. Убрал телефон.

Когда она рядом — внутри становится тихо. Не пустота, а тишина. Та самая, в которой можно дышать. Я чувствую, как не боюсь закрыть глаза, как тело расслабляется, как паника отступает. С ней я могу спать. Это ненормально. Это опасно. Это похоже на зависимость, только хуже — потому что она не таблетка, её нельзя принять и забыть. Она — человек. А люди уходят. Или их теряют.

Поэтому я отстраняюсь. Иголки наружу. «У меня режим», «Я устал», «Не сегодня». Она не верит, но и не проверяет. Уважает границы. Или просто устала их пробивать. Это к лучшему.

Новый год наступит через неделю. Ничего не изменится. Мы будем так же врать, так же молчать, так же бояться сделать первый шаг.

Но мы будем рядом. И в этом, наверное, и есть наша единственная правда.