Глава 16: Огоньки

Из образовательных займов и домиков на дереве мы все выбрали бы последнее.

Конец ноября выдался серым и мерзким, как характер Фостера, так что не удивительно, что он родился в этом месяце. Дожди то начинались, то затихали, оставляя после себя мокрый асфальт и тяжелое небо, которое давило на плечи. Я привыкла к этому. Привыкла просыпаться в темноте, идти в школу в темноте, возвращаться — снова в темноте. Мы живём в городе, где солнце бывает гостем, а не хозяином.

Но в последних числах ноября на столбах вдруг зажглись гирлянды. Сначала я подумала, что кто-то ошибся месяцем. Но нет — приближалось Рождество, и город торопился нарядиться, будто хотел обмануть себя, что скоро станет веселее, счастливее, живее. Не станет. В Сан-Франциско никогда не бывает по-настоящему что-либо. Только сырость и ветер, который выдувает последние мысли.

В школе тоже засуетились. На дверях появились приклеенные снежинки, в коридорах заговорили о зимнем бале. Кто-то уже обсуждал платья, кто-то — кого с кем позвать. Я слушала вполуха, делала вид, что мне всё равно.

Но это не так.

Мне не было всё равно. Просто я не знала, зачем идти на бал, если внутри — дыра. Такая же серая, как небо.

Алекс больше не ждал меня у шкафчика по утрам. Раньше он появлялся за пять минут до звонка, синяя макушка мелькала в толпе, и я знала — он рядом. Теперь он приходил за минуту, кидал короткое «привет» и шёл в класс. Не провожал, не заходил за кофе. Просто существовал параллельно.

— Ты теперь приходишь отдельно? — спросила я в какой-то вторник, когда мы столкнулись уже у двери.

Ол не взглянул на меня. Поправлял лямку рюкзака, смотрел в пол.

— У меня режим, — ответил он ровно. — Врач сказал высыпаться.

Я хотела сказать, что он и раньше ложился в десять, что дело не в режиме, что он просто... отстраняется. Но не сказала. Потому что если бы я спросила — он бы соврал. А я устала слушать ложь. Даже ту, которая называется «я в порядке».

Он не врал насчёт режима. Действительно стал ложиться раньше. Я знала — иногда мы переписывались вечером, и ровно в половине одиннадцатого он писал «спокойной ночи» и исчезал до утра. Но дело было не в этом. Он отстранялся не потому, что уставал. Он отстранялся, потому что... я не знала почему. И это бесило.

Но я не спрашивала.

Однажды на перемене я увидела его в конце коридора. Он сидел на подоконнике, положив на колени тёмно-синий скетчбук — тот самый, который я подарила на день рождения. Рисовал. Углём, чёрным, жёсткими штрихами. Я подошла тихо, чтобы не спугнуть. Он не услышал — или сделал вид. Его пальцы двигались быстро, уверенно, будто он рисовал всю жизнь, а не делал перерыв на несколько недель.

— Что это? — спросила я, садясь рядом.

Он не закрыл скетчбук. Просто отодвинул его чуть в сторону, чтобы я не видела. Но не захлопнул.

— Город, — ответил он. — Окна.

— Почему окна?

— Потому что в них свет. А за ними — люди, у которых, вероятно, всё нормально и они счастливы.

Я посмотрела на рисунок краем глаза. Серый, расплывчатый пейзаж, многоэтажки с одинокими жёлтыми квадратами. На одном из окон — едва различимый силуэт. Человек, который смотрит в ночь.

— Ты стал рисовать чаще, — заметила я.

— Скетчбук заканчивается, — он усмехнулся. — Ты хотела, чтобы я рисовал. Я рисую.

— Я не просила, чтобы ты прятал.

— Я не прячу. — Он закрыл скетчбук, но не убрал в рюкзак, оставил на коленях. — Просто... не готов показывать. Пока.

— А когда будешь готов?

Он пожал плечами. Не ответил.

Я не давила.

После школы Джесс умчалась на «встречу», как она это называла. Я знала, куда она ездит. Знала, потому что видела, как её машина сворачивает на Миссион-стрит, к клинике, где Алекс тоже бывал. Я не спрашивала. Джесс не рассказывала.

Но однажды я застала её в библиотеке. Она сидела за дальним столом, перед ней — раскрытый ежедневник, но она не писала. Она рисовала. Цветными карандашами — красный, жёлтый, зелёный. Круги. Квадраты. Беспорядочные линии.

— Это дневник настроения, — сказала она, заметив мой взгляд. — Терапевт посоветовал. Говорит, так легче отслеживать.

— И как, легче?

— Красных больше, — она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Но появляются жёлтые. Это уже прогресс.

Я села рядом.

— Ты не обязана это делать при мне.

— А я не делаю, — она закрыла ежедневник, убрала в сумку. — Я просто... пробую. Разные способы. Чтобы не сойти с ума.

— Сходим с ума вместе, — сказала я. — Компания веселее.

— Ты правда так думаешь?

— Нет. Но звучит хорошо.

Она засмеялась — на этот раз почти искренне.

***

Я ненавижу запах этого места. Дешёвый антисептик, который не маскирует, а только подчёркивает запах страха.

Я сижу в кресле, сжимаю подушку, которую даёт психолог — она говорит, что это помогает. Не помогает. Просто руки заняты, и я не могу оторвать себе ногти, которые и так уже в кровь.

— Как прошла неделя? — спрашивает она. Голос мягкий, спокойный. Её зовут доктор Лин, у неё тёплые карие глаза и седина в тёмных волосах. Она похожа на мою бабушку, которая умерла, когда мне было десять. Я не говорю ей этого.

— Нормально, — вру я.

— Джессика, мы договорились. Никакой лжи.

— Это не ложь. Это... неполная правда.

Она улыбается уголками губ.

— Хорошо. Тогда расскажите мне неполную правду.

Я молчу. Смотрю на свои руки — пальцы сжимают подушку, костяшки побелели.

— Мне снятся кошмары, — говорю я наконец. — Огонь. Я чувствую запах. Просыпаюсь в холодном поту.

— Что за огонь?

— Костёр. Большой. Я стою рядом, и он... он слишком горячий. Я боюсь, что он меня сожрёт.

— А кто-то ещё стоит рядом с вами?

Я вздрагиваю. Она не спрашивает про тело. Я такого не говорила, не дура ведь. Она спрашивает про чувства. Про то, что я вижу. Про то, что я чувствую.

— Да, — отвечаю я тихо. — Несколько человек. Мы все смотрим на огонь. И никто не говорит ни слова.

— Вы хотите что-то сказать?

— Хочу. Но если скажу — меня перестанут считать нормальной.

Она молчит. Не торопит.

— Вы не обязаны говорить мне всё, — напоминает она, как каждую неделю. — Но вы можете говорить то, что чувствуете.

— Я чувствую, что если расскажу правду — всё рассыплется. Я, моя семья, моя жизнь. Всё, что я строила.

— Иногда, чтобы построить что-то новое, нужно дать старому разрушиться.

— Это больно.

— Знаю.

Я не плачу. Я не плакала с той ночи. Слёзы застряли где-то глубоко, и я не знаю, как их выпустить. Может, если бы я заплакала, мне стало бы легче. Но я не могу.

— У вас есть хобби? — спрашивает она, чтобы сменить тему.

— Раньше был теннис, — я пожимаю плечами. — Сейчас... дневник настроения. Рисую цветные круги.

— Это тоже хобби.

— Это крик о помощи.

— Крик о помощи — это когда вы просите о помощи. А дневник — это способ. Способ выживать.

После сеанса я сижу в машине десять минут. Просто смотрю на лобовое стекло, на капли дождя, которые стекают по нему, как слёзы, которых у меня нет. Потом завожу двигатель.

В школьной библиотеке Стивен сидит за столом, окружённый горами учебников. Биология, химия, анатомия — книги с цветными картинками, которые меня пугают. Как можно резать людей и не бояться?

— Ты превращаешься в ботаника, — говорю я, плюхаясь на стул напротив.

— Я всегда был ботаником, — он не поднимает головы, делает пометки в конспекте. — Просто хорошо притворялся.

Он показывает мне тетрадь — аккуратные ряды терминов, схемы, выписанные от руки цветными ручками. Я завидую его усидчивости. Я не могу сосредоточиться даже на простом тексте. Словно мы какие-то теневые близнецы.

— Ты и в больницу будешь так ходить? С цветными стикерами?

Он поднимает голову, улыбается.

— Буду. И ты будешь мной гордиться.

— Я уже горжусь, придурок.

Он смеётся — тихо, чтобы библиотекарь не услышала. Я смотрю на его профиль: светлые волосы падают на лоб, на столе — кружка с чёрным чаем, треснутая, старая, но он пьёт только из неё. Притаскивает даже в школу на пару с термосом и выглядит как идиот.

— Почему ты не купишь новую? — спрашиваю я в сотый раз.

— Так вкуснее, — отвечает он в сотый раз.

Я закатываю глаза, но внутри разливается тепло. Он единственный, кто знает всё. И не ушёл. Не спрятался. Он просто взял и решил, что будет врачом. Спасать жизни.

— Ты правда хочешь этим заниматься? Видеть кровь, боль, смерть? — спрашиваю я.

— Хочу, — он говорит это так буднично, будто речь о погоде. — Наша мама — хирург. Она спасает жизни. Я хочу так же.

— Ты и так спасаешь, — говорю я тихо. — Меня, например.

Он не знает, что ответить. Просто смотрит на меня, и в его глазах — что-то, что я не умею называть. Может, усталость. Может, нежность.

— Ты будешь замечательным врачом, — говорю я. — Потому что ты умеешь слушать. А это главное.

Он убирает стикер в тетрадь.

— Я буду стараться.

***

В первую субботу декабря Зои создала чат на трохи: Я, Джессика и конечно же сама Зои. Она написала: «Девчонки, в кино. Ромком. Без этих ваших маньяков. В 15:00 у "Сентрал-сити". Опоздавших бросаем».

Джесс ответила первая: «Я за».

Я хотела отказаться. Но пальцы набрали: «Ладно».

Зои ждала у входа — в ярко-красном пальто, с помадой в тон, которая, казалось, светилась в сером декабрьском сумраке. Увидев нас, она улыбнулась и сунула в рот мятную жвачку.

— Вы опять с тёмными кругами, — констатировала она, протягивая нам по билету. — Поэтому мы идём на комедию. Слёзы от смеха считаются, от печали — нет.

В кинозале было тепло и пахло попкорном. Зои выбрала места в центре — «чтобы ничего не пропустить». Джесс села между нами, и я заметила, как она расслабила плечи. Впервые за долгое время.

Фильм оказался дурацким. Типичная история: он её не замечает, она в него влюблена, к финалу они целуются под дождём. Джесс плакала от смеха — надрывно, почти истерично. Зои хохотала в голос, не стесняясь. Я улыбалась уголками губ — и этого было достаточно.

После кино Зои потащила нас в новую кофейню на соседней улице — с венскими вафлями и огромными кружками, из которых невозможно было пить, не испачкавшись. Она заказала себе латте с карамелью и кусок шоколадного торта «на троих». Джесс взяла чёрный чай, я — американо.

— Вы какие-то... загруженные, — сказала Зои, размешивая пенку. — Я не знаю, что у вас случилось, но пока вы со мной — можете об этом не думать.

Джесс опустила взгляд.

— Спасибо, — сказала она тихо, чтобы я не услышала. Но я услышала.

— Не за что. — Зои пожала плечами, достала из сумочки помаду и подкрасилась, глядя в отражение ложки. — Я просто эгоистка — мне скучно одной.

Она не знает. Ни про Хэллоуин, ни про Джереми, ни про костёр. И это странным образом расслабляет. С ней не нужно врать о главном. Достаточно врать о пустяках — о том, что «всё нормально», что «просто устала», что «экзамены скоро». С ней легко, потому что она не задаёт лишних вопросов.

— Ты всегда носишь с собой помаду? — спросила я, глядя, как она аккуратно проводит по губам.

— Всегда. — Зои убрала её обратно. — Если выглядишь как королева — и ведёшь себя как королева.

— А если выглядишь как дерьмо?

— Тогда хотя бы губы яркие, — она усмехнулась. — Чтобы отвлекало.

Джесс засмеялась — на этот раз легче, почти без надрыва.

— Ты странная, — сказала она.

— Я знаю. — Зои достала из кармана пачку мятной жвачки, протянула нам. — Будите?

Мы взяли. Жевали, молчали, смотрели в окно на прохожих, которые торопились под гирляндами.

— Вы заметили, что Рождество уже близко? — спросила Зои. — Витрины горят, как ёлки.

— Ненавижу Рождество, — сказала я. Копируя Алекса.

— Потому что все делают вид, что счастливы?

Я уставилась на неё. Она ответила моими мыслями.

— Угадала? — она улыбнулась. — Я тоже ненавижу. Но фальшивые огни хотя бы красивые.

Она заказала ещё кофе и принялась рассказывать о парне, который пригласил её на бал — «слишком самоуверенный, но богатый, так что я подумаю». Джесс слушала, поддакивала, иногда комментировала. Я сидела и думала: как же странно — быть здесь, с ними, и не чувствовать себя преследуемой.

Когда мы вышли на улицу, уже стемнело. Гирлянды горели в полную силу — жёлтые, синие, красные. Зои достала помаду, подкрасилась в отражении витрины.

— В следующую субботу снова? — спросила она. — Я нашла новый фильм, там главный герой — чучело животных. Это звучит ужасно, но, говорят, смешно.

— Да, — сказала Джесс, и я кивнула.

Мы разошлись в разные стороны. Я смотрела, как Зои скрывается за поворотом, её красное пальто мелькает в толпе, и думала: она — чистый лист. На котором можно не писать правду. Просто рисовать цветные круги, как в дневнике Джесс.

И это спасает. Немного.

Я сидела в своей комнате, смотрела на гитару, которая пылилась в углу с начала учебного года. Струны давно расстроились, на корпусе осела пыль. Я взяла её в руки — тяжело, непривычно. Пальцы забыли, где какая струна.

Настроить удалось не сразу. Пришлось лезть в телефон, искать приложение-тюнер, крутить колки, пока звук не стал чистым. Я сыграла несколько аккордов — хрипло, фальшиво, пальцы болели. Но я не бросила.

Мать заглянула в комнату, когда я пыталась вспомнить «Wish You Were Here». Услышав музыку, она остановилась в дверях.

— Ты снова играешь? — спросила она. Голос — без осуждения, без удивления. Просто констатация.

— Пытаюсь, — ответила я, не поднимая головы.

— Я скучала по этому звуку.

Она не ушла. Стояла, слушала, как я перебираю струны, сбиваюсь, начинаю заново. Потом тихо закрыла дверь.

Я играла до тех пор, пока пальцы не заболели по-настоящему. Стёрла подушечки до красноты. Маленькая боль, которая отвлекала от большой.

По выходным, когда выдавался сухой день, я брала скейт и забирала Алекса в парк. Пряник бежал впереди, обнюхивал столбы, лаял на голубей. Алекс плёлся сзади, делая вид, что ему всё это в тягость. Но он приходил.

— Ты специально скрывал, что умеешь кататься? — спросила я, когда он в очередной раз ловко объехал меня на повороте.

— Ты не спрашивала, — ответил он, не глядя.

— Я спрашивала! В первый раз, когда увидела твой скейт!

— А, ну да, — он усмехнулся. — Я соврал.

— Ты всегда врёшь, Фостер.

— Это моя работа.

Но он показал, как правильно ставить ногу для поворота. Не касался — просто объяснял. Словами. Я слушала, делала, падала, вставала. Пряник подбегал, облизывал лицо, будто извинялся, что не может помочь.

— Не дай ему засохнуть, — сказал Алекс, когда мы сидели на лавочке, глядя, как Пряник носится за своей тенью. — Скейту. Если не кататься, забросишь. А потом жалко.

— Ты про скейт или про себя?

Он не ответил. Просто смотрел на пруд, где плавали утки.

Однажды вечером я поехала к отцу. Не потому, что была проблема. Просто так.

Он открыл дверь в растянутом свитере, в домашних тапках, с газетой в руках. Выглядел уставшим, но обрадовался. Я заметила — в глазах зажглось что-то тёплое.

— Ты сегодня без повода? — спросил он, пропуская меня внутрь.

— Повод — ты, — я скинула кеды, прошла на кухню. — Этого достаточно?

Он улыбнулся — той улыбкой, которая появляется у родителей, когда дети наконец вспоминают, что они есть.

Он заварил кофе — растворимый, потому что до сих пор не научился пользоваться кофемашиной, которую купил. Деньги есть, а технические знания на нуле. На стол поставил печенье — магазинное, в жёлтой упаковке. Я пила горький напиток и слушала его рассказы о работе, о новом деле, о том, что его клиент оказался мошенником, но он это доказал.

— Купил новую кофемашину, — сказал он, кивая на кухонный стол. — Не могу настроить. Инструкция на немецком.

— Ты же юрист. Разберись.

— Я юрист, а не техник.

Мы посмеялись. Легко, без надрыва.

— Ты думала, куда пойдёшь после школы? — спросил он, когда кофе кончился.

— Думала. Но все варианты кажутся чужими.

— Журналистика, — сказал он. — Пробовала думать в эту сторону?

Я уставилась на него.

— Я не умею писать, как журналисты.

— Ты умеешь задавать вопросы. Умеешь слушать. Умеешь замечать то, что другие пропускают. — Он отодвинул пустую кружку. — Это и есть журналистика.

— Ты серьёзно?

— А ты попробуй. Подашь документы — не понравится, переведёшься. — Он посмотрел на меня. — Жизнь одна, Бекс. Не трать её на то, что не приносит хотя бы искру интереса.

Я уехала поздно. В автобусе думала о его словах. Может, он прав. Может, я действительно умею замечать.

К десятым числам декабря в школе появилось объявление о зимнем бале. Джесс в восторге — тараторила о платьях, о причёсках, о том, что мы должны пойти все вместе. Стивен нейтрален — «если успею с подготовкой». Алекс — молчал. Я — не была уверена.

— Фостер, ты идёшь? — спросила Джесс, когда мы выходили из школы.

— А ты пойдёшь к психологу? — парировал он.

— Я уже хожу, — она не обиделась. — И это помогает. Немного.

— Ну вот. — Он сунул руки в карманы. — Я тоже уже иду. На бал, нет.

Он ушёл. Джесс вздохнула.

— Он выносимый, когда не хочет быть мудаком.

— Он всегда хочет быть мудаком, — сказала я. — Просто иногда устаёт.

На улицах зажгли гирлянды. Жёлтые, синие, красные — они висели на столбах, на деревьях, на витринах магазинов. Город преображался, становился чужим, почти игрушечным.

Мы с Алексом сидели под каменной аркой в парке — нашем месте. Пряник улёгся на сухие листья, положил голову мне на колени.

— Декабрь, — сказала я. — Скоро Рождество.

— Ненавижу Рождество, — ответил он.

— Почему?

— Потому что все делают вид, что счастливы. А я не умею притворяться так хорошо.

— Тогда не притворяйся. Просто будь.

Он не ответил. Я смотрела на гирлянды вдалеке — они мерцали, отражались в лужах, делали темноту не такой страшной.

— Отец сказал, что я могу попробовать журналистику, — сказала я.

— Попробуешь?

— Не знаю. Может быть.

— Ты бы хорошо писала. О том, что другим страшно сказать.

— Ты про что?

Он не глянул на меня.

— Про то, как выживают сломанные люди. Например, про нас.

Долгая пауза. Ветер доносил запах мокрого асфальта и далёких огней. Пряник вздохнул во сне.

— Ты так и будешь отстраняться? — спросила я тихо. — Или это временно?

Он молчал так долго, что я уже не ждала ответа.

— Временно, — наконец сказал он. — Просто... я учусь не ломать вещи, которые дороги.

— Я не вещь.

— Знаю. Поэтому и учусь.

Я хотела сказать что-то ещё. Спросить, почему он боится меня сломать. Но не спросила. Потому что боялась ответа.

— Пошли, — он встал, подал руку, помогая подняться. — Замёрз.

— Ты всегда мёрзнешь, когда не хочешь говорить о важном.

— Я всегда мёрзну. Это моё постоянное состояние.

Мы вышли из парка. Гирлянды мигали вдали. Пряник трусил впереди, виляя хвостом.

— Завтра снова покатаемся, — сказала я. — Научишь меня не падать.

— Не научу. Ты профессиональный падальщик.

— Тогда хотя бы падай со мной.

Он не ответил. Но уголок его губ дёрнулся — не улыбка, но что-то близкое.

Вечером того же дня я сидела на подоконнике, смотрела на гирлянды за окном и думала. О том, что впереди — экзамены, бал, Рождество, новый год. О том, что мы до сих пор живы. И это, наверное, что-то значит.

Я достала гитару — пальцы уже привыкли к струнам. Сыграла то, что пришло в голову. Не мелодию — просто звук. Он заполнил комнату, как тёплый воздух.

Мать не заглянула на этот раз. Но я знала, что она слушает. За стеной, в своей комнате, с книгой в руках, которую не читает. Мы обе делали вид, что всё нормально. Может, когда-нибудь это станет правдой.

Я отложила гитару, взяла телефон.

Написала Алексу: «Спокойной ночи, Принцесска».

Ответ не пришёл через минуту, и две. Даже через час.

Хорошо, значит подожду.