Глава 15: Баланс

«Я устал спасать других, но я хотя бы пытаюсь —

Может, кто-то однажды спасёт и меня».

Ed Sheeran — «Save Myself»

Утро понедельника встретило меня запахом дешёвого кофе из школьного автомата и тупой пульсацией в висках. Я не пила с субботы, но голова всё равно болела — то ли от недосыпа, то ли от того, что я пыталась вспомнить вечер в клубе и натыкалась на чёрную дыру. Шесть шотов, сказал Алекс. И падение со стула. Всё остальное — провал.

Я стояла у шкафчика, делала вид, что ищу тетрадь, и краем глаза следила за коридором. Алекс появился через минуту — синие волосы свежевыкрашены, под глазами круги поменьше, чем в прошлую неделю, но всё равно заметные. Он шёл не спеша, руки в карманах джинсов, и выглядел... нормально. То есть никак. Не улыбался, не хмурился. Просто существовал.

— Выглядишь как человек, который выспался, но жалеет об этом, — сказала я, когда он поравнялся.

— А ты — как человек, который не выспался и готов убить первого, кто спросит «как дела», — он привалился плечом к соседнему шкафчику. — Как дела?

— Садист.

— Я тренируюсь.

Я помолчала, перебирая в голове обрывки субботы. Музыка, барная стойка, его лицо слишком близко... и темнота. Потом больница, капельница, утро с отцом.

— Я в клубе ничего такого не вытворяла? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Не позорилась слишком сильно?

Алекс не глядел на меня. Его взгляд скользнул куда-то в сторону окна, где за стеклом серело ноябрьское небо.

— Ты упала со стула и отключилась, — сказал он ровно. — Всё остальное — не страшно.

— Ну и хорошо. — Я выдохнула, ощутив, как камень сваливается с плеч. — Забудем.

— Ты уже просила забыть. — Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не поняла. — Я помню.

— Что — помнишь?

— Что ты просила забыть. — Он отвернулся, прежде чем я успела спросить дальше. — Пошли, а то Боу снова устроит лекцию о пунктуальности.

Он пошёл вперёд, не дожидаясь ответа. Я смотрела на его спину и чувствовала, как между нами снова вырастает стена. Не та, из иголок и колкостей, а другая — из невысказанных слов, которые он уносил с собой.

— Ребекка! — Джесс подбежала, запыхавшаяся, с идеальной укладкой, которая, как я знала, стоила ей получаса каждое утро. — Ты как? Я так испугалась в субботу, когда ты вырубилась. Алекс сказал, что всё обошлось, но...

— Живучая, как таракан, — перебила я. — Серьёзно, всё нормально. Просто перебрала.

— Бывает, — Джесс кивнула, но её улыбка вышла натянутой. — Главное, что жива.

Она взяла меня под руку, и мы пошли в класс. Алекс уже сидел за своей партой, уткнувшись в телефон. Я села рядом — с того самого дня, когда он занял моё место, я так и не пересела обратно.

На доске объявлений в конце коридора я заметила лист, которого там не было в пятницу. Чёрно-белый, с фотографией. Я не могла разобрать текст, но изображение... Я остановилась.

— Ребекка? — Джесс потянула меня за рукав. — Ты чего?

— Ничего. Показалось.

Я не пошла смотреть. Не нужно было. Я и так знала, что там.

В середине недели я наткнулась на него случайно, когда возвращалась из столовой. Стивен и Джесс стояли у доски, Стивен держал в руке смятый лист. Я подошла ближе.

Фотография Джереми без щетины, в белой рубашке — наверное, с какого-то семейного торжества. Текст: «ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ. Джереми Майклс, 24 года. Был на вечеринке в Сан-Франциско 31 октября. Если у вас есть информация...»

Стивен молча скомкал лист, сунул в карман.

— Зачем ты это сделал? — спросила Джесс тихо.

— Чтобы никто не глазел, — ответил он. — Пошли.

Они ушли, не взглянув на меня. Я осталась стоять у пустой доски, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Кто-то заклеил объявление поверх, но я всё равно видела его — чёрно-белое лицо, которое мне снилось в кошмарах.

Вечером я листала соцсети, сама не зная зачем. В «Твиттере» наткнулась на репост: «Помогите найти! Его семья в отчаянии». Комментарии: «Он часто бывал у Роксов на вечеринках», «Слышал, он торговал чем-то», «Бедная мама». Я закрыла приложение, сжала телефон так, что побелели костяшки.

Отец включил новости — короткая заметка в конце выпуска. Ведущая сказала: «Полиция продолжает поиски 24-летнего Джереми Майклса, пропавшего в ночь на Хэллоуин. Если вы обладаете информацией, просьба...» Отец переключил канал на какой-то сериал.

— Не нравится мне это, — сказал он, не глядя на меня. — Пропадают люди.

— Может, он просто уехал, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Может быть.

Он не смотрел на меня. Я сидела с каменным лицом, чувствуя, как внутри пульсирует страх. Не за себя — за всех нас. Кто-то ведь мог видеть. Кто-то мог вспомнить.

На следующий день в школе раздавали бланки выбора предметов для выпускных экзаменов. Я вертела лист в руках, глядя на строчки: литература, история, математика, биология... Всё казалось таким далёким, ненужным.

— Ты что берёшь? — Стивен подошёл ко мне в пустом коридоре, когда я выходила из класса.

— Не знаю. — Я пожала плечами. — А ты?

— Биологию и химию. — Он говорил тихо, будто делился секретом. — Хочу в медицинский.

Я подняла бровь.

— Ты бы стал врачом?

— Кем-то, кто умеет помогать, — он посмотрел на меня, и в его серых глазах было что-то, от чего у меня замерло сердце. — Не просто смотреть. А помогать.

Я отвела взгляд. В горле пересохло.

— Это... правильно.

— Не знаю, правильно ли. — Он сунул бланк в рюкзак. — Но хотя бы есть цель. А у тебя?

— У меня цель — дожить до конца учебного года.

— Это не цель, Ребекка. Это выживание.

— А разница? — я усмехнулась. — Выживание — это когда слишком занят, чтобы умереть.

Он ничего не сказал. Просто стоял рядом, и в этой тишине было что-то почти тёплое.

В четверг в столовой к нам подсела Зои. Джесс куда-то исчезла — сказала, что у неё «встреча после школы», но я заметила, как она сжала сумочку и быстро вышла. Стивен не комментировал.

Зои наложила себе салата и принялась ковырять его вилкой, не поднимая глаз.

— Ты чего такая мрачная? — спросила я.

— Экзамены, — буркнула она. — И вообще.

В этот момент мимо прошёл Джон. Зои подняла голову.

— Рокс, ты обещал показать мне те конспекты!

Джон остановился, помедлил, потом сел за наш столик — нехотя, как будто его принудили.

— Принесу завтра, — сказал он, не глядя на неё.

— Не забудь.

Они переглянулись — коротко, но я заметила. Не как влюблённые. Как сообщники.

После уроков я поймала Зои у выхода.

— Ты и Джон... что между вами?

— Ничего, — она пожала плечами. — Просто я знаю, что он не такой мудак, каким притворяется. А он знает, что я не такая дура, какой кажусь. Это называется «взаимовыгодное невмешательство».

— То есть вы — подружки?

Зои усмехнулась.

— Можно и так сказать. Не все узы держатся на сексе.

Она ушла, оставив меня с вопросами. Я смотрела ей вслед и думала: что она имеет в виду? И что Джон скрывает?

***

Я сидел в приёмной, крутил в пальцах рецепт, который выписал психиатр. Те же таблетки, та же дозировка. Мы пробовали снижать — не пошло. Врач сказал: «Иногда нужно больше времени». Я не спорил.

Выходя из кабинета, я наткнулся взглядом на знакомую светлую макушку. Джесс сидела на пластиковом стуле, сжимая сумочку так, что побелели костяшки. Лицо бледное, под глазами синева, но она пыталась улыбнуться — выходило криво.

— Фостер? — она моргнула. — Ты тоже...

Я сел рядом.

— Давно. А ты?

— Первый раз. — Она говорила тихо, будто боялась, что кто-то услышит. — Решила, что если не выговорюсь кому-то чужому — взорвусь.

— Мы не будем обсуждать, зачем? — спросил я, глядя прямо перед собой на белую стену.

— Не будем.

— Если захочешь поговорить о... адаптации — могу посоветовать врача. Моя нормальная. Добрая, но без сюсюканий. Терпеть не могу, когда со мной сюсюкаются.

Джесс слабо улыбнулась.

— Спасибо.

Я встал, сунул рецепт в карман.

— Держись.

— Ты тоже.

Я вышел на улицу. Вдохнул сырой ноябрьский воздух. Джесс осталась сидеть в приёмной, и я знал, что она смотрит мне вслед. Не потому, что я интересен. А потому, что я — кто-то, кто тоже не спит ночами. Это узнаёшь сразу.

***

Мы со Стивеном зашли в кофейню после школы — Джесс уехала к врачу, Алекс отпросился под предлогом «дела». Я не спрашивала, какие. Он бы всё равно не ответил.

Стивен заказал чёрный чай, я — американо. Сидели у окна, смотрели, как по стеклу стекают капли дождя.

— Ты решила с экзаменами? — спросил он.

— Написала литературу, историю, английский. — Я вертела пустую салфетку. — Ещё не сдала бланк.

— Почему?

— Потому что не знаю, зачем мне это. — Я подняла голову, посмотрела на него. — Учиться, поступить, работать, умереть. Какой смысл?

Он помолчал. Достал из кружки пакетик с чаем, аккуратно положил на блюдце.

— Смысл в том, чтобы было что вспомнить, когда будешь старая и беззубая. Хотя бы пару хороших дней.

Он протянул руку через стол и накрыл мои пальцы своей ладонью. Не романтично, скорее утешающе. Я не отдёрнула.

— Ты не обязана всё решать сейчас, — сказал он тихо. — Но и застывать на месте — не вариант. Мы всё равно движемся. Можно в сторону света, можно в сторону пропасти. Я бы выбрал свет.

— А если пропасть красивее?

— Красивое не спасает от холода, Ребекка. — Он сжал мои пальцы чуть крепче. — А свет — греет.

Я не ответила. Смотрела на его руку — длинные пальцы, чистые ногти, никаких заусенцев. Не то что у меня.

— Ты поэтому хочешь в медицинский? — спросила я. — Чтобы греть?

Он улыбнулся — невесело, почти грустно.

— Может быть.

В выходные я пришла к Алексу с утра, как раньше. С кофе из круглосуточного, с пакетом пончиков, которые мы оба не любили, но покупали по привычке. Он сидел за столом, в старой футболке, с карандашом в руке. На столе — скетчбук. Когда он увидел меня, захлопнул его.

— Я не смотрю, — сказала я, ставя стаканчики. — Ты же знаешь.

— Знаю. — Он убрал скетчбук в ящик. — Привычка.

Мы пили кофе молча. Я ждала, что он начнёт шутить, но он молчал. Сидел, смотрел в окно, изредка отхлёбывал. Тишина давила.

— Пойдём в парк, — предложила я. — Пряник заскучал.

— Он всегда скучает. Это его постоянное состояние.

Но он встал, натянул куртку, и мы вышли.

Пряник носился по мокрым листьям, обнюхивал столбы, пытался съесть что-то несъедобное. Мы шли рядом, не касаясь.

— Ты стал меньше шутить, — сказала я. — Я скучаю по дурацким шуткам.

— Дурацкие шутки были маской. — Он смотрел на Пряника, не на меня. — Без маски я просто... усталый парень с синими волосами.

— Мне нравился тот, кто под маской.

Он остановился. Пряник подбежал, ткнулся носом в ладонь, но Алекс не гладил его.

— Может, тебе просто нравилась ложь, — сказал он тихо.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Я сделала шаг к нему, протянула руку — коснуться его пальцев, холодных, дрожащих. Он отстранился.

— Не надо. Я не сломаюсь. Просто не могу сейчас... играть в «всё нормально».

— Я не предлагаю играть.

— Тогда что ты предлагаешь? — он поднял голову, и в его глазах была такая усталость, что у меня заныло под рёбрами.

— Не знаю, — честно ответила я.

Он кивнул, подозвал Пряника и пошёл к выходу из парка. Я осталась стоять на дорожке, чувствуя, как капли дождя падают на лицо.

У двери его квартиры он не попрощался. Просто открыл замок, впустил Пряника и закрыл дверь перед моим носом. Я стояла на лестничной клетке, сжимая пустой стаканчик, и слушала, как за дверью он говорит собаке:

— Иди сюда, дурак. Никто тебя не бросит.

Я ушла.

Дома сидела на подоконнике, смотрела на город, где зажигались жёлтые окна. Внутри пульсировали слова, которые я не могла сказать.

Я лгунья. Сначала про аварию, потом про то, что «в порядке». Я требую от Алекса честности, а сама вру даже себе — что меня не тошнит от запаха кофе, потому что он напоминает ту ночь. Что я не хочу, чтобы Джереми был жив. Что я не чувствую облегчения от того, что он мёртв. Чудовище? Может быть.

Алекс выбрал жить. Не для себя — для Пряника. Для меня? Не знаю. Но когда я думаю, что он мог бы... уйти... я боюсь не его смерти. Я боюсь, что не узнаю его последних слов. В документалках всегда цитируют предсмертные записки. А если он не оставит записки? Если просто исчезнет? Я буду знать, что он был, но не буду знать, что он думал в последний момент. Это разобьёт меня сильнее, чем всё остальное.

Мы с Алексом то близко, то далеко. Как качели. Я боюсь, что однажды он устанет качаться. И просто... выпрыгнет.

Джесс ходит к психологу. Думает, что мы не знаем. Но я рада. Хоть кто-то из нас делает правильно. Даже если по неправильной причине.

Стивен хочет быть врачом. Спасать жизни. А мы уже одну... не спасли. Уничтожили. И он рядом со мной, хотя знает. Может, он пытается спасти меня, чтобы искупить то, что не спас его.

Джон и Зои — как два человека в одном тонущем корабле. Не поймёшь — тонут или спасаются.

Я встала, надела куртку и вышла на улицу. Ноги сами принесли меня на крышу моего дома — не нашего, отец теперь жил отдельно, но я помнила, как в детстве лазила сюда через чердачное окно.

Внизу горели фонари, машины шуршали по мокрому асфальту. Город жил своей жизнью, не зная, что пять человек в нём носят тайну, которая может их похоронить.

— Я искал тебя.

Я обернулась. Алекс стоял на лестнице, ведущей на крышу, — запыхавшийся, в той же куртке, что и днём.

— Решила полетать без крыльев? — он поднялся, подошёл ближе, но не встал рядом. Остановился в двух шагах.

— Не раньше тебя, Принцесска.

Он усмехнулся — первый раз за день.

— Не остри. Я всё равно умру от твоих шуток раньше, чем от панических атак.

— Это была не шутка, — я посмотрела на него. — Это была констатация факта.

Он вздохнул, прошёл мимо меня к краю крыши, но не близко к парапету, а так, чтобы видеть небо. Я подошла следом.

— Как ты меня нашёл?

— Ты не отвечала на сообщения. Я позвонил — молчишь. Пошёл к тебе домой, твоя мать с порога сказала, что ты вышла. Я догадался.

— Догадался?

— Ты говорила, что в детстве пряталась здесь, когда родители ссорились. — Он повернулся ко мне. — Я запоминаю.

Я не знала, что сказать. Просто стояла рядом, чувствуя холод ветра и его тепло — не касаясь, но близко.

— Я не просила тебя приходить, — сказала я.

— Ты никогда не просишь. — Он посмотрел на небо, где за тучами прятались звёзды. — Но я всё равно прихожу.

Повисла долгая пауза. Тишина, казалось, вновь смягчалась, сглаживая острые углы отстранённости.

— Я помню, что мне было не страшно, — сказала я тихо. — Рядом с тобой. Спасибо.

Алекс не повернулся. Но я заметила, как дрогнули его пальцы, зажатые в карманах куртки.

— Не за что, — ответил он так тихо, что я едва расслышала.

Мы постояли ещё минуту. Потом я сказала:

— Пойдём. Холодно.

— Всегда холодно. — Он развернулся и пошёл к выходу. — Но если ты заболнншь, твой отец заставит меня на тебе жениться. Не хочу.

— Ты бы не потянул. Я слишком дорого стою.

— В смысле, затратно понервничать.

Мы спустились с крыши и вышли на улицу. Дождь кончился, асфальт блестел под фонарями. Я шла не к дому, не к заднему дворику, а в другую сторону — к парку, потом к мосту.

— Куда мы идём? — спросил Алекс, когда мы свернули с дорожки.

— Увидишь.

Под мостом была арка — старая, каменная, поросшая мхом. Заброшенный, похожий на тот, что есть в центральном парке Нью-Йорка, где слишком оживлённо, а здесь — тихо, пусто, заброшенно. Может, потому что деревья здесь не растут нормально, цветы не цветут, да и далеко от входа в парк. Внутри кто-то рисовал граффити: чёрные птицы, синий кит, чьи-то имена, выцарапанные на камне. Пахло сыростью и тишиной. Я любила это место, когда хотела спрятаться.

— Я сюда приходила, когда хотела исчезнуть, — сказала я, оглядывая стены. — Думала, что если никто не знает, где я, то и проблем нет. Глупо.

Алекс прошёл в глубь арки, провёл пальцем по рисунку — синему киту.

— Здесь правда... спокойно. Как будто мир застрял снаружи.

— Я никого из вас не хочу терять. Даже Зои. Даже Джона. — Я прислонилась к стене, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь куртку. — Странно, да?

— Нет, ты просто смотришь теперь иначе. Люди не меняются. — Он убрал руку от стены. — Но меняются их действия. И то, как мы их видим.

— Ты не изменился, — сказала я. — Ты просто перестал прятаться.

Он усмехнулся — невесело.

— А ты?

Я не ответила. Смотрела на синего кита, нарисованного на стене.

— Это ты? — спросила я.

— Нет, — он покачал головой. — Но мог бы. Может, в следующей жизни.

Мы сели на выступ у стены под аркой. В темноте зажигались редкие фонари, их свет почти не доходил сюда.

— Спасибо, что привела сюда, — сказал Алекс.

— Ты первый, кто здесь со мной.

Он не ответил. Мы сидели рядом, не касаясь. Я смотрела на огни города, мерцающие сквозь ветви, на серое небо, которое рассекал самолёт, устремляясь в закат. И думала: мы живы. И это единственное, что нас всех объединяет. Пока.

— Алекс, — позвала я.

— М-м?

— Ты когда-нибудь думал о том, что мы... что это не закончится? — я не смотрела на него, боялась увидеть ответ в глазах.

— Всё заканчивается, — сказал он тихо. — Даже кошмары. Особенно кошмары.

— А если нет?

— Тогда будем жить в сером. — Он повернулся ко мне, и в полумраке его глаза казались почти чёрными. — Серый — это не чёрный и не белый. В нём можно дышать.

Я кивнула. Не знала, что ещё сказать.

Где-то над головой пролетел самолёт — гул мотора, потом тишина.

— Нам пора, — сказал Алекс, поднимаясь.

Я встала следом. Мы вышли из-под арки, прошли через парк к его дому. У подъезда он остановился.

— Завтра увидимся?

— Завтра, — ответила я.

Он ушёл, не обернувшись. Я стояла, смотрела на закрытую дверь и думала: сколько ещё таких вечеров у нас будет? И хватит ли нам тишины, чтобы не сойти с ума?

Телефон завибрировал. Сообщение от отца: «Ты дома?»

Я ответила: «Иду».

Мать написала: «Не забудь купить хлеб». Я не ответила.

Стивен прислал: «Ты сегодня была сама не своя. Если хочешь поговорить — я рядом». Я удалила сообщение, не прочитав до конца.

Алекс написал через пять минут: «Пряник уснул на моих ногах. Не могу встать. Ты была права — я не умею отказывать собакам».

«Ты не умеешь отказывать никому, кроме себя», — ответила я.

«Это комплимент?»

«Это наблюдение».

«Не натвори глупостей до завтра, Кактус».

«Не умри до завтра, Принцесска».

Я убрала телефон, вернулась к себе. В комнате было темно, только свет фонарей падал на стену жёлтыми прямоугольниками. Я легла, закрыла глаза и не провалилась в сон. Просто устала.

Внутри пульсировало: «Мы живы. И это единственное, что нас объединяет. Пока».

Я повторила эти слова, как молитву, и уснула.